Оселок для жизни. 3

Глава третья. Чужие руки
Я долго не решался показать Софье Аркадьевне своего льва.

Не потому, что боялся её насмешек. Софья Аркадьевна вообще никогда не смеялась над детьми, даже когда они совершали очевидные глупости. Она обладала редкой способностью разговаривать с ребёнком так, словно перед ней находился взрослый человек, только пока ещё не вполне осведомлённый о некоторых обстоятельствах жизни.

Но именно поэтому я её немного побаивался.

Ей нельзя было сказать первое, что придёт в голову. Она непременно выслушивала, а потом задавала такой вопрос, на который приходилось отвечать всерьёз.

Жила она в двух комнатах нашей коммунальной квартиры, куда попала, по её собственному выражению, «в результате исторических обстоятельств».

Что это были за обстоятельства, я тогда не понимал.

Софья Аркадьевна говорила, что прежде квартира принадлежала её семье, но теперь об этом вспоминать незачем, поскольку от воспоминаний жилплощадь не увеличивается.

Она была маленькая, сухонькая, с совершенно белыми волосами, которые каждое утро укладывала в аккуратный узел на затылке. Одевалась всегда опрятно, хотя платья её были старые, многократно перешитые. На левой руке носила тонкое золотое кольцо с тёмным камнем.

Когда Софья Аркадьевна шла по коридору, слышался негромкий стук её каблуков.

Мы, дети, узнавали этот стук издалека.

Не потому, что боялись хозяйку, — она давно уже ничем не распоряжалась, — а потому, что в её присутствии всякий раз вспоминали о необходимости вести себя прилично.

Однажды мой старший брат, пробегая мимо неё, едва не сбил старушку с ног.

Она удержалась за косяк и произнесла:

— Молодой человек, если вы намерены заняться лёгкой атлетикой, советую выбрать для этого помещение несколько просторнее нашего коридора.

Брат покраснел.

— Извините, Софья Аркадьевна.

— С удовольствием, — ответила она и прошла дальше.

Мать потом долго смеялась, пересказывая этот случай отцу.

А я запомнил другое: Софья Аркадьевна ни разу не повысила голоса.

И всё-таки брат с тех пор перестал носиться по коридору.

В её большой комнате стоял буфет.

Я уже упоминал его, но едва ли сумею описать так, чтобы человек, никогда не видевший подобных вещей, представил себе всё его великолепие.

Высокий, почти до потолка, из тёмного орехового дерева, с двумя застеклёнными дверцами наверху и тяжёлыми створками в нижней части. Между ними находилась широкая полка, поддерживаемая резными кронштейнами.

На этих кронштейнах я и увидел впервые настоящую растительную резьбу.

Не тот грубый орнамент, который встречался на дешёвых шкатулках или спинках стульев, а листья, словно действительно выросшие из дерева.

Один заворачивался внутрь, открывая тонкую изнанку. Другой накрывал его, чуть отступая от поверхности. Третий, почти незаметный, уходил в глубину и появлялся снова уже возле основания.

Я мог подолгу следить глазами за этим переплетением.

Мне казалось, что стоит отвернуться — и листья немного изменят положение.

Однажды Софья Аркадьевна застала меня возле открытой двери.

— Кирилл, вы ко мне?

Я вздрогнул.

— Нет.

— В таком случае почему вы стоите на пороге моей комнаты?

— Я на буфет смотрю.

Она перевела взгляд на мебель.

— На буфет?

— Да.

— И что же вы там обнаружили?

— Листья.

Она некоторое время молчала.

— Ах, листья...

Подошла ближе, встала рядом со мной.

— Вам нравится резьба?

— Очень.

— Почему?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Красивая.

— Это я поняла. А почему красивая?

Я не знал.

Софья Аркадьевна слегка улыбнулась.

— Вот когда узнаете, приходите и расскажите мне.

И закрыла дверь.

Я остался в коридоре, совершенно озадаченный.

До этого дня мне казалось, что красота не нуждается в объяснениях. Если вещь прекрасна, это сразу видно. Так же, как видно, что солнце светит, а дождь идёт.

Но старушка требовала причины.

И я принялся её искать.

Через несколько дней я принёс ей льва.

Предварительно вытер его чистой тряпкой, хотя дерево и без того было совершенно чистым. Я постоянно протирал его, разглаживал пальцами гриву, рассматривал малейшие углубления и выступы.

Софья Аркадьевна открыла дверь.

— Кирилл? Что-нибудь случилось?

— Я хотел вам показать.

Она посмотрела на предмет в моих руках.

— Позвольте.

Я передал ей подлокотник.

Она взяла его осторожно, но без того восторга, на который я рассчитывал.

Повернулась к окну.

В комнате стоял полумрак. За стеклом виднелась всё та же серая стена, только отсюда она была немного светлее.

Софья Аркадьевна поднесла льва к глазам.

И вдруг её лицо изменилось.

— Откуда это у вас?

— Выбросили.

— Кто?

— Соседи. Михаил Сергеевич. Новую мебель купили.

Она медленно провела пальцем по нижней части гривы.

— С кресла?

— Да.

— Второй подлокотник тоже был такой?

— Такой.

Старушка помолчала.

— И что стало с креслом?

— На помойку отнесли.

Она опустилась в кресло возле окна.

Села так осторожно, словно у неё внезапно заболели ноги.

— На помойку, — повторила она.

Я почувствовал себя неловко.

Мне показалось, что я сообщил ей какую-то неприятность.

Но Софья Аркадьевна уже овладела собой.

— Садитесь, Кирилл.

Я сел на краешек стула.

Она снова взяла льва.

— Хорошая работа. Очень хорошая. Палисандр, вероятно.

Я оживился.

— Я тоже так подумал!

— Вы знаете палисандровое дерево?

— Нет. Только слышал.

— Тогда почему подумали?

Я смутился.

— Цвет такой. И тяжёлый.

Она кивнула.

— Наблюдательность — полезная вещь. Но не следует путать догадку со знанием.

Она повернула льва к свету.

— Посмотрите на глаза.

Я наклонился.

— Что?

— Вы видите, что они не одинаковые?

Я присмотрелся.

До этой минуты мне казалось, что оба глаза совершенно похожи.

Но теперь я заметил: правый был раскрыт немного шире левого, а над левым мастер вырезал тонкую складочку.

— Один прищурен, — сказал я.

— Совершенно верно.

— Наверное, ошибся.

Софья Аркадьевна посмотрела на меня поверх очков.

— А вы уверены, что это ошибка?

Я снова наклонился к льву.

Нет.

Ошибка выглядела бы иначе.

Здесь всё было рассчитано.

Даже уголок пасти с одной стороны слегка поднимался, а с другой оставался неподвижным.

И оттого лев казался живым.

— Нарочно, — прошептал я.

— Именно.

Она вернула мне подлокотник.

— Хороший мастер редко делает две стороны лица совершенно одинаковыми. В жизни ведь тоже нет полной симметрии. Даже у самых красивых людей.

Я рассматривал льва.

И внезапно понял, чего мне не хватало в собственных рисунках.

Я старательно делал глаза одинаковыми.

Выравнивал брови.

Исправлял неровности.

А когда рисунок был готов, получалось лицо, похожее на множество других.

— Софья Аркадьевна, — спросил я, — а вы знаете, кто его сделал?

— Нет, мой дорогой. Не знаю.

— А как узнать?

Она пожала плечами.

— Иногда на мебели сохраняются клейма. Иногда есть документы. Но чаще всего имя мастера теряется.

— Как же так?

— Очень просто. Вещь остаётся, а имя забывают.

Она немного помолчала.

— Впрочем, бывает и наоборот. Имя помнят, а ничего стоящего после человека не остаётся.

Я хотел спросить, кого она имеет в виду.

Но постеснялся.

После этого я стал бывать у Софьи Аркадьевны чаще.

Сначала она разрешала мне приходить ненадолго, по воскресеньям, когда у неё было меньше дел. Потом я начал приносить рисунки, а она доставала из шкафа старые альбомы.

В них были фотографии мебели.

Чёрно-белые, пожелтевшие, наклеенные на плотную бумагу.

Я перелистывал страницы с таким чувством, словно мне доверили рассматривать сокровища.

Французские шкафы с изогнутыми ножками.

Итальянские кресла.

Русские резные киоты.

Столы, украшенные сложнейшими растительными узорами.

Комоды с бронзовыми накладками.

Я ничего не понимал в стилях и эпохах, путал барокко с рококо, не мог отличить орех от красного дерева, но чувствовал одно: всё это создано руками людей.

Такими же руками, какие были у отца, у военного, подарившего ножичек, у меня самого.

Разница заключалась только в том, что их руки умели несравненно больше.

И это обстоятельство казалось мне одновременно обидным и прекрасным.

Однажды я спросил:

— А можно научиться делать так же?

Софья Аркадьевна задумалась.

— Можно.

Я обрадовался.

— А где?

— Этого я не знаю.

— Но вы сказали, что можно.

— Разумеется. Ведь кто-то же научился.

Она посмотрела на меня.

— Только потребуется много времени.

— Сколько?

— Не знаю. Возможно, вся жизнь.

Я помолчал.

Вся жизнь казалась мне тогда чем-то чрезвычайно большим, почти бесконечным.

И потратить её на такое занятие представлялось вполне разумным.

— Я согласен, — сказал я.

Софья Аркадьевна засмеялась.

Впервые при мне — открыто, почти по-девичьи.

— Ну что ж, Кирилл. Значит, договорились.

Первую свою настоящую резьбу я сделал из обломка липовой доски.

Доску принёс домой отец.

Он не спрашивал, зачем она мне нужна. Просто однажды положил возле сундука небольшой светлый брусок и сказал:

— Попробуй вот эту. Мягкая.

Я провёл ладонью по поверхности.

Дерево было тёплое, сухое, с едва заметными продольными полосками.

Пахло оно приятно, особенно когда я поддел ножом первую тонкую стружку.

Я хотел вырезать лист.

Тот самый, который видел на буфете Софьи Аркадьевны.

Сначала нарисовал его карандашом на поверхности доски. Затем стал осторожно срезать лишнее дерево.

Работа шла медленно.

Ножичек, подаренный солдатом, был хорош, но совершенно не предназначался для тонкой резьбы. Лезвие оказалось слишком широким, а короткая рукоятка быстро натирала ладонь.

Однако я упрямо продолжал.

К вечеру на доске появился плоский лист с неровными краями.

Он совершенно не походил на оригинал.

Я стал углублять фон.

Потом попытался приподнять край листа.

Нож соскользнул.

Тонкая часть древесины отломилась.

Я застыл.

Несколько часов работы исчезли от одного неверного движения.

Я попробовал приставить отколовшийся кусочек обратно.

Он не держался.

Тогда я разозлился, ударил кулаком по сундуку и швырнул доску на пол.

Мать подняла голову от шитья.

— Ты чего?

— Ничего!

— Тогда зачем стучишь?

— Не получается!

Она отложила иголку.

— Ну, не получается — отдохни. Завтра получится.

Меня привели в ярость эти слова.

Как она могла говорить «завтра получится», когда совершенно не представляла, что я пытаюсь сделать?

— Не получится! — крикнул я.

Мать посмотрела на меня.

— Кирилл, не кричи.

Я замолчал.

Но обида осталась.

Мне казалось, что меня никто не понимает.

Я поднял доску, спрятал под кровать и лёг спать, отвернувшись к стене.

Наутро я отнёс испорченную работу Софье Аркадьевне.

Она внимательно осмотрела её.

— Что вы хотели изобразить?

— Лист.

— Вижу. Какой?

Я растерялся.

— Ну... такой, как у вас на буфете.

— Ах, вот как.

Она встала, подошла к буфету.

— Идите сюда.

Я подошёл.

— Покажите мне лист, который вы копировали.

Я указал.

Она посмотрела на мой брусок, потом снова на резьбу.

— А почему вы решили, что у вас получится сразу?

Я не знал, что ответить.

— Я старался.

— Не сомневаюсь.

— Очень старался.

— И это видно.

Она произнесла последние слова совершенно спокойно.

Потом взяла со стола карандаш и положила рядом с моей доской.

— Нарисуйте мне этот лист.

Я взял карандаш.

Нарисовал.

Получилось похоже.

— А теперь ещё раз.

Я нарисовал снова.

— И ещё.

К третьему рисунку я начал раздражаться.

— Зачем?

— Чтобы научиться видеть.

— Я и так вижу!

Она сняла очки.

— Нет, Кирилл. Пока вы видите только то, что хотите увидеть.

Я обиделся.

Она это заметила.

Но не стала утешать.

— Посмотрите внимательно. Откуда выходит этот лист?

Я указал.

— А куда он поворачивается?

Показал.

— Почему здесь край толще, а здесь почти исчезает?

Я присмотрелся.

Ответа не было.

— Вот видите, — сказала Софья Аркадьевна. — Вы ещё не знаете, что собираетесь вырезать.

Я долго стоял перед буфетом.

Потом попросил:

— Можно я завтра ещё приду?

— Разумеется.

Она проводила меня до двери.

И уже в коридоре сказала:

— Только, пожалуйста, не сердитесь на дерево. Оно ни в чём не виновато.

Эту фразу я запомнил на всю жизнь.

И нарушал её бесчисленное количество раз.

Я сердился на дерево, когда оно трескалось.

На резец, когда он оставлял неправильный след.

На людей, которые мешали мне работать.

На обстоятельства, заставлявшие прерывать работу.

На весь мир, когда он не желал подчиняться тому порядку, который я считал единственно правильным.

С годами я научился скрывать раздражение.

Иногда даже от самого себя.

Но где-то глубоко внутри по-прежнему жил тот мальчишка, который швырнул на пол испорченную липовую доску.

И, пожалуй, самое печальное заключалось в том, что я долго принимал это упрямство за силу характера.

В конце осени Софья Аркадьевна заболела.

Не сильно, как говорила она сама, но стала реже выходить из комнаты.

Иногда я слышал через стену её кашель.

Мать носила ей чай, помогала согреть воду, однажды попросила меня сходить в аптеку.

Я охотно сбегал.

Но когда принёс лекарство, Софья Аркадьевна не разрешила мне войти.

— Простите, Кирилл. Сегодня я плохо себя чувствую.

— Я рисунки принёс.

— Оставьте до другого раза.

Я постоял возле двери.

— Там новый лист.

— Очень хорошо.

— Он лучше получился.

— Я вам верю.

Она произнесла это мягко, но мне почему-то стало неприятно.

Я хотел, чтобы она посмотрела.

Не верила мне на слово, а именно посмотрела.

Я вернулся в комнату и долго рассматривал рисунок.

Он и вправду был лучше прежних.

Но радость исчезла.

Через несколько дней Софья Аркадьевна снова пригласила меня.

Я вошёл и сразу заметил перемену.

Она похудела. Лицо стало совсем маленьким, и даже глаза, прежде живые и внимательные, казались слишком большими.

На плечах лежала тёмная шерстяная шаль.

— Ну, показывайте ваши произведения, — сказала она.

Я разложил рисунки на столе.

Она рассматривала каждый долго, иногда приближая к глазам.

— Этот хорош.

Я обрадовался.

— Правда?

— Правда. Только здесь вы опять нарисовали то, чего не видели.

Она указала на одну из прожилок листа.

— Откуда она взялась?

Я пожал плечами.

— Так красивее.

Софья Аркадьевна покачала головой.

— Осторожнее с этим словом, Кирилл.

— С каким?

— «Красивее».

Она отложила рисунок.

— Иногда человек так старается сделать красивее, что перестаёт видеть, что перед ним на самом деле.

Я не вполне понял.

Но спорить не стал.

Она сидела некоторое время, прикрыв глаза.

Потом спросила:

— А ваш лев как поживает?

Я оживился.

— Хорошо.

— Вы по-прежнему с ним разговариваете?

Я покраснел.

Однажды я по неосторожности рассказал ей об этой своей привычке.

Она тогда не засмеялась, но мне показалось, что удивилась.

— Иногда, — признался я.

— И что же он отвечает?

— Ничего.

— Разумный зверь.

Она улыбнулась.

Я тоже.

Потом она сказала:

— Берегите его.

— Я берегу.

— Знаю.

Она протянула руку и поправила угол моего рисунка, выступавший за край стола.

— Только не забывайте, Кирилл: люди всё-таки важнее вещей.

Я тогда не ответил.

Не потому, что не согласился.

Мне просто показалось странным, что Софья Аркадьевна, окружённая прекрасной старинной мебелью, вдруг говорит такое.

Если бы вещи не были важны, зачем она их сохраняла?

Зачем каждый день протирала свой буфет, берегла старые альбомы, аккуратно подкладывала бумагу под ножки кресел, чтобы не повредить пол?

Но вслух я ничего не сказал.

Я ещё не умел задавать вопросы, на которые действительно боялся услышать ответ.

Однажды я застал Софью Аркадьевну плачущей.

Это случилось зимой, в воскресенье.

Я пришёл показать новую резьбу — маленькую розетку, которую делал почти две недели.

Дверь в её комнату была приоткрыта.

Я постучал.

Никто не ответил.

Тогда я заглянул внутрь.

Софья Аркадьевна сидела возле буфета, держа на коленях небольшую фотографию.

Плечи её слегка вздрагивали.

Она не издавала ни звука.

Я никогда прежде не видел, чтобы взрослый человек плакал так тихо.

Мне стало страшно.

Я хотел уйти, но она подняла голову.

Увидела меня.

Торопливо приложила к глазам платок.

— Кирилл...

— Простите. Я постучал.

— Ничего, ничего. Входите.

Я вошёл.

Она положила фотографию на стол, изображением вниз.

Мы оба молчали.

Потом я спросил:

— Вам больно?

Она посмотрела на меня.

— Нет, мой дорогой.

— А почему вы плакали?

Мне было известно, что такие вопросы задавать невежливо. Но я уже произнёс его и теперь ждал ответа.

Софья Аркадьевна долго смотрела на фотографию.

Затем перевернула её.

На снимке был молодой человек.

В тёмном костюме, с аккуратно причёсанными волосами и чуть насмешливым выражением лица.

Он стоял возле кресла, положив ладонь на его спинку.

Я сразу узнал кресло.

Оно находилось здесь же, возле окна.

— Мой сын, — сказала Софья Аркадьевна.

Я посмотрел на неё.

До этого дня я не знал, что у неё был сын.

— А где он?

Она провела пальцем по краю фотографии.

— Его давно нет.

Я понял, что он умер.

И вдруг почувствовал себя виноватым в том, что стою перед ней со своей дурацкой деревянной розеткой.

— Простите, — сказал я.

— За что же?

Я не знал.

Она смотрела на меня внимательно.

Потом протянула руку.

— Покажите, что вы принесли.

Я положил розетку перед ней.

Она взяла её.

Осмотрела.

И сказала:

— Вы научились лучше держать нож.

Я кивнул.

— Да.

— Видите, здесь рез ровный. А вот тут ещё неуверенный.

Она показала ногтем.

Я наклонился.

Всё было как прежде.

Буфет.

Старая женщина.

Мои неловкие попытки научиться делать что-нибудь красивое.

Только фотография лежала рядом, и человек с неё смотрел куда-то мимо нас.

Мне хотелось спросить, почему он умер.

Был ли он солдатом?

Болел ли?

Где его похоронили?

Но я не решился.

Софья Аркадьевна положила розетку на стол.

— Знаете, Кирилл, мой сын в детстве тоже любил мастерить.

Я поднял глаза.

— Правда?

— Да. Только у него терпения было гораздо меньше, чем у вас.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Впрочем, я, наверное, несправедлива. Он был совсем другой мальчик.

Она взяла фотографию.

Некоторое время смотрела.

Потом сказала очень тихо:

— Совсем другой.

Я стоял возле неё, не понимая, что должен сделать.

Теперь мне кажется, что следовало подойти поближе.

Может быть, взять её за руку.

Может быть, просто посидеть рядом.

Но я боялся.

Боялся её слёз, её горя, боялся сказать что-нибудь не то.

И потому спросил:

— А можно мне ещё раз посмотреть альбом?

Она вздрогнула, словно проснулась.

— Конечно, Кирилл.

Поднялась.

Достала тяжёлую книгу.

Положила передо мной.

Я принялся перелистывать страницы.

А она осталась сидеть у окна.

Мы больше не говорили о её сыне.

Ни в тот день.

Ни впоследствии.

Весной Софьи Аркадьевны не стало.

Я узнал об этом утром, когда мать вернулась из кухни и сказала отцу:

— Софья Аркадьевна ночью умерла.

Отец снял очки.

— Как же так?

— Сердце, говорят.

Он помолчал.

— Хорошая была женщина.

Мать села на стул.

— Хорошая.

Больше они ничего не сказали.

Я стоял возле окна.

За стеклом была серая стена.

На ней появились первые мокрые полосы от таявшего снега.

Я смотрел на них.

Потом спросил:

— А кто теперь будет жить в её комнатах?

Мать повернулась ко мне.

И вдруг заплакала.

Не громко, но так неожиданно, что я испугался.

— Господи, Кирилл! — сказала она. — Человек умер, а ты...

Она не договорила.

Отец поднял руку.

— Не надо, Маша. Он маленький ещё.

Я обиделся.

Мне казалось, что вопрос совершенно разумный. Ведь комнаты действительно не могли оставаться пустыми.

Но почему-то стало стыдно.

Я ушёл к своему сундуку.

Достал льва.

Поставил перед собой.

— Умерла, — сказал я.

Лев смотрел на меня.

— Совсем умерла.

Я провёл пальцем по его гриве.

И тут вдруг понял, что больше никогда не смогу показать Софье Аркадьевне свои работы.

Ни эту, которую начал вчера.

Ни следующую.

Ни ту замечательную вещь, которую обязательно сделаю когда-нибудь, когда научусь резать по-настоящему.

Она никогда не увидит её.

Мне захотелось немедленно пойти к ней и сказать, что я буду стараться.

Что обязательно научусь.

Что не забуду её уроков.

Но дверь в её комнату была закрыта.

И открыть её мне уже никто не мог.

Я заплакал.

Это случилось так внезапно, что я сам удивился.

Слёзы капали на деревянного льва, собирались в углублениях гривы.

Я торопливо вытирал их рукавом.

Потом прижал льва к груди и долго сидел, согнувшись над ним.

Не помню, сколько времени прошло.

Помню только, что мать подошла, положила руку мне на голову и ничего не сказала.

И я был ей за это благодарен.

Через несколько недель в комнатах Софьи Аркадьевны появились чужие люди.

Они разбирали мебель, складывали книги, выносили коробки.

Буфет исчез первым.

Я стоял в коридоре, когда его несли к выходу.

Двое мужчин тяжело дышали, стараясь не задеть выступающий карниз о дверной косяк.

Я прижался к стене.

Один из них сказал:

— Осторожнее, тут резьба.

Другой ответил:

— Вижу.

И они пронесли буфет мимо меня.

Я успел заметить тот самый лист.

Он был на месте.

Изогнутый, тонкий, почти прозрачный по краю.

Свет из кухонного окна скользнул по нему и исчез.

Потом буфет повернули на лестничную площадку.

И больше я его никогда не видел.

Вечером я долго рассматривал свой маленький липовый брусок.

На нём был вырезан лист — одна из моих последних попыток повторить орнамент.

Он оставался грубым.

Совсем не похожим на оригинал.

Я положил его рядом со львом.

— Ничего, — сказал я.

Помолчал.

— Научимся.

Теперь, когда от тех дней меня отделяет почти целая жизнь, я часто вспоминаю Софью Аркадьевну.

Но не такой, какой видел её в последние месяцы: маленькой, больной, с белыми руками, лежащими поверх тёмной шали.

Чаще всего она стоит возле своего буфета.

Чуть склонив голову.

И спрашивает:

«А почему вы решили, что это красиво?»

Много лет я искал ответ.

Изучал старинные орнаменты, разбирал пропорции, учился понимать движение линий, соотношение света и тени, меру глубины и выступа. Я мог объяснить, почему одна композиция удачна, а другая нет. Мог часами говорить о мастерстве неизвестного резчика, о точности его руки, о безупречном понимании материала.

И всё же иногда мне кажется, что Софья Аркадьевна спрашивала совсем не об этом.

Она просто хотела, чтобы я научился смотреть.

Не только на вещи.

Но этого я тогда не понял.

И, к сожалению, не сразу понял потом.

Однажды, уже много лет спустя, я рассказал эту историю отцу Власу.

Мы сидели возле печки. За окном шёл снег. На столе лежали мои резцы, оселок и начатая заготовка для царских врат.

Влас слушал, подперев щёку ладонью.

Когда я закончил, он спросил:

— А как звали старушку?

— Софья Аркадьевна.

— Хорошая была?

— Очень.

Он кивнул.

Немного погодя спросил:

— А сын-то её отчего помер?

Я замолчал.

— Не знаю.

— Не говорила?

— Нет.

Влас посмотрел на меня.

— А ты не спрашивал?

— Не спрашивал.

Он помолчал.

Потом взял со стола мою деревянную заготовку.

Повертел в руках.

— Значит, буфет её помнишь, каждый листочек помнишь, а что с сыном случилось — так и не узнал?

Я почувствовал раздражение.

— Влас, при чём здесь это?

— Да ни при чём.

Он положил дерево на стол.

Потом поднялся, прихрамывая, и пошёл к двери.

Я хотел окликнуть его.

Сказать, что он совершенно несправедлив.

Что я был ребёнком.

Что нельзя требовать от мальчика взрослого понимания чужой беды.

Но он уже вышел.

Дверь тихо закрылась.

Я остался один.

Передо мной лежала начатая резьба.

Надо было работать.

Я взял резец, провёл большим пальцем по режущей кромке и почувствовал небольшой заусенец.

Достал оселок.

Капнул на камень немного масла.

Начал править лезвие.

Рука привычно двигалась вперёд и назад, выдерживая нужный угол.

Потом я остановился.

И впервые за много лет вспомнил не буфет.

Не резные листья.

Не старые альбомы.

Я вспомнил маленькую фотографию на коленях у Софьи Аркадьевны.

Молодого человека с чуть насмешливым лицом.

И то, как она сказала:

«Совсем другой».

Я долго сидел перед остывающей печью.

Резец лежал на оселке.

За окном было темно.

А где-то за этой темнотой, в давно ушедшем ленинградском детстве, маленькая старушка всё ещё сидела возле окна, ожидая, что мальчик, которому она так много дала, однажды спросит её о самом дорогом.

Но мальчик рассматривал мебель.

И ничего не спросил.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым