Оселок для жизни. 4

Глава четвёртая. Камень
Когда я впервые увидел Семёна Ильича, он держал в руках отрубленную человеческую голову.

Голова была деревянная, с закрытыми глазами, длинными усами и глубокой трещиной от виска до подбородка. Семён Ильич рассматривал её, поворачивая к свету, и время от времени постукивал костяшкой пальца по затылку.

Я остановился в дверях.

— Ну? — спросил он, не поднимая глаз.

— Здравствуйте.

— Здоровался уже?

— Нет.

— Тогда здравствуй. Чего надо?

Я объяснил, что хочу научиться резьбе по дереву.

Он ничего не ответил.

Повернул голову затылком вверх, прищурился, провёл ногтем вдоль трещины.

— У кого учиться-то собрался?

— У вас.

— С чего взял, что я учу?

— Мне сказали.

— Мало ли чего говорят.

Он положил голову на стол, взял папиросу из мятой пачки и некоторое время искал спички.

Я стоял у двери.

— Закрой, — сказал он. — Сквозит.

Я закрыл дверь.

— С той стороны.

Мне пришлось выйти.

За дверью послышалось покашливание, потом скрип стула.

Я постоял немного, не понимая, что произошло.

Вероятно, меня выгнали.

Но уходить не хотелось.

Я снова постучал.

— Чего? — раздалось изнутри.

— Это я.

— Вижу, что не пожарная команда. Чего надо?

— Я хотел спросить...

— Уже спрашивал.

— Но вы мне не ответили.

За дверью стало тихо.

Потом послышались шаги.

Семён Ильич открыл.

Он был невысокого роста, широкоплечий, с большой лысиной и густыми седыми бровями. На правой щеке у него виднелся старый шрам, а левый глаз слегка косил. Поэтому, когда он смотрел на человека, трудно было определить, куда именно направлен его взгляд.

— Упрямый, значит.

Я молчал.

— Сколько лет?

— Тринадцать.

— Отец кто?

Я сказал.

Он кивнул.

— А сам чего умеешь?

— Рисовать. И немного резать.

— Немного — это сколько?

Я достал из сумки деревянную розетку, которую когда-то показывал Софье Аркадьевне.

Семён Ильич взял её двумя пальцами.

Посмотрел.

Перевернул.

Провёл ногтем по одному из лепестков.

— Сам делал?

— Сам.

— Ножом?

— Да.

— Складным?

Я удивился.

— Откуда вы знаете?

— Видно.

Он положил розетку на подоконник.

— Ладно. Заходи.

Так началось моё ученичество.

Мастерская находилась в полуподвале старого дома неподалёку от канала. Окна её выходили почти на уровень тротуара, и по утрам в них мелькали ноги прохожих.

Помещение было длинное, низкое, с закопчённым потолком и двумя тяжёлыми верстаками.

Вдоль стен стояли шкафы с инструментами, полки с деревянными заготовками, ящики с обрезками разных пород. В углу помещалась небольшая печка, возле которой сушились доски.

Пахло там древесиной, клеем, старым лаком и табаком.

Но сильнее всего — стружкой.

Этот запах я запомнил сразу.

Свежая липа пахла мягко, почти сладко. Дуб отдавал терпкой горечью. Орех имел особый тёплый запах, который трудно описать, но невозможно перепутать с другим.

Позднее, когда мне случалось входить в незнакомую мастерскую, я мог с порога сказать, с каким деревом там работали.

В тот первый день я стоял посреди помещения и смотрел на инструменты.

Их было великое множество.

Прямые стамески разной ширины, полукруглые резцы, клюкарзы, уголки, ножи, цикли. Некоторые были новыми, с блестящими лезвиями и светлыми рукоятками. Другие потемнели от времени, а их ручки отполировались человеческими ладонями.

Я приблизился к верстаку.

На нём лежала небольшая шкатулка с незаконченной резьбой.

Узор был сложный, растительный, с тонкими переплетениями стеблей.

Я наклонился.

— Руками не трогай, — сказал Семён Ильич.

Я отдёрнул руку.

Он сел на табурет и закурил.

— Ну, чего стоишь?

— Вы сказали заходить.

— Сказал. А дальше чего?

Я не знал.

Он посмотрел на меня.

— Учиться хочешь?

— Очень.

— Тогда начинай.

— Как?

— Пол подмети.

Я решил, что он шутит.

Но Семён Ильич совершенно серьёзно указал на метлу, стоявшую возле двери.

— Вон. Оттуда начинай. Только под верстаками тоже.

Я покраснел.

В мечтах моё ученичество представлялось иначе.

Я воображал, что мастер сначала покажет мне лучшие свои работы, потом даст хорошие резцы, объяснит устройство орнамента и позволит попробовать что-нибудь несложное.

А вместо этого пришлось подметать пол.

Причём очень грязный.

Под верстаками скопилось столько мелкой стружки и пыли, что я несколько раз принимался чихать.

Семён Ильич сидел у окна, курил и изредка покашливал.

Когда я закончил, он осмотрел мастерскую.

Потом нагнулся, поднял с пола небольшую щепку и показал мне.

— Это что?

— Щепка.

— Вижу, что не колбаса. Почему не убрал?

Я молчал.

— Доделывай.

Я снова взял метлу.

Первые две недели я почти не прикасался к инструментам.

Подметал пол, растапливал печку, приносил воду, перебирал деревянные обрезки, складывал заготовки по породам.

Семён Ильич разговаривал мало.

Иногда целыми часами не произносил ни слова.

Я сидел на табурете и смотрел, как он работает.

Он не любил, когда стояли у него за спиной.

— Сбоку садись. И не сопи над ухом.

Семён Ильич резал удивительно спокойно.

Не было в его движениях ни спешки, ни суетливости. Резец двигался коротко, точно, снимая тончайшую стружку. Иногда казалось, что он почти не касается дерева, но там, где только что была ровная поверхность, вдруг появлялась глубокая складка или мягкий изгиб листа.

Особенно меня поражало, что он редко смотрел прямо на режущую кромку.

Его взгляд был направлен немного вперёд, туда, где резец ещё только должен был пройти.

Однажды я спросил:

— Семён Ильич, а почему вы туда смотрите?

— Куда?

Я показал.

Он остановился.

— А куда надо?

— На резец.

— Поздно будет.

— Почему?

Он взял со стола карандаш.

Провёл на доске кривую линию.

— Видишь?

— Вижу.

— Если глядишь, где нож сейчас идёт, то за ним и работаешь. А надо знать, куда пойдёт.

Он вернулся к резьбе.

— Рукой-то дерево режешь, а головой раньше надо.

Я запомнил.

На третьей неделе Семён Ильич впервые дал мне резец.

Не новый, не особенно красивый.

Старый прямой резец с короткой потемневшей ручкой.

Лезвие у него было узкое, с едва заметной выщербиной возле края.

Я взял инструмент с таким благоговением, словно мне доверили драгоценность.

Семён Ильич положил передо мной липовую дощечку.

— Держи.

Я взял.

— Что делать?

— Линию.

— Какую?

Он провёл карандашом прямую черту.

— По ней режь.

Я посмотрел на доску.

— И всё?

— Мало?

— Нет, но...

Он прищурился.

— Ты чего ждал? Мадонну с младенцем?

Я смутился.

— Нет.

— Ну так режь.

Я поставил резец на линию и толкнул вперёд.

Лезвие пошло тяжело.

Дерево сминалось.

Потом резец сорвался, оставив неровную борозду.

Семён Ильич подошёл.

Посмотрел.

— Ещё.

Я попробовал снова.

Результат оказался не лучше.

Он взял инструмент.

— Смотри.

Поставил резец под небольшим углом, повёл вдоль линии.

Из-под лезвия вышла ровная тонкая стружка.

Он вернул мне инструмент.

— Теперь ты.

Я повторил движение.

Снова не получилось.

— Ещё.

К вечеру доска была вся изрезана.

На ней не осталось места для новой линии.

Семён Ильич положил передо мной другую.

— Продолжай.

Я не выдержал.

— А когда мы будем узоры делать?

Он посмотрел на меня.

— Какие узоры?

— Ну, листья. Цветы.

— А это что?

Он указал на доску.

— Линия.

— Ну?

— Мне хотелось бы...

— Ты сначала прямую научись.

Я почувствовал обиду.

— Я уже умею.

Семён Ильич взял мою доску.

Повернул к свету.

— Где?

Я промолчал.

Он положил её обратно.

— Завтра ещё придёшь.

Через месяц я ненавидел прямые линии.

Мне казалось, что я никогда не выберусь из этого бесконечного занятия.

Каждый день одно и то же.

Доска.

Карандаш.

Резец.

Линия.

Иногда Семён Ильич заставлял меня резать вдоль волокон, иногда поперёк. Временами менял породу дерева.

И всё время находил недостатки.

— Глубоко.

— Мелко.

— Дёрнул.

— Завалил край.

— Руку зажал.

— Не дави.

— Опять давишь.

Я возвращался домой злой и измученный.

Мать спрашивала:

— Ну как, Кирюша, учишься?

— Учусь.

— Что сегодня делали?

— Линии.

— И вчера линии?

— И вчера.

Она улыбалась.

— Ну, значит, скоро хорошо научишься.

Меня раздражало даже это.

Никто не понимал, как тяжело каждый день выполнять одну и ту же простую работу, не имея возможности показать всё, на что способен.

Тогда я ещё не знал, что именно в этом и заключалась первая необходимая школа.

Однажды я пришёл в мастерскую раньше обычного.

Семён Ильич сидел возле окна и правил резец на небольшом продолговатом камне.

Он держал инструмент обеими руками, осторожно проводил режущей кромкой по поверхности камня, затем переворачивал и повторял движение.

На камне блестела тонкая плёнка масла.

Я остановился рядом.

— Что это?

— Камень.

— Вижу. Как называется?

— Оселок.

Слово было мне незнакомо.

— А зачем?

— Резец править.

— Он тупой?

— Не совсем.

Я присмотрелся.

Лезвие выглядело острым.

Семён Ильич заметил мой взгляд.

— Попробуй.

Он протянул мне резец.

Я осторожно провёл пальцем вдоль лезвия.

— Острый.

— Ага.

Он взял инструмент обратно.

— А теперь смотри.

Положил на верстак кусок липы.

Провёл резцом по поверхности.

Древесина слегка смялась, оставив неровный след.

— Видал?

— Видал.

Он снова взял оселок.

Сделал несколько неторопливых движений.

Потом достал из ящика кусочек кожи, натянутой на деревянный брусок, и несколько раз провёл по ней режущей кромкой.

Вернулся к липе.

На этот раз резец прошёл легко, оставив гладкую, почти блестящую поверхность.

Семён Ильич посмотрел на меня.

— Разницу видишь?

— Вижу.

— А глазу-то резец и до того острый был.

Я кивнул.

Он положил инструмент.

— Запомни. Плохой резец дерево не режет, а мучает.

Я смотрел на гладкую поверхность липы.

— А часто надо править?

— Как работать будешь.

— Каждый день?

— Бывает, каждый час.

Я удивился.

— Так он же острый!

Семён Ильич усмехнулся.

— А ты думал, заточил раз — и на всю жизнь?

Он постучал пальцем по камню.

— Сталь хорошая, а и та без правки не обходится.

Я взял оселок.

Он был тяжёлый, прохладный, гладкий с одной стороны и чуть шероховатый с другой.

Ничего особенного.

Обыкновенный серый камень.

Я повертел его в руках.

— А где такие берут?

— Где достанешь.

— Дорогой?

— Хороший — недешёвый.

Он забрал оселок.

— Только цена тут не главное. Камень понимать надо.

Я не совсем понял, что он имеет в виду.

Впрочем, Семён Ильич вообще редко объяснял вещи до конца.

Он предпочитал, чтобы ученик дошёл до ответа собственными руками.

В тот день мне пришлось впервые править свой резец.

Семён Ильич поставил передо мной небольшую миску с маслом, положил оселок и велел начинать.

Я взял инструмент.

Провёл по камню.

— Стой.

Он подошёл.

— Угол какой держишь?

Я показал.

— Завалишь кромку.

Он взял мои руки в свои.

Пальцы у него были жёсткие, широкие, с глубоко въевшейся в кожу древесной пылью.

На указательном пальце правой руки не хватало верхней фаланги.

Я заметил это только теперь.

Раньше его рука всё время двигалась, и повреждение не бросалось в глаза.

Он почувствовал мой взгляд.

— Чего уставился?

— Палец...

— А что палец?

— Где вы его?..

— Там же, где все дураки теряют. На работе.

Он вернул мои руки в нужное положение.

— Вот так держи. Не дави. Камень сам сделает.

Я медленно повёл резец.

Металл тихо зашуршал по влажной поверхности.

— Ещё.

Я повторил.

— Ровнее.

Снова.

— Не торопись.

Минут через десять рука у меня устала.

Я хотел закончить, но Семён Ильич покачал головой.

— Не готово.

— Почему?

Он показал на кромку.

— Видишь полоску?

Я прищурился.

Ничего не видел.

— Не вижу.

— А она есть.

Он снова поставил резец на камень.

— Когда глаз не видит, пальцы должны знать.

Я провёл пальцем по кромке.

И вдруг почувствовал крошечную неровность.

Почти невидимую.

Словно тончайшая ниточка зацепилась за кожу.

— Вот! — сказал я.

Семён Ильич кивнул.

— Теперь понял.

Я продолжил работу.

Через некоторое время неровность исчезла.

Резец стал совершенно гладким на ощупь.

Семён Ильич осмотрел его.

— Ну вот. Теперь можно работать.

Я взял липовую доску.

Провёл линию.

И впервые почувствовал, как инструмент идёт почти без усилия.

Не сопротивляется.

Не рвёт дерево.

Не требует нажима.

Просто снимает тонкую стружку, оставляя за собой чистую поверхность.

Я остановился.

Посмотрел на Семёна Ильича.

Он стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Ну? — спросил он.

Я не знал, что сказать.

Он усмехнулся.

— Вот тебе и камешек.

С этого дня оселок стал для меня почти таким же важным предметом, как сам резец.

Я научился чувствовать кромку, определять её состояние, различать, когда инструмент действительно тупится, а когда просто неправильно веду его по дереву.

Но главное открытие было впереди.

Однажды я работал над небольшой розеткой.

Она предназначалась для дверцы старого шкафа, который Семён Ильич ремонтировал по частному заказу.

Мне впервые разрешили сделать часть настоящей работы.

Я старался изо всех сил.

Резьба получалась довольно хорошо, но в одном месте тонкий лепесток всё время норовил отколоться.

Я изменил направление реза.

Попробовал другой инструмент.

Ничего не помогало.

Тогда я взял самый острый резец и с силой повёл его поперёк волокон.

Лепесток отломился.

Я выругался.

Семён Ильич поднял голову.

— Чего?

Я показал.

Он подошёл.

Посмотрел на испорченную розетку.

— Ну и зачем ты так?

— Иначе не шло.

— Не шло, значит, не туда шёл.

— Я пробовал!

— Вижу.

Я почувствовал, как во мне поднимается злость.

— Дерево плохое!

Семён Ильич взял заготовку.

Повернул.

Посмотрел на излом.

Потом положил обратно.

— Дерево как дерево.

— Оно колется!

— Потому что ты его поперёк волокна рвёшь.

— Я же говорю, по-другому не получается!

Он помолчал.

Потом неожиданно спросил:

— Ты с ним драться пришёл?

Я растерялся.

— С кем?

— С деревом.

— Нет.

— А чего тогда лупишь его?

Я промолчал.

Семён Ильич сел на табурет.

Достал папиросу.

Долго разминал её пальцами.

— Ты вот что, Кирилл, — сказал он наконец. — Запомни одну вещь. Дерево тебя не слушаться не обязано.

Я посмотрел на него.

— Как это?

— А так. Оно росло себе лет пятьдесят, может, сто. Ветры его гнули, морозы били, солнце грело. Волокно у него своим порядком идёт. А ты пришёл с железкой и решил, что оно теперь должно делать всё, что тебе в голову взбредёт.

Он закурил.

Выпустил дым в сторону окна.

— Не должно.

Я молчал.

— Ты сперва посмотри, какое оно. Потом решай, что из него делать.

Эти слова показались мне странными.

Я ведь хотел вырезать определённый узор.

Разве не в том заключалась работа мастера, чтобы заставить материал принять задуманную форму?

Семён Ильич, словно угадав мои мысли, продолжил:

— Упрямиться тоже с умом надо. А то и заготовку испортишь, и руки зря изведёшь.

Он поднялся.

— Новую бери.

Я взял.

И начал сначала.

Однажды вечером, когда я уже собирался уходить, Семён Ильич неожиданно остановил меня.

— Погоди.

Я обернулся.

Он подошёл к старому шкафу, открыл нижний ящик и долго в нём рылся.

Потом достал небольшой прямоугольный камень.

Серый, с чуть сколотым уголком.

Положил на верстак.

— На.

Я не понял.

— Что?

— Оселок.

— Зачем?

— Домой возьми.

Я смотрел на него.

— Насовсем?

— А куда ж ещё? На воскресенье, что ли?

Я взял камень.

Он был не новый, с потемневшими от масла краями и небольшой выемкой посередине.

— Спасибо, Семён Ильич.

Мастер махнул рукой.

— Не за что. Он мне без надобности.

Я знал, что это неправда.

Хороший оселок никогда не бывает без надобности.

Но спорить не стал.

Семён Ильич уже повернулся к верстаку.

Потом, не глядя на меня, сказал:

— Только не клади его где попало. Камень ронять нельзя. Треснет — толку не будет.

Я завернул оселок в чистую тряпку.

Положил в сумку.

И пошёл домой.

В тот вечер отец вернулся поздно.

Он был очень усталый.

Сел на край кровати, снял ботинки и долго растирал ступни.

Я сидел возле сундука и рассматривал подаренный оселок.

Отец заметил.

— Что это у тебя?

— Камень.

— Вижу. Для чего?

— Резцы править.

Он взял оселок.

Повертел.

Провёл большим пальцем по поверхности.

— Хороший.

Я удивился.

— Ты понимаешь?

— Малость.

Он вернул мне камень.

— Подарили?

— Семён Ильич.

Отец кивнул.

— Значит, доволен тобой.

Я обрадовался.

— Думаешь?

— А чего ж тогда подарил?

Я хотел рассказать ему всё.

Как научился вести прямую линию.

Как впервые почувствовал правильную кромку.

Как Семён Ильич показал мне движение волокон.

Как теперь могу сделать розетку, почти не хуже настоящей.

Но отец сидел, опустив голову.

Руки его лежали на коленях.

Большие, потрескавшиеся, с тёмными полосками возле ногтей.

Я вдруг заметил, что он сильно постарел.

Не знаю, отчего эта мысль пришла мне именно тогда.

Возможно, оттого, что при свете лампы стали особенно заметны морщины возле глаз.

Я спросил:

— Пап, ты устал?

Он поднял голову.

— А чего?

— Просто.

Он улыбнулся.

— Устал, Кирюша. Бывает.

Я помолчал.

Потом сказал:

— А хочешь, я тебе что-нибудь вырежу?

Он рассмеялся.

— Чего ж мне вырежешь?

— Ну... что-нибудь красивое.

Отец посмотрел на меня.

— Красивое?

— Да.

Он немного подумал.

— А ты мне ручку для молотка сделай. Старая совсем рассохлась.

Я почувствовал разочарование.

Ручка для молотка!

После всего, чему я научился, после сложных орнаментов и резных розеток — обыкновенная ручка.

— Это же неинтересно, — сказал я.

Отец пожал плечами.

— Ну, как знаешь.

Он поднялся.

Пошёл умываться.

А я остался сидеть со своим оселком.

Мне было немного обидно.

Я хотел подарить отцу красивую вещь, такую, чтобы он восхитился моим мастерством.

А ему нужна была ручка для молотка.

Тогда я не понял, что он просил у меня именно то, в чём действительно нуждался.

Ручку я всё-таки сделал.

Но гораздо позднее.

Когда отец уже почти перестал работать.

Он долго держал её в руках.

Потом сказал:

— Хорошая. Только тяжеловата.

Я рассердился.

Хотел объяснить, что выбрал прочное дерево, тщательно подогнал размеры, отполировал поверхность.

Но отец уже пробовал насадить молоток.

Я помог ему.

Мы долго возились.

Потом он поднял инструмент.

Сделал несколько пробных движений.

Улыбнулся.

— Ну вот. Теперь другое дело.

И положил молоток в ящик.

Не знаю, сколько ещё он им пользовался.

Но после его смерти я нашёл этот молоток среди инструментов.

Ручка потемнела от времени.

На ней были следы ладони.

Небольшая трещина возле основания.

И маленькая зарубка, которую я когда-то сделал случайно и не стал исправлять.

Я долго держал молоток в руках.

Потом положил обратно.

Мне было трудно смотреть на эту вещь.

Всё, что я хотел доказать отцу своим мастерством, вдруг показалось таким мелким.

А простая ручка, которую он просил сделать, — единственной по-настоящему нужной работой.

Но это случилось много лет спустя.

А тогда я был тринадцатилетним мальчишкой, у которого впереди лежала огромная, ещё неведомая жизнь.

Я приходил в мастерскую Семёна Ильича.

Подметал пол.

Точил инструменты.

Резал прямые линии.

Портил заготовки.

Слушал ворчание старого мастера.

И каждый вечер возвращался домой с ощущением, что сегодня узнал ещё одну маленькую тайну.

В комнате возле окна меня ждал деревянный лев.

Я ставил перед ним новую работу.

— Ну что, старина?

Он смотрел на меня своим привычным прищуренным взглядом.

— Видишь? Уже лучше.

Иногда мне казалось, что он одобряет.

Иногда — что смеётся.

Но чаще всего я понимал: до настоящего мастерства мне ещё очень далеко.

И тогда доставал оселок.

Клал его на стол.

Проводил пальцем по гладкой серой поверхности.

Камень был холодный.

Ничем не примечательный.

Я ещё не знал, что буду возить его с собой почти всю жизнь.

Что он переживёт многие мои инструменты.

Что однажды я стану править на нём резец в маленькой деревенской церкви, за несколько часов до того, как огонь уничтожит всё, над чем я трудился три года.

И что в самую страшную ночь моей жизни именно этот старый камень окажется у меня в кармане.

Не потому, что я заранее собирался его спасать.

Просто перед пожаром я положу его туда по привычке.

А потом, когда всё сгорит, буду сидеть на пепелище, сжимая в руке оселок, и вспоминать Семёна Ильича.

Его грубые пальцы.

Старый верстак.

И слова, которые он произнёс однажды, когда я в очередной раз слишком сильно нажал на инструмент:

— Полегче, Кирилл. Не дави. От большого нажима не острее становится.

Тогда я думал, что он говорит о резце.

И только теперь понимаю: возможно, всю свою жизнь я слишком сильно давил.

На дерево.

На людей.

На самого себя.

И удивлялся, отчего всё, к чему прикасаюсь, рано или поздно начинает трескаться.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым