Вспомнилось

Для литературной игры Светлой Ночки  «Этюды 8», этюд №53 «Вспомнилось» http://proza.ru/2026/07/08/314


Прочитала я у Маргариты Буйновой про коромысло http://proza.ru/2026/11/08/1010
Она ещё и картиночку такую милую нашла: красна девица, нарядная, розовощёкая, улыбается, коромысло по плечам раскидала…

А я вот так и не освоила это искусство, когда бывала в деревне в детстве и юности. Мне проще было в руках воду принести. Пробовала носить вёдра, как наши бабушки-дедушки, но никак: коромысло давило на плечи, больно до невыносимости! Не представляю, как с ним ещё улыбать можно было? И это ещё с пустыми вёдрами. А они, паразиты, когда полные, всё норовили посильнее раскачаться при ходьбе да и свалить меня с тропинки в крапиву.

Недалеко от нашего дома было два колодца.
К одному ходили изредка. Он назывался «под школой». Идти к нему нужно было сначала через дорогу, на территорию школы. Это двухэтажное здание, бывшая барская усадьба: первый этаж кирпичный, второй — деревянный. Миновав школу, нужно было по довольно крутой тропинке спуститься вниз, к речке. Там, в низинном сумраке, среди тополей, ракиты, зарослей дикой малины, крапивы и огромных листьев лопуха, стоял небольшой, чуть выше уровня земли, колодец. Неглубокий — сквозь толщу воды было хорошо видно его песчаное дно и фонтанчики родников. Особенно там было хорошо в жаркий летний день — свежо, сыро, прохладно. А какая вода вкусная была в этих родниках! Чуть сладковатая, холодно-ледяная. Можно было пить прямо с ладони или, что мы чаще всего и делали, из природного стаканчика. Сорвём лист мать-и-мачехи, скрутим из него кулёк-фунтик — и готово! Пить воду из такого стаканчика — одно удовольствие!

К другому колодцу за водой ходило полдеревни. Он был тоже у реки, но спуск к нему от песчаной дороги пологий. Немного пройти в низинку — и вот он, журавлиной слегой возвышается. «Обчественное» ведро, закреплённое на конце слеги, покачиваясь и погромыхивая помятыми боками, опускалось во тьму колодца. Достигнув поверхности воды, оно опрокидывалось набок и жадно набирало студёную влагу, постепенно уходя под воду. Тогда его и поднимали. Потом переливали воду в свои вёдра. А там кто на коромысле, а кто в руках, поднимались с ней по тропинке к дороге.

Обязанность носить воду на нужды семьи лежала на дедушке. Он был худощавый, жилистый, в неизменном сером рабочем халате поверх рубашки и галифе. На ногах — в сухую погоду комнатные тапки с завязками из шнурков (их пришивала бабушка или сам дед, чтобы тапки не терялись с ноги), в дождливый день — галоши, точнее «чуни» (представьте резиновые сапоги с отрезанными голенищами).

Вёдра у нас были оцинкованные, цилиндрические, литров на десять-двенадцать. Они, как было принято по всей деревне, во все сезоны, кроме зимы, стояли на улице: к стене дома была приколочена высокая лавка, на ней и стояли вёдра с водой, прикрытые деревянными дощечками-кружками. У нас таких вёдер было шесть. Как раз на три ходки «на колодец». Дед брал пустые вёдра в руки, коромысло — на плечо и бодро спускался вниз.

Обратно путь был не таким лёгким: пусть небольшой, но подъём, да вёдра, полные воды. К тому же они колыхались при ходьбе, что очень осложняло дорогу к дому. Дед поудобнее прилаживал коромысло в одному ему известную впадинку на плече, слегка сгибал ноги в коленях, делал несколько шагов, добиваясь малоподвижности вёдер. И начинал восхождение.

Физически он был очень крепкий: среднего роста, с сильными, мускулистыми руками. Мускулы он наработал себе в пекарне, где до войны и после работал пекарем. Приходилось смолоду таскать тяжёлые мешки с мукой, вручную месить тесто, вытаскивать из печи чугунные формы с хлебом. Никакие спортзалы такую подготовку не дали бы.

В войну, как говорил дед, он кашеварил. В сорок первом призван, в сорок пятом демобилизован. Больше мы ничего и не знали, он не рассказывал. Плакал только горько, когда пел своим особым образом: «Уходи-или в поход партиза-аяны…». Ну, что же, кашевар на фронте — важная боевая единица, без него солдату воевать «кисло». Это тоже дедово словцо.

Дед уже умер, когда в интернете стали появляться документы о фронтовиках. И однажды я вбила в поисковую строку его фамилию. И только тогда узнала правду. Согласно выписке из приказа от 13 июня 1945 года, пулемётчик зенитно-пулемётной роты красноармеец Лобцов Фёдор Дмитриевич награждался медалью «За боевые заслуги»: «…участвуя в боях, показал себя смелым и решительным воином: пулемётный расчёт, в составе которого он выполнял обязанности, имеет на счету три сбитых самолёта противника».
Три сбитых самолёта. И цифры фонда, описи Архива ЦАМО…

О чём это я? А, да! Коромысло я так и не освоила. Не то, что девица-краса с картинки.