Оселок для жизни

Глава первая. Стена напротив

Первое, что я помню из детства, — не лицо матери.

И не отца, хотя его я любил и боялся, пожалуй, одинаково сильно.

Я помню стену.

Она стояла за нашим окном, на расстоянии нескольких шагов, серая, сырая, местами почти чёрная от копоти и дождевых потёков. Это была задняя стена соседнего дома. Внизу, куда никогда не попадало солнце, между кирпичами рос мох. Выше находилось маленькое заколоченное окно, а ещё выше — ржавый железный крюк неизвестного назначения.

Когда шёл дождь, вода стекала по стене неровными дорожками. Одна из них всегда появлялась раньше других, под самым заколоченным окном, и постепенно темнела, пока не доходила до нижних кирпичей.

В детстве я следил за этой дорожкой с необыкновенным интересом.

Мне казалось, что если дождаться, когда она дойдёт до самого низа, обязательно произойдёт что-нибудь важное.

Ничего не происходило.

Вода добиралась до подоконника первого этажа, исчезала в щели, и всё начиналось снова.

Наш двор был так узок, что в особенно пасмурные дни свет в комнате приходилось зажигать уже после обеда.

Мать говорила, что мы живём на дне колодца.

Отец отвечал:

— Зато из колодца не видно, как люди хорошо живут.

Мать просила его не говорить глупостей при детях.

Он смеялся.

Тогда они ещё часто смеялись.

Комната наша находилась на третьем этаже старого ленинградского дома. Там стояли две кровати, диван с продавленной серединой, обеденный стол, буфет и большой сундук, который служил одновременно сиденьем, кладовой и моим первым рабочим местом.

Я любил этот сундук.

Крышка у него была обита клеёнкой, по углам прибита жестяными полосами. В нескольких местах из-под клеёнки торчали гвозди, и мать постоянно предупреждала, чтобы я не порвал о них штаны.

Впрочем, штаны я рвал и без того.

Семья у нас была многочисленная. Кроме меня — старший брат, две сестры и родители. Позднее родилась ещё одна девочка, но в то время, о котором я рассказываю, её ещё не было.

Мы жили тесно, но детство не запомнилось мне бесконечной нуждой, хотя нужда, разумеется, была.

Мне запомнились вещи совсем другие.

Как мать разрезала горячую картофелину пополам, посыпала крупной солью и клала перед каждым из нас на стол.

Как отец, вернувшись поздно с работы, поднимал нас по очереди одной рукой и делал вид, что сейчас выбросит в окно.

Как зимой на стекле появлялись ледяные узоры, и я рассматривал их, прижав к губам холодные пальцы.

Как старшая сестра тайком примеряла мамины туфли, а мы с братом обещали не выдавать её, если она уступит нам место у печки.

Нам не приходило в голову, что мы бедны.

Бедность обнаружилась позднее, когда я пошёл в школу.

У меня были ботинки старшего брата.

Они достались ему ещё от какого-то двоюродного родственника и за время своего существования, должно быть, прошли расстояние не меньшее, чем от Ленинграда до Москвы. Правый ботинок был немного шире левого, потому что брат в детстве долго ходил с перевязанной ногой, и кожа растянулась.

Я подкладывал внутрь сложенную газету.

Газета быстро сбивалась к носку и мешала пальцам.

Но это ещё можно было терпеть.

Настоящая беда случилась весной, когда на правом ботинке начала отходить подошва.

Сначала она приподнималась только возле носка. Потом щель увеличилась, и при каждом шаге ботинок раскрывался, словно пытался что-нибудь сказать.

Ходить стало неудобно, особенно по лестницам.

Один мальчишка из нашего класса заметил это.

— Кирка, у тебя ботинок рот разинул!

Он сказал негромко, но несколько человек услышали.

Все засмеялись.

Я тоже попробовал улыбнуться, хотя не видел в этом ничего смешного.

На следующий день я пришёл в школу, старательно наступая на пятку. Подошва почти не открывалась.

Но к концу уроков у меня заболела нога.

Я знал, что надо сказать матери.

И не сказал.

Не потому, что боялся наказания.

Мать никогда не ругала нас за испорченные вещи, если мы портили их не нарочно. Она могла рассердиться, если кто-нибудь оставлял грязную посуду или не исполнял порученного, но за дырку в штанах, за оторванную пуговицу, за сломанный ботинок не бранилась.

Просто я знал, что новых ботинок нет.

И денег на новые тоже нет.

Это знание не требовало объяснений. Оно присутствовало в нашей комнате постоянно, как стол, как сундук, как серая стена за окном.

Однажды вечером, когда все были заняты, я достал из отцовского ящика небольшой гвоздь, молоток и старые плоскогубцы.

Положил ботинок на перевёрнутый табурет.

И принялся чинить.

Работа оказалась сложнее, чем я предполагал.

Гвоздь не хотел проходить сквозь подошву. Я несколько раз ударил по пальцу, рассердился, потом всё-таки пробил кожу и сумел загнуть конец с внутренней стороны.

Проверил.

Подошва держалась.

Я был так доволен, что не заметил, как сильно выступает шляпка гвоздя.

Утром на улице раздался звук.

Тихий, протяжный, жалобный.

При каждом шаге металлическая шляпка скребла по камню.

Сначала я даже не понял, откуда он.

Остановился.

Звук исчез.

Пошёл дальше.

Он появился снова.

Я попробовал наступать осторожнее.

Не помогало.

У самых школьных ворот стояли несколько мальчиков.

Я замедлил шаг.

Потом остановился совсем.

Они разговаривали, толкались, смеялись. Никто не обращал на меня внимания.

Мне оставалось пройти каких-нибудь двадцать шагов.

Я простоял возле ограды довольно долго, дожидаясь, пока они войдут внутрь.

С того дня я стал выходить из дома раньше.

Не потому, что полюбил учёбу.

Просто мне хотелось пройти школьный двор, пока там никого нет.

Отец обнаружил гвоздь через неделю.

Вечером он велел мне снять ботинки и поставить возле печки. Я сделал это и занялся уроками.

Он взял правый ботинок.

Повертел.

Провёл большим пальцем по подошве.

— Это кто тебе ремонтировал?

Я ответил:

— Сам.

Отец посмотрел на меня.

— Сам?

— Да.

— А кто научил?

— Никто.

Он ничего не сказал.

Долго рассматривал ботинок, затем положил его возле себя и принялся снимать второй.

Я продолжал писать.

Мне казалось, что отец сердится, но он не сердился. Это я теперь понимаю.

В тот вечер он почти не разговаривал.

Только спросил мать, не осталось ли у неё крепкой нитки, а потом долго рылся в жестяной коробке, где хранились сапожные гвоздики, обрывки кожи и старые пряжки.

Ночью я проснулся от негромких ударов молотка.

В комнате горела лампа.

Отец сидел за столом, наклонив голову, и чинил мои ботинки. На коленях у него лежала старая газета. Возле локтя стояла чашка с остывшим чаем.

Он работал медленно.

Иногда останавливался, подносил ботинок к свету, щурился и снова принимался за дело.

Я хотел сказать, что не сплю.

Но почему-то не сказал.

Долго смотрел на его руки.

У отца были большие, некрасивые руки, с широкими ногтями и трещинами возле суставов. На правом указательном пальце не хватало кусочка ногтя, и я в детстве часто просил показать мне это место.

Он всегда показывал, а потом делал вид, что сейчас схватит меня за нос.

Теперь эти руки держали мой маленький, жалкий ботинок.

Отец осторожно вытаскивал гвоздь, который я забил.

Это никак не удавалось.

Он пробовал плоскогубцами, затем поддевал чем-то острым, тихонько ругался себе под нос.

Наконец гвоздь вышел.

Отец положил его на стол.

Он был кривой, с расплющенной шляпкой.

Некоторое время отец смотрел на него.

Затем вдруг опустил голову и закрыл лицо ладонью.

Это продолжалось всего несколько секунд.

Я не понял, что произошло.

Мне показалось, что он утомился или что у него заболели глаза от плохого света.

Потом он выпрямился, взял молоток и продолжил работу.

Утром ботинки стояли возле кровати.

Чистые, смазанные жиром, с крепко прибитыми подошвами.

Я надел их.

Прошёл несколько шагов.

Они не издавали ни звука.

За завтраком отец ничего не сказал о ночной работе.

Я тоже промолчал.

А вечером, вернувшись из школы, хотел поблагодарить его, но он ещё не пришёл с работы.

Потом мы ужинали, старшая сестра рассказывала что-то смешное, мать сердилась на младшую, опрокинувшую кружку, и разговор как-то не состоялся.

На другой день мне было уже неловко поднимать эту тему.

А потом и вовсе забылось.

Я прожил после этого много лет.

Видел прекраснейшие работы старых мастеров. Держал в руках вещи, стоимость которых исчислялась тысячами рублей. Работал с редкими породами дерева, учился у людей, чьи имена произносили с уважением.

И всё же среди множества изделий, сделанных человеческими руками, не было, пожалуй, ни одного, которое я помнил бы с такой точностью, как тот починенный отцом ботинок.

Я помню даже запах жира, которым он смазал кожу.

И ту маленькую тёмную полоску, что осталась на подошве от неправильно забитого гвоздя.

Только лицо отца в ту ночь я вспоминаю не вполне ясно.

Сколько ни стараюсь, не могу разглядеть его за руками.

Впрочем, тогда я думал совсем о другом.

Меня занимали рисунки.

Я рисовал на всём, что попадалось под руку. На обороте старых писем, на полях газет, на обрывках упаковочной бумаги. Мать иногда приносила мне из магазина сероватые листы, которыми прежде заворачивали продукты.

Я разглаживал их ладонью, клал под тяжёлую книгу, а потом принимался за работу.

Рисовал я преимущественно людей.

Почему именно людей, объяснить не могу.

Вероятно, мне нравилось наблюдать, как меняется лицо от малейшего движения. Человек только что смеялся — и вдруг становился серьёзным. Щурил глаза, поджимал губы, морщил лоб. И тот же самый нос, те же уши и подбородок составляли уже совершенно другое выражение.

Однажды летом я сидел во дворе на нижней ступеньке лестницы и рисовал военного.

Он появился у нас незадолго до этого.

Высокий, худой, в выцветшей гимнастёрке, с необыкновенно широкими плечами. На лице у него была глубокая складка, шедшая от левого крыла носа к углу рта, и из-за неё он казался постоянно недовольным.

Военный часто сидел на скамейке возле стены.

Курил.

Иногда подолгу смотрел перед собой, не обращая внимания на игравших детей.

Левая рука у него была повреждена: два пальца не сгибались и немного торчали вперёд.

Мы, мальчишки, конечно, заметили это сразу, но спросить никто не решался.

В тот день он сидел в обычной своей позе, опустив голову и положив ладони на колени.

Я принялся рисовать.

Работа продвигалась удивительно легко.

Мне удалось схватить наклон головы, глубокую складку возле рта и характерный изгиб бровей. Даже неподвижные пальцы левой руки получились довольно похожими.

Я так увлёкся, что не заметил, как он подошёл.

— Это кого ты малюешь?

Я вздрогнул.

Военный стоял надо мной.

Я попытался прикрыть рисунок ладонью, но было поздно.

— Дай-ка поглядеть.

Я протянул лист.

Он взял его здоровой рукой.

Долго смотрел.

Потом отошёл на шаг, повернулся к свету, снова приблизил бумагу к глазам.

— Вот ведь... — сказал он тихо.

Я ждал.

Он посмотрел на меня.

— Это, значит, я?

— Вы.

— И похоже?

Я не сразу понял вопрос.

— Ну да.

Военный усмехнулся.

— Ишь ты.

Потом сел обратно на скамейку, положил рисунок на колени и принялся рассматривать с таким вниманием, какого не удостаивался прежде ни один из моих рисунков.

Мне стало неловко.

— Можете забрать, — предложил я.

Он поднял голову.

— Правда?

— У меня ещё бумага есть.

Военный ничего не ответил.

Потом осторожно разгладил лист ладонью.

— Я его Наде пошлю, — сказал он.

Имя прозвучало так неожиданно, будто в нашем дворе появился ещё один человек.

— Кому? — спросил я.

— Наде. Есть у меня одна... — Он замялся. — В деревне живёт. Давно меня не видала.

Он снова поглядел на рисунок.

— Письма ей пишу. А фотографии нет. Во время войны была, да потерялась.

Я не знал, что сказать.

Он перевернул лист, посмотрел на чистую оборотную сторону.

— Может, узнает.

И усмехнулся, но как-то неуверенно.

Тогда я впервые заметил, что он вовсе не такой сердитый, каким казался издали.

Просто лицо у него было усталое.

Военный достал из кармана небольшой складной нож.

Рукоятка у него была тёмная, почти чёрная, с двумя блестящими накладками. Лезвие открывалось туго, но было хорошо заточено.

Он протянул нож мне.

— На.

— Это зачем?

— За портрет.

Я смутился.

— Мне не надо.

— Бери.

Он взял мою ладонь и вложил в неё нож.

Рука его была тёплая, шершавая.

— Трофейный, — сказал он. — Хорошая вещь. Только поосторожнее с ним. А то мать потом мне голову оторвёт.

Я всё ещё держал нож, не веря, что он теперь мой.

Военный аккуратно сложил рисунок вдвое.

Затем развернул.

Посмотрел на сгиб.

И вдруг рассердился на себя.

— Вот чёрт. Зачем сложил-то?

Он попытался разгладить бумагу о колено, но линия осталась.

Я сказал:

— Ничего. Можно другой нарисовать.

— Нет, — ответил он.

И после короткого молчания прибавил:

— Этот хороший.

Он ещё раз взглянул на портрет.

— Только старый я у тебя какой-то получился.

Я рассмотрел его лицо.

— А вы не старый.

— Ну спасибо.

Он засмеялся.

Потом положил рисунок за пазуху, поднялся и пошёл к подъезду.

У самой двери обернулся.

— Слышь, художник!

— Что?

— Спасибо тебе.

И, не дожидаясь ответа, исчез на лестнице.

Больше я его почти не видел.

Кажется, через неделю он уехал.

А нож остался у меня.

В тот же вечер я нашёл во дворе подходящую щепку и попробовал вырезать из неё человеческое лицо.

Ничего не получилось.

Нос я срезал слишком глубоко, вместо глаз образовались две неровные ямки, а от уха вообще откололся кусок дерева.

Я рассердился.

Бросил щепку.

Потом поднял.

Попробовал снова.

К ночи пальцы были изрезаны, а под ногтями набилась мелкая древесная пыль.

Мать сказала, чтобы я немедленно прекратил это безобразие и ложился спать.

Я послушался.

Но утром, едва проснувшись, первым делом полез под подушку, где спрятал нож.

Он лежал там, холодный и тяжёлый.

Я открыл лезвие.

За окном всё так же стояла серая стена.

В комнату с кухни доносился стук посуды. Мать звала нас завтракать. Старший брат искал школьную тетрадь и громко обвинял сестру, что она опять её куда-то переложила.

Всё было как всегда.

Только у меня теперь был нож.

И какое-то странное, ещё неясное предчувствие, будто с его появлением мне открылась дверь туда, где я прежде никогда не бывал.

Я не знал тогда, куда она ведёт.

И уж конечно, не мог знать, сколько придётся оставить по другую её сторону.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым