В созвездии простобарана 12

Глава двенадцатая. Жизнь после точки
— Михаил Андреевич…

Врач остановился, подыскивая слова.

Мишка никогда прежде не замечал, какая огромная разница существует между паузой в разговоре и паузой в ожидании приговора.

Первая ничего не стоит.

Вторая может продолжаться одну секунду, а отнять у человека несколько лет жизни.

— Операция закончена, — сказал врач. — Нам удалось выполнить основную задачу.

Мишка схватился за спинку стула.

— Она жива?

— Да.

— А ребёнок?

— Сердцебиение сохраняется. Акушеры наблюдают. Но состояние вашей жены ещё тяжёлое. Ближайшие сутки очень важны.

Мишка кивнул.

Потом зачем-то спросил:

— А она проснулась?

— Пока нет. Её переводят в реанимацию.

Врач положил ему руку на плечо.

— Мы сделали всё, что могли. Теперь потребуется время.

Мишка хотел сказать спасибо.

Хотел спросить ещё тысячу вещей.

Хотел обнять этого усталого человека, который несколько часов подряд занимался тем, чего Мишка никогда не сумел бы сделать ни за какие деньги.

Но вместо этого произнёс:

— А можно я возле неё посижу?

— Пока нельзя. Позже вас позовут.

Врач ушёл.

Мишка остался в коридоре.

Он смотрел на закрытую дверь.

Она жива.

Всего два слова.

Ни формул.

Ни созвездий.

Ни сложных графиков.

И никогда ещё никакая информация не казалась ему столь прекрасной.

Через час приехал Лёшка.

Он появился с огромным букетом цветов, который выглядел так, словно предназначался для открытия памятника.

— Ну что?!

— Жива.

Лёшка остановился.

Поставил букет на ближайший стул.

Сел рядом.

И вдруг закрыл лицо ладонями.

Мишка посмотрел на него.

— Лёш…

— Не трогай меня, — пробормотал Климов. — Я сейчас приду в себя.

Они молчали.

Потом Лёшка вытер глаза рукавом дорогого пиджака.

— Господи, Мишань. Я за эти дни столько денег заработал, столько потерял, столько людей обзвонил… А сейчас выясняется, что мне вообще ничего не надо.

Он посмотрел на букет.

— Дурак. Цветов притащил. Куда их теперь девать?

— Домой отвезёшь.

— Кому?

— Жене.

Лёшка хмыкнул.

— Она спросит, что я натворил.

Они оба засмеялись.

Впервые за несколько дней Мишка смеялся не потому, что боялся заплакать.

Позднее приехал Павел Маркович Вайнштейн.

Он долго расспрашивал о состоянии Лены.

Потом сел рядом с Мишкой и достал из портфеля бутерброд.

— Ешьте.

— Не хочу.

— Михаил, за последние годы вы успели сделать несколько весьма спорных открытий, но закон сохранения энергии пока никто не отменял.

Мишка послушно откусил.

— Павел Маркович…

— Что?

— Я ведь всё понял.

Математик насторожился.

— Это опасная фраза. Обычно после неё человек перестаёт слушать окружающих.

— Нет, правда.

Мишка достал блокнот.

Показал восьмую точку.

Рассказал о дополнительных движениях, о старых подписях, о биографиях людей, которые не укладывались в его таблицы.

Вайнштейн слушал внимательно.

Потом спросил:

— И к какому выводу вы пришли?

Мишка задумался.

— Что я неправильно понимал свою систему. Я считал, что крайние точки определяют судьбу.

— А теперь?

— Теперь думаю, что они только обозначают возможные повороты.

— Допустим.

— А восьмая точка…

Он остановился.

— Что восьмая?

— Не знаю.

Вайнштейн улыбнулся.

— Наконец-то!

— Что?

— Наконец-то вы произнесли самую разумную фразу за всё время нашего знакомства.

Мишка посмотрел на него.

— Но я хочу понять.

— Вот и прекрасно. Только теперь у вас есть возможность заниматься этим без необходимости доказывать, что вы непременно правы.

Математик вернул блокнот.

— И ещё, Михаил. Не превращайте вчерашнюю операцию в доказательство своей теории. Вашу жену оперировали врачи. Люди, которые учились много лет и работали руками, а не звёздами.

Мишка опустил глаза.

— Я знаю.

— Вот и хорошо.

Вайнштейн помолчал.

— А если хотите лично мне доказать, что ваша восьмая точка существует, начните с того, чтобы нормально поесть и хотя бы сегодня поспать.

Лена пришла в сознание на следующий день.

Мишка узнал об этом от молодой медсестры, которая вышла из отделения и спросила:

— Кто здесь Баранов?

Он вскочил так резко, что уронил стул.

— Я!

— Ваша жена проснулась.

Мишка замер.

— И что?

Медсестра посмотрела на него с удивлением.

— Как что? Разговаривать пытается.

— Что говорит?

— Вас зовёт.

Он не помнил, как оказался возле палаты.

Позднее ему казалось, что он бежал.

На самом деле шёл очень медленно, держась за стену.

Лена лежала под белой простынёй.

Лицо было бледное.

Волосы убраны.

Глаза полузакрыты.

Он подошёл.

Она посмотрела на него.

И прошептала:

— Миша…

— Я здесь.

Лена попыталась улыбнуться.

— Ну что… живой?

Он кивнул.

Она чуть заметно повернула голову.

— А я?

Мишка засмеялся.

Потом заплакал.

Она с трудом подняла пальцы.

— Ну… не реви.

Он осторожно взял её руку.

Лена закрыла глаза.

Потом прошептала:

— Я ведь говорила… не надо всё заранее…

Он наклонился ближе.

— Что?

— Вычислять…

И снова уснула.

Выздоровление оказалось совсем не похожим на счастливый конец из кино.

В кино человек открывает глаза, улыбается, потом встаёт с кровати, обнимает родственников и под красивую музыку отправляется навстречу новой жизни.

В действительности всё происходило медленно.

У Лены болела голова.

Она быстро уставала.

Иногда путала слова.

Левая рука слушалась хуже правой.

Одни дни приносили улучшение.

Другие — разочарование.

Врачи говорили о реабилитации, повторных обследованиях и необходимости терпения.

А терпение было именно тем качеством, которым Мишка никогда особенно не отличался.

Он хотел, чтобы Лена выздоровела немедленно.

Желательно к четвергу.

Лена, узнав об этом, сказала:

— Миша, ты что, с болезнью договорился?

— Нет.

— Тогда не торопи. Она, может быть, тоже человек занятый.

Он улыбнулся.

— Ты невозможная.

— Зато живая.

И это был самый убедительный её аргумент.

Через три недели Мишке разрешили привезти альбом и карандаши.

Лена захотела рисовать.

Он положил перед ней лист.

Она взяла карандаш правой рукой.

Попробовала провести линию.

Линия вышла неровной.

Лена нахмурилась.

Попробовала ещё раз.

Потом отложила карандаш.

— Не получается.

Мишка сел рядом.

— Получится.

— Когда?

— Не знаю.

Она взглянула на него.

— Ты всё чаще это говоришь.

— Привыкаю.

Лена взяла карандаш снова.

Нарисовала маленькую кривую линию.

Потом ещё одну.

Через несколько минут на бумаге появился кот.

Не очень похожий на Мусю.

С короткими лапами, огромными ушами и хвостом, торчавшим в совершенно неподобающем направлении.

Лена посмотрела на рисунок.

— Господи. Это что?

Мишка наклонился.

— Кот.

— Я думала, ты скажешь — трамвай.

Он засмеялся.

— Очень хороший кот.

— Не ври.

Лена внимательно изучила результат.

— Знаешь, пожалуй, назову его Баранов.

— Почему?

— Потому что тоже совершенно непонятно, как он собирается жить дальше.

Она рассмеялась.

Мишка смеялся вместе с ней.

А потом осторожно забрал рисунок.

И положил в портфель.

Это была первая работа Лены после операции.

Для него она стоила дороже всех картин, которые когда-либо проходили через аукционы.

Самуил Абрамович приехал навестить Лену с огромной коробкой конфет.

— Елена Сергеевна, — объявил он торжественно, — хочу сообщить, что ваш муж наконец стал человеком.

— В каком смысле?

— Раньше он приходил ко мне с вопросами, на которые никто не мог ответить. А теперь приходит и спрашивает, где купить хорошие яблоки.

Лена улыбнулась.

— Прогресс.

Гольдберг сел.

— И ещё. Он уволился из своей конторы.

Лена посмотрела на Мишку.

— Правда?

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

Она задумалась.

— А деньги?

— Деньги есть.

— А потом?

— Потом придумаем.

Лена долго смотрела на него.

Потом сказала:

— Ну надо же. Мой муж наконец научился жить без плана.

Гольдберг поднял палец.

— Вот! Именно это я ему тридцать лет пытался объяснить.

— Вы его знаете всего несколько лет, — заметил Мишка.

— Не придирайся к цифрам. Я сейчас говорю о вечном.

Однажды Лена попросила принести ей старую свадебную фотографию.

Мишка привёз альбом.

Они долго рассматривали снимки.

Вот Лёшка произносит тост.

Вот Светлана спорит с официантом.

Вот Павел Маркович в какой-то момент начинает объяснять соседу по столу, почему вероятность семейного счастья не зависит от количества выпитого шампанского.

А вот они вдвоём.

Мишка и Лена.

Она — в белом платье.

Он — в сером костюме.

Счастливые.

Ничего не знающие.

Лена долго смотрела на фотографию.

Потом спросила:

— Миш, а если бы тебе тогда сказали, что всё так получится, ты бы всё равно на мне женился?

Он не сразу ответил.

— Да.

— Даже зная про больницу?

— Да.

— И про всё остальное?

— Да.

Лена улыбнулась.

— А я бы ещё подумала.

Мишка посмотрел на неё.

Она засмеялась.

— Ну конечно, пошла бы! Только сначала попросила бы тебя не покупать тот ужасный серый костюм.

Он улыбнулся.

Потом серьёзно сказал:

— Лен, я бы всё равно выбрал тебя.

Она взяла его руку.

— Вот и хорошо.

В конце лета врачи сообщили, что состояние Лены стало достаточно стабильным, чтобы продолжать восстановление дома под наблюдением специалистов.

Беременность требовала особого контроля.

Риски оставались.

Но появилась осторожная надежда.

Мишка забрал Лену из больницы в солнечный день.

Она шла медленно.

Держалась за его руку.

На ступеньках остановилась.

Посмотрела на улицу.

Вдохнула воздух.

— Господи, как пахнет!

— Чем?

— Всем.

Она улыбнулась.

— Деревьями, машинами, пылью. Даже бензин приятно пахнет.

Мишка рассмеялся.

— Ты неисправима.

— Нет. Исправима. Мне справку дали.

Они дошли до машины.

Лена села.

Посмотрела на мужа.

— Миша, а давай не домой.

— Куда?

— На дачу.

— Ты устала.

— Немного.

— Врачи сказали…

— Миша!

Он замолчал.

Она улыбнулась.

— На часик. Я просто хочу посмотреть на небо.

На даче всё осталось почти таким же, как в его детстве.

Сарай.

Старая яблоня.

Забор, который отец так и не покрасил.

И перевёрнутая лодка.

Она немного просела в землю.

Доски потемнели.

В одном месте образовалась трещина.

Мишка подошёл к ней.

Провёл рукой по шероховатому дереву.

Лена остановилась рядом.

— Это она?

— Она.

— Твоя космическая станция?

— Да.

Лена улыбнулась.

— Ну что ж. Для космической станции выглядит скромно.

Он принёс одеяло.

Они устроились на скамейке возле лодки.

Лена ещё быстро уставала, поэтому Мишка подложил ей под спину подушку.

Потом принёс чай.

Потом плед.

Потом ещё одну подушку.

Лена смотрела на него с возрастающим весельем.

— Миша, если ты сейчас принесёшь сюда холодильник, я тебя укушу.

Он остановился.

— Почему холодильник?

— Потому что всё остальное ты уже принёс.

Стемнело.

Постепенно появились звёзды.

Сначала одна.

Потом другая.

Потом ещё несколько.

И наконец над садом проступил Млечный Путь.

Мишка лежал рядом с Леной и смотрел вверх.

Впервые за долгие годы ему не хотелось соединять звёзды линиями.

Не хотелось искать соответствия.

Не хотелось вычислять.

Он просто смотрел.

Лена вдруг спросила:

— Миша, а покажи мне своего Простобарана.

Он улыбнулся.

— Его нет на настоящих картах.

— Ну и что?

— Я сам его придумал.

— Тем более покажи.

Мишка поднял руку.

Указал на несколько слабых звёзд.

— Вон там. Видишь большую?

— Вижу.

— Чуть левее две маленьких.

— Ага.

— А ниже ещё три.

Лена прищурилась.

— Кажется.

— И вот совсем маленькая сбоку.

Она долго смотрела.

Потом покачала головой.

— Последнюю не вижу.

Мишка улыбнулся.

— И папа мой не видел.

— Значит, её нет.

— Есть.

Лена повернула голову.

— Ты уверен?

Он задумался.

Потом сказал:

— Нет.

Она засмеялась.

— Вот теперь верю.

Они долго молчали.

Потом Лена спросила:

— А ты мне расскажешь, что там у тебя с этой восьмой звездой?

Мишка посмотрел на неё.

— Расскажу.

И рассказал.

Про свою подпись.

Про дополнительное движение.

Про людей, чьи судьбы не укладывались в расчёты.

Про то, что он всю жизнь считал исключения ошибками, а теперь подозревает, что именно исключения и делают человека свободным.

Лена слушала.

Потом спросила:

— А ты уверен, что это звезда?

— В каком смысле?

— Ну, может, просто клякса?

Мишка рассмеялся.

— Может быть.

Она задумалась.

— Знаешь, Миша, я ведь тоже иногда рисую линию, а потом вдруг замечаю, что она получилась не там, где задумала.

— И что делаешь?

— Смотря какая линия.

— А если неправильная?

— Иногда стираю. А иногда оставляю.

— Почему?

Лена улыбнулась.

— Потому что иногда именно с неё начинается хороший рисунок.

Мишка долго смотрел на неё.

Потом поднял голову к звёздам.

И вдруг ему показалось, что он снова маленький мальчик.

Лежит на старой лодке.

Слышит, как за сараем стрекочут кузнечики.

Чувствует запах яблок.

И собирается сделать первый прыжок.

Он мысленно ступил на звезду.

Она слегка прогнулась под его ногой.

Потом мягко оттолкнула.

Мишка перелетел на следующую.

А оттуда ещё дальше.

Он снова шёл по Млечному Пути.

Но теперь не один.

Рядом с ним шла Лена.

Она всё время смеялась, прыгала не туда и спрашивала, почему на звёздах нет перил.

Он хотел ответить.

Но не успел.

Потому что Лена вдруг взяла его за руку.

Настоящую.

Тёплую.

Здесь, на старой даче.

Он открыл глаза.

— Миша, — сказала она, — пойдём домой. Замёрзла я.

— Пойдём.

Он помог ей подняться.

Они медленно пошли к дому.

Над ними мерцали звёзды.

И ни одна не сообщала, что будет завтра.

Ночью Мишка достал свою старую тетрадь.

Открыл страницу с Простобараном.

Взял карандаш.

И осторожно дорисовал восьмую звезду.

Совсем маленькую.

Сбоку.

Потом подписал:

«Неизвестная величина».

Посмотрел.

Подумал.

И зачеркнул.

Вместо этого написал:

«Свобода».

А затем закрыл тетрадь.

Навсегда.

По крайней мере, так ему тогда казалось.

Потому что через несколько месяцев, когда в их доме должен был появиться ребёнок, судьба приготовила Михаилу Баранову ещё одно испытание.

И на этот раз никакие подписи не могли подсказать ему ответ.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым