В созвездии простобарана 11

Глава одиннадцатая. Восьмая звезда
В больнице Михаил Баранов впервые узнал, что у надежды есть часы приёма.

С девяти до одиннадцати принимали анализы.

С одиннадцати до часу — заведующий отделением.

С двух до четырёх разрешались посещения.

А надежда появлялась в самое неподходящее время, обычно ночью, когда все кабинеты были заперты, врачи спали после дежурства и спросить было совершенно некого.

Мишка сидел на подоконнике третьего этажа и рассматривал собственную подпись.

За окном висело московское небо — мутное, с редкими звёздами, словно кто-то выдал городу несколько светил по талонам, а остальные приберёг до лучших времён.

На коленях лежали два листка.

Один — с подписью Лены.

Другой — с его собственной.

Он соединял крайние точки, накладывал кальку, поворачивал изображения.

В Лениной подписи линия обрывалась.

В его — тоже.

Но если совместить обе фигуры в определённом положении, последняя точка одной почти совпадала с началом другой.

Почти.

Именно это «почти» не давало ему покоя.

За свою жизнь Мишка видел тысячи подписей. Он научился различать малейшие движения пера, узнавать привычные остановки и изгибы, замечать там, где один человек подражал другому.

Но теперь ему казалось, что он смотрит не на две подписи.

А на двух людей, стоящих по разные стороны пропасти и пытающихся дотянуться друг до друга.

Не хватало совсем немного.

Одного движения.

Одного шага.

Одной маленькой звезды.

— Молодой человек, — раздался голос, — вы тут жить собираетесь?

Мишка поднял голову.

Перед ним стояла пожилая санитарка.

На ней был белый халат, синие шерстяные носки и стоптанные тапочки. В руках она держала ведро и швабру.

— Нет, — сказал Мишка.

— Тогда ноги поднимите. Пол помою.

Он послушно поднял ноги.

Санитарка провела шваброй под подоконником.

— Жена у вас там?

— Да.

— Молодая?

— Двадцать восемь.

Санитарка покачала головой.

— Жалко.

Мишка вздрогнул.

— Почему жалко?

— А чего хорошего болеть в двадцать восемь? Вон мне шестьдесят три, так я уже привыкла.

Она отставила ведро.

— А вы чего всё бумаги разглядываете?

— Работа такая.

— И ночью?

— Иногда.

— Плохая работа.

— Почему?

— Потому что домой не отпускает.

Она посмотрела на листки.

— Чего там, чертежи?

— Подписи.

— А-а. Эксперт, значит?

— Вроде того.

Санитарка присела на соседний стул.

— А у нас тут профессор лежал. Тоже всё писал. Даже под капельницей. Умнейший человек, говорят. А когда температура поднималась, маму звал. Представляете? Семьдесят лет, профессор, три ордена, а маму звал.

Она задумалась.

— И ведь не приходила.

— Умерла?

— Да лет сорок как.

Санитарка вздохнула.

— Вот потому я и говорю: пока есть кому прийти, надо звать вовремя.

Она поднялась.

— Идите, молодой человек, к своей жене. А то сидите тут, как главный бухгалтер перед ревизией.

Мишка осторожно сложил листки.

— Спасибо.

— Не за что. Только бумажки свои не оставляйте. У нас уборщицы народ простой: всё непонятное сразу в мусор.

Лена не спала.

Она лежала на боку, подложив под щёку ладонь, и смотрела на дверь.

— А-а, — сказала она, увидев мужа. — Явился. А я уж думала, ты меня на какую-нибудь новую жену обменял.

Мишка улыбнулся.

— Не получилось.

— Почему?

— Никто не согласился доплатить.

Лена засмеялась.

Смех вышел слабый.

Но настоящий.

Он сел рядом.

— Как ты?

— Как английская королева.

— Это как?

— Лежу, меня обслуживают, вокруг все шепчутся и никто ничего толком не объясняет.

Она помолчала.

— Только королеве, наверное, чай получше дают.

Мишка взял её руку.

Лена посмотрела на его лицо.

— Ты сегодня совсем не спал.

— Немного.

— Миша, врать ты не умеешь. У тебя сразу глаза становятся честные до неприличия.

Он погладил её пальцы.

Те самые пальцы, которые когда-то прикололи булавкой его оторвавшуюся манжету.

Тогда она сделала это так уверенно, словно знала его много лет.

А теперь её правая рука иногда плохо слушалась.

И Мишка обнаружил, что нет на свете ничего страшнее, чем видеть, как любимый человек пытается выполнить самое простое движение.

Лена вдруг спросила:

— Миш, а наш малыш меня слышит?

Он растерялся.

— Наверное.

— А если я ему сейчас что-нибудь скажу, запомнит?

— Не знаю.

Она улыбнулась.

— Вот это мне нравится.

— Что?

— Ты наконец чего-то не знаешь.

Она положила руку на живот.

— Слушай, гражданин Баранов-младший. Или гражданка. Мама временно занята. Тут небольшие технические неполадки. Ты, пожалуйста, не нервничай. Папа у тебя человек талантливый, но паникёр. Поэтому слушай лучше меня.

Мишка отвернулся.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Мишенька…

Он повернулся.

Лена смотрела на него очень серьёзно.

— Мне страшно.

Это были первые слова, которые она произнесла без шутки.

Мишка почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Мне тоже.

Она протянула руку.

— Ну вот. Значит, нас двое.

Он осторожно обнял её.

И впервые не стал говорить, что всё будет хорошо.

Наутро состоялся консилиум.

Врачи говорили осторожно и точно. Последние обследования позволили предположить сосудистое образование в головном мозге, требующее сложного вмешательства. Продолжать ждать было опасно, но операция при беременности представляла дополнительные риски.

Мишка слушал.

Задавал вопросы.

Просил повторить.

Врач, руководивший обсуждением, объяснил возможные варианты лечения и необходимость участия нескольких специалистов.

— Михаил Андреевич, решение очень непростое. Мы должны обсудить всё с вашей женой. Её согласие здесь главное.

Мишка кивнул.

Раньше он непременно попытался бы вычислить правильный ответ самостоятельно.

Теперь он впервые почувствовал облегчение оттого, что решение не принадлежит только ему.

— Скажите, — спросил он, — а кто у нас лучше всех делает такие операции?

Врач назвал несколько специалистов и учреждений.

Мишка записал фамилии.

Потом спросил:

— А кто лучше всех в мире?

Врач посмотрел на него.

— Михаил Андреевич, самый известный хирург не обязательно самый подходящий именно для вашей жены. Важно, чтобы специалисты согласовали лечение и действовали без промедления.

— Я понимаю.

Но Мишка уже знал, кому позвонит.

Лёшка Климов приехал через час.

Он ворвался в больницу в дорогом плаще, с портфелем и выражением человека, намеренного лично разобраться с международной медициной.

— Мишань, ну что?

Мишка объяснил.

Лёшка выслушал.

Не перебивал.

Потом сел.

— Сколько надо?

— Не знаю.

— Ну примерно.

— Лёш, дело не только в деньгах.

Климов посмотрел на друга.

— Мишань, я понимаю. Ты только скажи, что нужно сделать.

Это был совсем не тот Лёшка, который когда-то объяснял, что деньги важнее всего на свете.

Он достал телефонную книжку.

— У меня есть человек в Германии. И один знакомый в Израиле. По медицинскому оборудованию работает. Начнём с них.

Мишка покачал головой.

— Врачи должны решить, нужна ли зарубежная консультация. Самодеятельности не будет.

— Правильно. Пусть решают.

Лёшка открыл портфель.

— А мы пока подготовимся.

Он достал блокнот.

Тот самый, который когда-то носил почти пустым ради солидности.

Теперь блокнот был исписан фамилиями, адресами и номерами телефонов.

Мишка вдруг подумал, что у Лёшки тоже есть своя карта звёздного неба.

Только вместо созвездий там были люди.

И если соединить их линиями, получалось нечто удивительно похожее на судьбу.

Вечером позвонил Самуил Абрамович.

— Миша, как Елена?

— Тяжело.

— Я слышал. Чем помочь?

— Пока ничем.

— Это плохой ответ.

— Почему?

— Потому что обычно так говорят люди, которым очень нужна помощь, но они боятся её попросить.

Мишка молчал.

Гольдберг продолжил:

— Я завтра приеду. У меня знакомый врач есть. Очень хороший человек. Не знаю, пригодится ли, но поговорить с ним стоит.

— Спасибо, Самуил Абрамович.

— Не благодари. И ещё, Миша…

— Что?

— Ты там не пытайся в одиночку весь мир исправить.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо. А то я тебя знаю: начнёшь с одной больницы, закончишь реформой здравоохранения.

Ночью Мишка вернулся домой.

В квартире было тихо.

Муся сидела возле входной двери.

Увидев хозяина, она громко мяукнула.

— Лены нет, — сказал Мишка.

Кошка посмотрела на него.

Мяукнула ещё раз.

— Я знаю.

Он открыл холодильник.

Постоял.

Закрыл.

Впервые за много лет ему было совершенно всё равно, что есть.

Потом прошёл в комнату.

На полке стояли два портрета Лены.

Первый — нарисованный на салфетке в страховом агентстве.

Второй — тот, на котором она казалась грустной.

Мишка взял второй рисунок.

Долго смотрел.

Он помнил тот вечер.

Помнил, как падал свет.

Как Лена поправляла волосы.

Как улыбнулась, увидев портрет.

И помнил, что сам тогда заметил в её глазах какую-то печаль.

Вот, подумал он. Я всё время искал знаки там, где их, может быть, вообще не было. А самое очевидное видел и не понимал.

Он поставил рисунок обратно.

Потом достал из шкафа свою детскую тетрадь.

Созвездие Простобарана находилось на семнадцатой странице.

Мишка помнил это совершенно точно.

Он даже помнил пятно от варенья возле нижнего угла и маленькую дырочку, которую однажды прожёг увеличительным стеклом, пытаясь поймать солнечный луч.

На пожелтевшем листе был нарисован нелепый баран с огромными рогами.

Семь звёзд.

Семь точек.

Мишка положил рядом собственную подпись.

Совпадение было почти полным.

Он улыбнулся.

Ну здравствуй, старый приятель.

В детстве Простобаран означал для него свободу.

Созвездие, которого не было на карте.

Звёздная дорога, которую он придумал сам.

Теперь он пытался превратить его в математическое доказательство.

И почему-то всё не получалось.

Он снова отметил крайние точки.

Составил последовательность.

Начал сопоставлять.

И вдруг заметил странность.

На детском рисунке было восемь звёзд.

Не семь.

Восьмая находилась чуть в стороне.

Он всегда считал её случайной кляксой.

Маленькая точка возле правого рога.

Но теперь вспомнил, как рисовал её.

Это не была клякса.

Он поставил её специально.

Потому что там, в летнем небе, видел ещё одну слабую звезду.

Очень слабую.

Почти невидимую.

Отец тогда не смог её разглядеть.

А Мишка смог.

Он наклонился.

Посмотрел внимательнее.

Восьмая звезда.

Его подпись содержала семь характерных экстремумов.

Но существовало ещё одно движение.

Едва заметное.

Не вершина.

Не нижняя точка.

Маленькая перемена нажима, которую он никогда не считал значимой.

Он достал лупу.

Проверил.

Потом ещё раз.

На самом краю росчерка действительно имелось слабое отклонение.

Мишка почувствовал, как по спине прошёл холод.

А если я всю жизнь отбрасывал то, что не умел объяснить?

До утра он просматривал свои архивы.

Старые подписи.

Карточки.

Фотографии.

Биографии.

Он искал не подтверждений.

Искал ошибки.

И вскоре обнаружил, что некоторые подписи действительно содержали дополнительные слабые движения, которые он прежде не включал в расчёты.

Обычно они принадлежали людям, чьи судьбы не укладывались в его систему.

Восемь неподходящих случаев из первого исследования.

Несколько странных биографий.

Человек, который вопреки ожидаемой закономерности отказался от карьеры и уехал ухаживать за больной матерью.

Женщина, которая после тяжёлой потери начала новую жизнь.

Врач, пожертвовавший собственным благополучием ради пациентов.

Мишка долго рассматривал эти карточки.

Все они когда-то раздражали его.

Потому что портили красивые таблицы.

Теперь впервые он посмотрел на них иначе.

А что, если исключения не портят правило?

Что, если именно в них и находится самое важное?

Он взял красный карандаш.

Провёл линию от седьмой точки к восьмой.

Получилась странная фигура.

Ничего красивого.

Никакого законченного созвездия.

Просто маленький отросток, уходящий в сторону.

Но Мишке он почему-то показался прекрасным.

Утром приехал Павел Маркович Вайнштейн.

Мишка встретил его с горящими глазами.

— Я нашёл!

Математик снял пальто.

— Что?

— Восьмую точку!

— Михаил, умоляю вас, начните с завтрака. У вас лицо человека, который третью ночь подряд открывает законы природы вместо того, чтобы спать.

— Посмотрите!

Мишка разложил бумаги.

Объяснил.

Показал совпадения.

Павел Маркович долго изучал таблицы.

Потом сказал:

— Интересно.

— Вот!

— Не радуйтесь раньше времени. Интересно — ещё не значит верно.

— Но посмотрите, сколько случаев!

— Посмотрел. Теперь надо проверить, не подбираете ли вы их задним числом.

Мишка опустился на стул.

— Павел Маркович, а если я действительно нашёл способ…

— Способ чего?

— Изменять судьбу.

Математик посмотрел на него.

— Михаил, вы опять торопитесь.

— Но…

— Нет. Вы нашли дополнительную особенность линии. Всё остальное — пока ваше предположение.

Он помолчал.

— Знаете, что меня беспокоит?

— Что?

— Вы слишком хотите, чтобы это оказалось правдой.

Мишка отвёл глаза.

— Конечно хочу.

— Вот именно. Поэтому сейчас вы самый ненадёжный исследователь из всех возможных.

Вайнштейн снял очки.

— И в этом нет ничего постыдного. Вы любите жену. Вы боитесь её потерять. Но не превращайте страх в доказательство.

Мишка долго молчал.

Потом тихо сказал:

— А если без этого у меня ничего не останется?

Математик посмотрел на него с неожиданной нежностью.

— Останется, Михаил.

— Что?

— Вы сами.

Мишка усмехнулся.

— Не очень-то много.

— Ошибаетесь. Для вашей жены — вполне достаточно.

В этот день врачи окончательно обсудили с Леной план лечения.

Мишка присутствовал при разговоре по её просьбе.

Врач объяснил, что ждать дальше опасно. Предстояло сложное вмешательство, требующее согласованной работы нейрохирургов, анестезиологов и акушеров. Риски для Лены и ребёнка оставались серьёзными.

Лена слушала внимательно.

Не плакала.

Не перебивала.

Только один раз попросила повторить.

Потом посмотрела на Мишку.

— Ну что, астроном?

Он взял её руку.

— Я рядом.

Она повернулась к врачу.

— Тогда давайте делать то, что нужно.

Врач кивнул.

— Хорошо. Мы подготовим всё необходимое.

Когда он вышел, Лена некоторое время молчала.

Потом сказала:

— Миша, а ты знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Чего?

— Что наш ребёнок никогда не узнает, какая я была смешная.

Мишка почувствовал, как перехватило горло.

— Узнает.

— Ты ему расскажешь?

— Расскажу.

— Только не слишком хорошо. А то ещё решит, что мать у него была святая. Мне такая репутация совершенно ни к чему.

Он засмеялся сквозь слёзы.

Лена погладила его по щеке.

— И ещё…

— Что?

— Если что-нибудь пойдёт не так, ты не вздумай считать себя виноватым.

Мишка замер.

Она смотрела на него.

— Слышишь?

Он не мог ответить.

— Миша, я серьёзно. Ты у меня такой: если дождь пойдёт, будешь думать, что неправильно рассчитал облака.

Он опустил голову.

— Лен…

— Нет, дай договорить.

Она взяла его руку обеими ладонями.

— Я очень хочу жить. Очень. И с тобой, и с нашим малышом. Но я не хочу, чтобы ты потом превратил нашу жизнь в задачу, которую не сумел решить.

Мишка заплакал.

Впервые открыто.

Не пряча лица.

Лена обняла его.

— Ну вот. А я думала, это мне положено плакать.

Вечером Мишка вернулся в «Орбиту».

Лёшка сидел за своим столом.

Перед ним лежали договоры, счета и толстая папка с деловыми предложениями.

— Мишань, — сказал он, — есть хорошие новости. Немецкая клиника готова изучить документы. Наши врачи уже с ними связываются.

— Спасибо.

— И ещё. Один банк предлагает нам контракт.

Мишка покачал головой.

— Не надо.

— Ты хоть сумму послушай.

— Лёша, не надо.

Климов посмотрел на него.

— Опять из принципа?

Мишка сел.

— Нет. Из усталости.

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Я хочу закрыть «Орбиту».

Лёшка замер.

— Совсем?

— Да.

— Михаил, ты в своём уме?

— Надеюсь.

Климов поднялся.

Прошёлся по комнате.

— Ты понимаешь, что говоришь? У нас клиенты! Сотрудники! Договоры! Репутация!

— Понимаю.

— И деньги!

— Понимаю.

Лёшка остановился.

— Тогда почему?

Мишка посмотрел на него.

— Потому что я больше не хочу продавать людям уверенность.

— Но ты же умеешь…

— Не умею, Лёша.

Климов хотел возразить.

Но Мишка поднял руку.

— Я умею видеть линии. Замечать закономерности. Иногда угадывать важные события. Но я не знаю, что такое судьба.

Он помолчал.

— И самое страшное — люди начали мне верить больше, чем самим себе.

Лёшка сел.

Некоторое время они молчали.

Потом Климов спросил:

— А что будешь делать?

— Рисовать.

— Что?

— Не знаю. Портреты. Звёзды. Всё, что захочется.

Лёшка долго смотрел на друга.

Потом неожиданно рассмеялся.

— Господи, Мишань. Ты с детства Простобаран, а я всё надеялся, что деньги тебя исправят.

Он встал.

Подошёл.

Положил руку ему на плечо.

— Ладно. С фирмой разберёмся. Ты сейчас о Лене думай.

Мишка поднял голову.

— Ты не сердишься?

— Сержусь.

— Сильно?

— Очень.

Лёшка вздохнул.

— Но знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Я ведь тебя, дурака, понимаю.

Ночью перед операцией Мишка снова сидел возле Лены.

Она почти не разговаривала.

Быстро уставала.

Иногда закрывала глаза, но стоило ему пошевелиться, тут же спрашивала:

— Ты здесь?

— Здесь.

Он гладил её руку.

В какой-то момент Лена открыла глаза.

— Миша…

— Да?

— Помнишь наш первый день?

— Конечно.

— В страховом агентстве.

— Помню.

Она слабо улыбнулась.

— Ты тогда конфету развернул.

— «Белочку».

— А я подумала: вот человек, который умеет справляться с трудностями.

Мишка наклонился ближе.

— И что потом?

— Потом выяснилось, что трудности бывают разные.

Она немного помолчала.

— Но с тобой мне всё равно хорошо.

Он поцеловал её руку.

— Лен, я тебе кое-что должен сказать.

— Говори.

Мишка почувствовал, как пересохло во рту.

— Я однажды сделал плохую вещь.

Она открыла глаза.

— Какую?

Он рассказал.

Про фотографию.

Про подпись.

Про свои расчёты.

Про то, как несколько лет верил, что знает её судьбу.

И про то, что подпись оказалась Светланиной.

Лена слушала молча.

Потом долго смотрела на него.

— Значит, ты всё это время думал, что знаешь, сколько я проживу?

— Да.

— И поэтому был такой спокойный?

Мишка опустил глаза.

— Наверное.

Она задумалась.

— А мою настоящую подпись ты посмотрел?

— Да.

— И что там?

Он не ответил.

Лена долго смотрела на него.

Потом вдруг улыбнулась.

— Вот ведь Простобаран.

— Лен…

— Подожди. Я тебе сейчас одну вещь скажу.

Она с трудом приподнялась.

— Ты всю жизнь чужие подписи разглядывал. А самого человека спросить забывал.

Мишка кивнул.

Лена погладила его по щеке.

— Ну ничего. Я тебя прощаю.

Он заплакал.

— Прости меня.

— Уже простила.

Она закрыла глаза.

Потом тихо добавила:

— Только, Миша… Больше не надо мне судьбу предсказывать.

— Не буду.

— Лучше просто люби.

— Буду.

Она улыбнулась.

— Вот это прогноз мне нравится.

Утром её увезли в операционную.

Мишка стоял в коридоре.

На стене висели часы.

Большие.

Круглые.

С секундной стрелкой, которая двигалась с таким равнодушием, будто никогда не слышала о человеческих трагедиях.

Он смотрел на них.

Потом достал блокнот.

Открыл страницу со своей подписью.

Семь точек.

Восьмая — чуть в стороне.

Мишка провёл между ними линию.

И вдруг ему пришла совершенно простая мысль.

Может быть, будущее не написано заранее.

Может быть, мы сами всё время продолжаем свою подпись.

Он посмотрел на дверь операционной.

Там, за ней, врачи делали всё, что умели.

Лена боролась за жизнь.

А он стоял с блокнотом, в котором нарисовал маленького смешного барана.

Мишка закрыл тетрадь.

Встал.

Подошёл к окну.

За стеклом начиналось утро.

На светлом небе ещё оставалась одна звезда.

Очень слабая.

Почти невидимая.

Он узнал её сразу.

Ту самую.

Восьмую.

Когда-то отец не смог её разглядеть.

А Мишка увидел.

И теперь впервые за много лет не стал никуда прыгать.

Не стал вычислять расстояние.

Не стал искать закономерность.

Он просто смотрел.

И ждал.

Через несколько часов дверь операционной открылась.

Вышел врач.

Усталый.

С красными глазами.

Снял маску.

Мишка шагнул навстречу.

— Ну?

Врач посмотрел на него.

И сказал:

— Михаил Андреевич…

Он замолчал.

Всего на секунду.

Но за эту секунду Мишка успел прожить целую жизнь.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым