Окаянные дни

Я не был рождён для войны. Мать едва не выплюнула меня по дороге в родильный зал, потом долго истекала кровью, пока её разгорячённое лоно не придавили льдом. Холодна же она была не из-за этого, потеряв возможность наградить меня братьями или сёстрами; временами мне казалось, что её холодность — это генетический баг, преследовавший женскую половину по материнской линии.

— Живи до девяноста лет, — наказала она, после того, как поцеловала порог уборной, упившись на радостях от встречи со мной.

Я плакал, размазывал по щекам соль и льнул щенком к её белому, какому-то по-тюленьи гладкому животу не в силах оторваться от тепла, что не добрал на протяжении жизни. Тогда я ещё не знал, что её перерождение уже началось: первобытная, прожорливая тьма завладела её умом, и это уже была не моя мать, а её бледная тень, сотканная из ниоткуда взявшейся силы в тысячи лошадей, когда она набрасывалась на отца или пыталась встать с кровати и пойти, и множества странных фраз-ребусов, что предстояло разгадать.

— Сегодня боролась с пряником, — выдала она одним из вечеров, дав понять, что за ней пора записывать, а не просто следить.

Было очевидно, что ей мало отцовской крови и мощи, коими она упивалась в моё отсутствие. Стоило вернуться, как она жадно принялась жрать мою свободу и время, предлагая взамен всё более сложные комбинации уродливой игры. В ней причудливо сочетались старческая немощь, упрямство, злость, выкованный годами, чуть ли не чугунный, тяжёлый характер и белые- белые, лёгкие, едва припущенные сединой волосы, не чета её неподъёмной натуре. Отец плёл ей две тоненькие косички, которые она быстро расплетала, превращаясь в косматую ведьму с выцветшими бровями и ресницами, с зияющими дырочками расширенных зрачков.
Каждый новый день зачищал в её мозгу по несколько пикселей, картинка реальности продолжала дробиться и всё чаще напоминала неоновую вывеску, в которой не достаёт букв.
Всю жизнь она твердила, как мантру, что нужно быть сильной, а в итоге сама
изломалась физически, утратив прежние лоск и красоту, превратилась в мучного червя, вопрошавшего, «когда мы поедем домой?», лёжа дома с окнами на восток.

— Укройте меня помидорами, — однажды попросила она, притягивая на себя одеяло.

Мы так и не получили внятного ответа, почему и как ей удалось снять со сломанной руки пластиковый гипс. Потом этот слепок валялся в открытом ящике, напоминая фантастический рыцарский доспех. Мать всё отрицала и говорила, что это не она, так получилось.
Даже когда она умудрилась сломаться повторно, обездвижилась окончательно,  мы приготовились к долгому и мучительному походу, совсем как крестоносцы, однако судьба подкинула нам ещё одну игральную кость.
Путешествовать во вселенной отправилась Тома, хрупкая, состоящая практически из одной кожи и костей, материна закадычная подруга, так и не успевшая отплясать на своём юбилее — её стер с земли чемодан на колёсах, как только сросшаяся с её тельцем трость коснулась белой полосы пешеходного перехода. Эту потерю мать никак не восприняла, рассматривая обои, она видела снегопад.

— Четыре пальчика осталось, — после таких слов в попытке собрать её по частям и хоть как-то вернуть себе свою прежнюю родительницу не хотелось ровным счётом ничего, скорее, я желал забытья. Тишины.

— Мама! Мама! — кричала она незадолго, как её увезли в ночь, бросив на холодную каталку одеяло.

Мне понадобилось два месяца герильи, чтобы узнать о человеке больше, чем за все годы, проведённые вместе. Желая лежать рядом с отцом, моим дедом, в агонии она звала мать, бредила самолётами, называла какие-то цифры, совсем по-детски сучила ручками и казалось, мучительно рождается назад.

В последний раз я гладил белые волосы маленькой-маленькой девочки, которая ушла от нас с белыми волками в своё королевство.

Я знал, что ей страшно и потому долго-долго разжигал травы, чтобы духи смилостивились и пропустили её туда, где уже все давно собрались. Я кормил огонь маслом и мёдом, пока он не встал во весь рост. Я плакал, пока стучали тувинские барабаны и со мной вместе ревел игил. Задыхался свободой и ветром родины, откуда пришла моя мать.
А когда она легла под сосной, справа от деда, небо в золотых облаках, похожих на скифское золото из тувинских раскопок, разрезали самолёты.

Посвящается моей матери, ушедшей 7 ноября 2026 года.