Оселок для жизни. 2

Глава вторая. Лев
У каждого человека, наверное, есть какая-нибудь вещь, совершенно ненужная постороннему, но без которой трудно представить собственную жизнь.

У меня такой вещью была голова льва.

Не настоящая, разумеется. Вырезанная из дерева, тёмная, с густой гривой и чуть приоткрытой пастью. Когда-то она венчала подлокотник большого кресла, изготовленного, судя по всему, в середине прошлого века. Потом кресло сломали, остальное дерево исчезло, а лев остался.

Я возил его с собой почти всю жизнь.

Он лежал в моих чемоданах, завёрнутый то в рубашку, то в полотенце, пережил несколько переездов, две войны моей памяти — одну настоящую, другую, которую я вёл с окружающим миром, — и множество обстоятельств, при которых разумнее всего было бы избавиться от лишнего груза.

Но я не избавился.

И сейчас, вспоминая тот день, когда мы впервые встретились, я отчётливо слышу стук мебельных ножек по ступеням нашей лестницы.

Это было в конце пятидесятых годов.

Я уже ходил в школу и считал себя человеком вполне взрослым, хотя до верхней полки кухонного шкафа ещё не доставал.

В доме напротив нашей квартиры, точнее, за стеной, по другую сторону лестничной площадки, жила семья инженера, которого все называли Михаилом Сергеевичем. Фамилии его я не помню, зато прекрасно помню, что он всегда здоровался с соседями, приподнимая шляпу двумя пальцами.

Жена его, Тамара Павловна, была женщина высокая, энергичная и чрезвычайно аккуратная.

Она обладала необыкновенным умением узнавать всё раньше других. Если в гастроном привозили сливочное масло, Тамара Павловна уже стояла в очереди. Если где-нибудь продавались хорошие ткани, она появлялась там с утра. А когда стало известно, что в магазинах появились мебельные гарнитуры совершенно нового образца, она, кажется, потеряла покой.

О том, что они купили мебель, мы узнали за несколько дней до её появления.

Тамара Павловна рассказывала об этом на общей кухне.

— Представляете, Мария Николаевна, никакой резьбы, никаких этих пылесборников! Всё гладкое, лёгкое. Полированные поверхности! Ножки тоненькие, косые. Современно!

Мать слушала с искренним интересом.

— А дерево какое?

— Да какое теперь дерево! Главное — отделка. Вы бы видели, как блестит! Себя можно разглядеть.

— А старая мебель куда?

— Выбросим, конечно. Куда её девать? Михаил говорит, может, кому предложить, а я ему сказала: не позорься. Кто теперь такое старьё возьмёт?

Она засмеялась.

— Хоть заживём по-человечески.

Я стоял возле мойки и вытирал тарелки.

Слова «старая мебель» заставили меня прислушаться.

У Михаила Сергеевича были удивительные кресла.

Два больших кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками, заканчивавшимися резными львиными головами. Я видел их несколько раз через открытую дверь и однажды даже сумел прикоснуться к одному из львов, пока Тамара Павловна разговаривала с матерью.

Дерево было почти чёрным, но на выступающих местах светилось густым красновато-коричневым цветом.

Тогда я ещё не знал, что это палисандр.

И не понимал, что подобное дерево уже само по себе представляет ценность.

Меня занимала морда льва.

Она была совсем не похожа на тех зверей, которых рисовали в детских книжках.

У книжных львов выражение было либо свирепое, либо глуповато-добродушное.

Этот же смотрел так, будто знал о людях нечто такое, чего сами люди предпочитали не знать.

Грива его состояла из множества глубоко прорезанных завитков. Над переносицей сходились две складки, но не сердитые, а скорее задумчивые. Уголки пасти были чуть опущены.

Я тогда решил, что лев очень старый.

Много старше меня.

И, возможно, старше Михаила Сергеевича.

Теперь мне кажется, что именно это обстоятельство и вызвало моё расположение.

Мебель привезли в субботу.

С утра в подъезде стоял необыкновенный шум.

Грузчики, двое широкоплечих мужчин в рабочих куртках, поднимали по лестнице длинные картонные коробки, перевязанные бечёвкой.

Снизу доносился голос Тамары Павловны:

— Осторожнее! Левый угол! Да не туда, товарищи, поверните!

Потом раздался грохот.

— Господи, ну что же вы делаете!

— Да не волнуйтесь, гражданочка. Целое всё.

На площадку высыпали соседи.

В те годы появление новой мебели было событием, сравнимым едва ли не со свадьбой. Женщины обсуждали цену, отделку, цвет обивки. Мужчины пытались определить, насколько крепки новые конструкции.

Я стоял у перил.

На площадке поставили небольшой столик с тонкими расходящимися ножками.

Он показался мне похожим на насекомое.

За столиком пронесли диван с яркой обивкой, потом шкаф из светлого полированного материала.

Тамара Павловна сияла.

— Вот теперь совсем другое дело! Вы посмотрите, сколько места сразу будет!

Мать поднялась к нам с кухни.

— Хорошенький диван, — сказала она.

— А удобный какой! И раскладывается.

Тамара Павловна понизила голос:

— Старые кресла Михаил хотел оставить, но я настояла. Всё должно быть в одном стиле.

Мать кивнула.

— Конечно. Если уж менять, так всё.

Я не выдержал.

— А львы?

Обе женщины посмотрели на меня.

— Какие ещё львы? — спросила мать.

— На креслах.

Тамара Павловна рассмеялась.

— Ах, эти страшилища! Выкинем твоих львов, Кирюша. Надоели они мне до смерти. Только пыль из них выковыривай.

Я почувствовал неприятную тяжесть в животе.

— А куда вы их выбросите?

— На помойку, куда же ещё?

Она уже отвернулась к грузчикам.

— Молодой человек! Этот шкаф не царапайте, пожалуйста!

Я остался стоять у перил.

Никто не заметил, что я побледнел.

Старые кресла выносили после обеда.

Первое я увидел из окна лестничной площадки.

Грузчики тащили его вниз, держа за ножки. Спинка цеплялась за стены, обивка была прорвана, а один подлокотник волочился по ступеням.

При каждом ударе раздавался глухой деревянный стук.

Мне казалось, что кресло стонет.

Это, конечно, глупость. Дерево не умеет стонать, а если и издаёт звуки, то по вполне определённым физическим причинам.

Но ребёнку простительно не знать физики.

Второе кресло застряло на повороте.

Грузчик остановился.

— Слышь, Петь, оно не проходит.

— Поверни боком.

— Да не лезет!

Потом раздался треск.

Очень короткий.

Я вздрогнул.

Один из грузчиков выругался.

— Ну вот, отломалось.

— Да брось ты, всё равно на свалку.

Что-то тяжёлое ударилось о ступеньки.

Я бросился вниз.

На повороте лестницы лежал подлокотник.

Лев был цел.

Отломилась только часть деревянной конструкции, которая соединяла его с креслом. На изломе светлела свежая древесина.

Я нагнулся.

— Можно я возьму?

Грузчик посмотрел на меня сверху вниз.

— Чего?

— Это.

— А на кой он тебе?

Я не нашёл ответа.

Действительно, зачем мальчишке старый подлокотник?

Грузчик махнул рукой.

— Бери, коли нужен. Только под ногами не путайся.

Я схватил дерево обеими руками.

Оно оказалось гораздо тяжелее, чем я ожидал.

Лев смотрел прямо перед собой, чуть прищурив глаза.

У основания гривы был небольшой скол, но лицо, если позволительно так назвать морду резного зверя, сохранилось без повреждений.

Я прижал его к груди и понёс наверх.

Мать встретила меня в дверях.

— Это ещё что такое?

— Лев.

— Я вижу, что не корова. Откуда?

— С кресла.

— С какого кресла?

— Михаила Сергеевича.

Она посмотрела на грязный подлокотник, потом на мои руки и рубашку.

— Кирилл, ты где его подобрал?

— На лестнице. Они выбрасывали.

— Ну и пусть выбрасывают. А ты зачем домой тащишь всякую рухлядь?

Я растерялся.

— Но это же...

— Что?

Я не мог объяснить.

В моих глазах вещь была прекрасной, почти драгоценной. Но объяснить это матери, занятой стиркой, готовкой и бесконечными семейными заботами, было невозможно.

Она вздохнула.

— Господи, ещё одного грязного льва мне не хватало.

И тут появился отец.

Он вернулся с работы раньше обычного, снял кепку и остановился возле двери.

— Что за собрание?

Мать показала на меня.

— Полюбуйся. С помойки мебель таскает.

Отец посмотрел на подлокотник.

— А ну, дай.

Я протянул ему льва.

Он взял его, повертел, провёл большим пальцем по гриве.

— Тяжёлый.

— Палисандр, наверное, — сказал я, повторяя слово, которое недавно услышал от одного знакомого столяра.

Отец приподнял бровь.

— Ишь ты. Палисандр.

Он ещё немного рассматривал резьбу.

— Хорошо сделано.

Я почувствовал такое облегчение, что едва не заплакал.

— Очень хорошо, пап.

Отец взглянул на меня.

— Нравится?

Я кивнул.

— Ну так оставь.

Мать всплеснула руками.

— Куда оставь? У нас и так повернуться негде!

— Да что он, целый шкаф принёс? — спокойно ответил отец. — Пускай себе лежит.

Он вернул мне подлокотник.

— Только почисти как следует. И заноз не насажай.

После этого прошёл в комнату, снял ботинки и сел ужинать.

Вопрос был решён.

Отец не произносил речей о красоте, о сохранении старого мастерства и о духовном наследии прошлого.

Он просто позволил мне оставить льва.

И я был счастлив.

Я долго отмывал подлокотник.

Сначала протёр влажной тряпкой, потом сухой. Из глубоких завитков гривы выковыривал грязь деревянной палочкой, стараясь не повредить поверхность.

Работа заняла весь вечер.

Когда я закончил, лев изменился.

Под слоем пыли обнаружились тончайшие линии, которых я прежде не замечал. В уголках глаз были вырезаны маленькие складки. Усы обозначались несколькими почти невидимыми насечками. Ноздри были глубоко прорезаны, но мастер сумел оставить между ними тонкую перемычку дерева.

Я рассматривал всё это с восторгом.

И с завистью.

Мне хотелось узнать, кто сделал эту голову.

Как его звали?

Где он жил?

Был ли он молодым или старым, когда вырезал её?

И думал ли он, что через сто лет какой-нибудь мальчик будет сидеть на полу ленинградской коммуналки, гладить его работу и пытаться понять, как ему удалось вдохнуть в дерево столько жизни?

Я повернул льва к лампе.

Тень легла на одну сторону морды.

И он вдруг стал выглядеть печальным.

— Ну что, брат, — сказал я негромко. — Выкинули тебя?

Лев молчал.

Я подождал.

— Не бойся. Теперь не выкинут.

Мне показалось, что он смотрит на меня с некоторым недоверием.

— Я тебя оставлю, — пообещал я.

Это было первое обещание, которое я дал своему льву.

И, пожалуй, одно из немногих, которые сумел исполнить.

С тех пор лев жил у меня.

Сначала под кроватью, потом на полке возле книг, а позднее, когда я обзавёлся собственными инструментами, на рабочем столе.

Я привык советоваться с ним.

Разумеется, не всерьёз.

Я никогда не считал, что деревянная голова способна думать или слышать человеческую речь.

Но иногда, когда работа не удавалась, я поворачивал льва мордой к себе.

— Ну что скажешь?

Он смотрел своим обычным прищуренным взглядом.

— Молчишь? Правильно. Сам знаю, что плохо.

Иногда, наоборот, я приносил ему удавшуюся работу.

— А вот теперь посмотри.

И мне казалось, что в уголках его пасти появляется едва заметная усмешка.

Всё это было игрой.

Но игрой, от которой я почему-то не отказался даже тогда, когда вырос.

Люди вообще сохраняют странные привычки детства.

Один разговаривает со своими цветами.

Другой, потеряв ключи, вслух ругает их.

Третий гладит ладонью старое кресло, прежде чем сесть.

Я разговаривал со львом.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым