Оселок для жизни 6

Глава шестая. Ненужные листья

Впервые слово «излишества» я услышал в мастерской от человека, который никогда в жизни ничего лишнего не делал.

Звали его Павел Андреевич Сухоруков. Он был начальником нашего резного участка, человеком сухим, аккуратным, с маленькими усиками и вечной складкой между бровей. В отличие от Семёна Ильича, который мог целый день проходить в пропитанном клеем фартуке, Павел Андреевич даже в цехе носил чистую рубашку с застёгнутым воротником.

Рукава он закатывал с необыкновенной тщательностью, непременно на одинаковую высоту.

Мастера посмеивались над ним, но, надо сказать, не слишком зло. Сухоруков был человек справедливый, хотя и неприятный в разговоре. При нём не задерживали выплату заработанного, не пропадали со склада хорошие заготовки, а если он обещал достать нужный материал, то обыкновенно доставал.

Его не любили за другое.

Он не понимал, зачем человек может потратить целый час на деталь, которую никто не станет рассматривать.

Семён Ильич однажды сказал о нём:

— Хороший мужик. Только у него всё на бумаге помещается.

Я тогда засмеялся.

А теперь думаю, что в этом замечании было больше жалости, чем насмешки.

Наша мастерская занимала длинное помещение на первом этаже бывшего складского корпуса.

Стены были высокие, окна большие, с железными переплётами. Зимой от них тянуло холодом, и мастера старались ставить верстаки подальше от стекла. Летом, напротив, у окон было светлее и легче дышалось.

У каждого рабочего имелось своё место.

Возле Семёна Ильича стоял тяжёлый буковый верстак, поверхность которого за многие годы покрылась десятками неглубоких зарубок. На правом его краю темнело пятно от горячего клея, пролитого ещё до моего появления.

Над верстаком, на деревянных планках, висели инструменты.

Их было столько, что посторонний человек едва ли сумел бы отличить один от другого.

Широкие полукруглые стамески для черновой выборки, узкие крутые для глубокого рельефа, пологие для мягких изгибов, уголковые гейсмусы, клюкарзы с изогнутыми шейками, тонкие церазики для узких бороздок. Рядом помещались прямые стамески, ножи, скребки, маленькие деревянные киянки.

Некоторые инструменты Семён Ильич сделал сам, другие переделал из старых, третьи берёг с довоенных лет.

Я знал почти каждый.

Не только по форме.

По характеру.

Была, например, небольшая пологая стамеска с тёмной грушевой рукояткой. Семён Ильич пользовался ею, когда нужно было снять тончайший слой древесины с широкой выпуклой поверхности. Инструмент был прекрасно заточен и резал липу так чисто, что после него почти не требовалось никакой дополнительной обработки.

А была клюкарза с короткой ручкой, которую он называл «старухой».

Её лезвие давно сточилось, шейка была чуть перекошена, и всякий другой мастер наверняка отложил бы её в сторону.

Но Семён Ильич утверждал, что для выборки фона под некоторыми завитками ничего лучше не придумано.

— К ней руку надо иметь, — говорил он.

Я несколько раз пробовал.

У меня не получалось.

— Вот видишь, — удовлетворённо замечал мастер. — Старуха кого попало не слушается.

Осенью пятьдесят пятого года у нас было много работы.

Мы заканчивали декоративные элементы для одного общественного здания. Делали резные накладки, карнизы, розетки. Часть изделий предназначалась для большого зала, где проектировщики предусмотрели деревянную отделку стен.

Работа была интересная, хотя некоторые мастера ворчали, что рисунки слишком тяжёлые.

Я, напротив, радовался каждому новому орнаменту.

Мне нравилось всё.

Даже запах свежих досок, привезённых со склада, казался запахом будущего.

В те годы я был убеждён, что прекрасных вещей станет только больше.

Страна строилась.

Восстанавливались города, поднимались новые здания, открывались дворцы культуры, библиотеки, клубы. Мне представлялось, что в каждом из них непременно понадобятся мастера, умеющие работать с деревом.

Я рассуждал просто.

Если люди хотят жить лучше, значит, захотят окружать себя красивыми вещами.

А кто же сделает эти вещи, если не мы?

Пожалуй, я ещё никогда так сильно не ошибался в предсказаниях.

Первый тревожный разговор произошёл в конце ноября.

Был понедельник.

Утром Павел Андреевич собрал мастеров возле своего стола.

Никто особенно не удивился. Начальник любил производственные совещания, хотя сам называл их «пятиминутками», которые обыкновенно продолжались минут двадцать.

Семён Ильич стоял рядом со мной, спрятав руки в карманы фартука.

На другом конце помещения расположились братья Ковалёвы, оба резчики, оба усатые, но совершенно непохожие по характеру.

Старший, Фёдор, был человек шумный, любил спорить и при каждом удобном случае рассказывал истории, заканчивавшиеся словами: «Ну, я ему тогда и говорю...»

Младший, Николай, разговаривал редко и обычно только по делу.

Ещё возле окна стоял Михаил Борисович, мастер по инкрустации, временно помогавший нам с отделкой изделий.

Павел Андреевич положил перед собой несколько листов.

Снял очки.

Протёр их платком.

И сказал:

— Товарищи, у нас изменения по производственной программе.

Фёдор Ковалёв немедленно спросил:

— Премию снимают?

— Не перебивайте, Фёдор Степанович.

— Так я для ясности.

— Для ясности слушайте.

Сухоруков снова надел очки.

— По ряду объектов пересмотрена проектно-сметная документация. Часть декоративных элементов исключается. В первую очередь это касается сложной резьбы.

Кто-то тихо присвистнул.

Фёдор поднял руку.

— То есть как исключается? Мы же уже начали.

— Начатые работы будем разбирать отдельно.

— А законченные?

— Законченные подлежат сдаче согласно действующим нарядам.

— А новые?

Сухоруков помолчал.

— Новых заказов такого характера пока не предусмотрено.

В мастерской стало тихо.

Не той торжественной тишиной, какая бывает после важного сообщения.

Совсем другой.

Люди словно прислушивались, не ослышались ли.

Семён Ильич первым нарушил молчание.

— Павел Андреевич, а карниз для большого зала?

— Снят.

— Весь?

— Весь.

— И розетки?

— И розетки.

— А двери?

Сухоруков вздохнул.

— Двери остаются. Без резного оформления.

Семён Ильич медленно кивнул.

— Значит, гладенькие.

— Именно.

— Ну что ж.

Он повернулся и пошёл к верстаку.

Сухоруков окликнул его:

— Семён Ильич, совещание ещё не закончено.

Мастер остановился.

— А чего ещё говорить-то?

— Мы должны обсудить дальнейшую загрузку участка.

— Обсуждайте.

— Семён Ильич!

Тот обернулся.

И произнёс совершенно спокойно:

— Павел Андреевич, вы мне скажите только одно. Дерево-то тоже отменили? Или пока оставили?

Несколько человек засмеялись.

Сухоруков покраснел.

— Не время для шуток.

— А я не шучу.

И пошёл к верстаку.

Потом начались разговоры.

На обеденном перерыве спорили так горячо, что забывали есть.

Фёдор Ковалёв утверждал, что всё это временно.

— Не может такого быть! Сегодня отменят, завтра обратно вернут. Архитекторы сами без украшений не смогут. Им же скучно станет!

Николай жевал хлеб и молчал.

Михаил Борисович заметил:

— А может, оно и правильно. У нас сколько зданий строят — одно другого пышнее, а людям жить негде.

Фёдор повернулся к нему.

— Ты, Миша, инкрустацией занимаешься. Тебе всё равно. А мне что делать прикажешь?

— Не всё равно мне.

— Ну так не рассуждай.

Михаил Борисович аккуратно сложил бумагу, в которую был завёрнут его обед.

— Я не про то, что резьба не нужна. Я про то, что без квартиры человеку тоже плохо.

— А мы ему квартиру отнимали?

— Не отнимали.

— Ну так чего ты?

— А того, что деньги считать тоже надо.

Фёдор сердито махнул рукой.

— Вот все теперь деньги считают. А красиво сделать — некому.

Семён Ильич сидел у окна и молчал.

Я ждал, что он вступит в спор.

Но он только курил, глядя на мокрый двор.

В тот день мне было особенно трудно работать.

На верстаке лежала заготовка для большого акантового листа.

Я уже сделал черновую выборку, наметил основные жилки и начал отделять передний край от фона.

Работа требовала внимания.

Но мысли всё время возвращались к утреннему разговору.

Наконец я не выдержал.

— Семён Ильич...

— Ну?

— А что теперь будет?

Он не поднял головы.

— Работать будем.

— Над чем?

— Что дадут.

Я помолчал.

— А если не дадут?

Мастер поставил стамеску на верстак.

Посмотрел на меня.

— Ты чего от меня хочешь, Кирилл?

— Просто спрашиваю.

— А я почём знаю?

Я растерялся.

До этого дня мне казалось, что Семён Ильич знает всё, относящееся к ремеслу.

Какую древесину выбрать.

Каким инструментом вести линию.

Где снять лишнее.

Как исправить ошибку.

И вдруг оказалось, что есть вопросы, на которые он не может ответить.

Он заметил моё выражение лица.

Вздохнул.

— Не кисни. Пока руки при тебе, с голоду не помрёшь.

И снова принялся за работу.

Но я видел, что сегодня он работает иначе.

Медленнее.

Часто останавливается.

Иногда держит инструмент в руке, а сам смотрит куда-то мимо заготовки.

Один раз он даже забыл закуренную папиросу на краю верстака.

Для Семёна Ильича это было почти невероятно.

Через несколько недель стали известны подробности.

Некоторых мастеров собирались переводить на изготовление более простых столярных деталей. Другим предлагали перейти в соседние цеха, где занимались отделкой мебели и изготовлением выставочного оборудования.

Павел Андреевич ходил мрачнее тучи.

Теперь я понимаю, что ему приходилось ничуть не легче остальных.

Сверху требовали выполнения плана, снизу — работы, которую люди умели и хотели делать. А плана по сложной резьбе почти не осталось.

Однажды я застал его возле шкафа с чертежами.

Он разбирал папки.

На столе уже лежала высокая стопка отменённых проектов.

Я остановился.

— Павел Андреевич, можно?

Он поднял голову.

— Что тебе, Кирилл?

— А эти чертежи выбрасывать будут?

— Какие?

Я показал.

— Эти.

Он посмотрел на стопку.

— В архив пойдут. Может, часть спишут. А тебе зачем?

— Можно некоторые взять?

Сухоруков нахмурился.

— Нельзя. Это документация предприятия.

Я отступил.

Он снова занялся бумагами.

Потом неожиданно спросил:

— Ты рисовать умеешь?

— Умею.

— Ну так перерисуй, что нужно. После смены. Только оригиналы не трогай.

Я удивился.

— Разрешаете?

Он помолчал.

— Разрешаю посмотреть. Бумагу свою принеси.

И отвернулся.

Это было в его характере.

Павел Андреевич никогда не делал доброго дела так, чтобы человек мог легко его поблагодарить.

В один из декабрьских вечеров Семён Ильич остался в мастерской позже обычного.

Я тоже задержался, потому что хотел закончить рисунок отменённого резного карниза.

Снаружи давно стемнело.

В цехе горели только две лампы.

На длинных верстаках лежали незаконченные детали.

Стружку уже подмели, инструменты убрали на места.

Семён Ильич сидел возле своего шкафа.

Дверцы были открыты.

Он перебирал стамески.

Одну брал в руки, осматривал, протирал тряпкой и возвращал.

Другую откладывал в сторону.

Я наблюдал издалека.

Потом подошёл.

— Семён Ильич, вы чего делаете?

— Порядок навожу.

— Зачем?

— А ты чего, порядок только перед праздником наводишь?

Я промолчал.

На верстаке лежало уже несколько инструментов.

Среди них я узнал его любимую клюкарзу, ту самую «старуху».

— Вы их точить будете?

Он покачал головой.

— Нет.

Взял другую стамеску.

Посмотрел на кромку.

Положил рядом.

Я почувствовал смутную тревогу.

— А что с ними?

Семён Ильич долго молчал.

Потом сказал:

— На хранение часть уберу.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Кирилл, ты совсем дурак или прикидываешься?

Я покраснел.

— Я просто...

— Да понимаю я, что просто.

Он устало потёр лицо ладонями.

Потом поднялся.

Подошёл к окну.

За стеклом сыпал мелкий снег.

— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты вот чего хочешь от жизни?

Вопрос был настолько неожиданным, что я не сразу ответил.

— Мастером стать.

— Ну, это понятно.

— Хорошим мастером.

— Тоже понятно.

Он повернулся.

— А зачем?

Я растерялся.

— Как зачем?

— Ну вот. Станешь хорошим мастером. Дальше что?

Я задумался.

— Буду работать.

— Где?

Я молчал.

Он кивнул.

— Вот и я не знаю.

Сказал это без насмешки.

Очень просто.

И оттого мне стало страшно.

Потом он снова сел возле шкафа.

Взял «старуху».

Повертел в руках.

— Эту, Кирилл, ещё до войны сделал. Сломал тогда одну клюкарзу, а другой такой не достать было. Вот и выковал из старой стали, подогнал шейку, рукоятку насадил. С тех пор всё ею работаю.

Он провёл большим пальцем по деревянной ручке.

— Хорошая была.

Я удивился.

— Почему была? Она же хорошая и сейчас.

Семён Ильич посмотрел на меня.

Немного улыбнулся.

— Верно. Хорошая.

Потом протянул инструмент.

— На, попробуй.

Я взял клюкарзу.

Она была тёплая от его руки.

— Что резать?

— Ничего. Просто подержи.

Я посмотрел на него.

Он кивнул.

— Ну как?

— Удобная.

— Ага.

Некоторое время мы молчали.

Потом он сказал:

— Забери себе.

Я подумал, что ослышался.

— Как?

— Как слышал. Забери.

— Но это же ваша!

— Была моя. Теперь твоя будет.

Я поспешно протянул инструмент обратно.

— Нет, Семён Ильич, не надо.

Он нахмурился.

— Чего это?

— Вы сами говорили, что она особенная.

— Говорил.

— Так зачем отдаёте?

Он долго смотрел на меня.

Потом взял клюкарзу.

Положил на верстак.

— А ты думаешь, инструменту лучше в ящике лежать?

Я молчал.

— Он работать должен.

Семён Ильич вздохнул.

— Пока руки молодые, Кирилл, режь. А то потом времени не окажется.

Я хотел возразить, что у него самого руки ещё крепкие, что он работает лучше всех на участке, что никто не сможет заменить его.

Но вдруг заметил, как сильно он постарел за последние месяцы.

Морщины на лбу стали глубже.

Плечи немного опустились.

И особенно — руки.

Раньше я видел в них только силу.

Теперь заметил, что пальцы иногда дрожат.

Не сильно.

Почти незаметно.

Но дрожат.

Мне стало больно.

— Семён Ильич, — сказал я, — вы ещё столько сделаете...

Он усмехнулся.

— Конечно. Куда ж я денусь.

Потом протянул мне инструмент.

— Бери. Только не порть. Хорошая вещь.

Я взял.

На этот раз не отказался.

Домой я возвращался поздно.

Снег шёл крупный, мокрый, ложился на плечи и сразу таял.

В сумке лежала клюкарза Семёна Ильича.

Она казалась необыкновенно тяжёлой.

Несколько раз я доставал её, рассматривал под светом уличных фонарей.

Деревянная рукоятка потемнела от времени.

У основания виднелась тонкая трещина.

Металл был хорошо отполирован, а режущая кромка доведена так тщательно, что даже в слабом свете казалась светлой полоской.

Я представлял, сколько вещей Семён Ильич сделал этим инструментом.

Сколько листьев.

Сколько завитков.

Сколько человеческих лиц.

И вдруг подумал, что почти ничего не знаю о его собственной жизни.

У него была жена.

Это я слышал.

Но где она?

Были ли дети?

Почему он всегда уходил из мастерской один?

Почему никогда не рассказывал о доме?

Я столько лет провёл рядом с ним, а не знал даже, кто ждёт его вечером.

Мне захотелось спросить.

Но уже было поздно.

И я решил, что спрошу завтра.

На следующий день Семён Ильич не пришёл.

Утром Павел Андреевич сообщил, что мастер заболел.

— Простыл, наверное. Сказал, температура.

Я испытал неприятное беспокойство.

Хотел после работы зайти к нему, но не знал адреса.

Павел Андреевич посмотрел на меня.

— Ты к Ильичу собрался?

— Хотел проведать.

Он помолчал.

Потом написал адрес на клочке бумаги.

— Только не докучай ему. Старик больной.

Я взял бумажку.

И впервые почувствовал, как страшно прозвучало слово «старик».

Семён Ильич жил в небольшой комнате на Васильевском острове.

Дом был старый, с широкой лестницей и запахом сырости в подъезде.

Я долго искал нужную квартиру.

Наконец позвонил.

Дверь открыла полная женщина в домашнем халате.

— Вам кого?

— Семёна Ильича.

Она посмотрела на меня.

— А ты кто?

— Ученик.

— А-а. Кирилл, что ли?

Я удивился.

— Да.

— Ну проходи. Он в комнате. Только недолго, слышишь? У него температура.

Я вошёл.

Комната была совсем маленькая.

Кровать, стол, шкаф, несколько стульев.

На окне стояли две банки с геранью.

Возле стены — небольшой переносной верстак.

Семён Ильич лежал на кровати, укрывшись старым шерстяным одеялом.

Без фартука, без привычной рабочей куртки он казался совершенно другим человеком.

Меньше.

Тоньше.

И почему-то беззащитнее.

Он увидел меня.

— О, явился.

Я остановился возле двери.

— Здравствуйте, Семён Ильич.

— Здоровался уже?

Я улыбнулся.

— Нет.

— Ну, здравствуй. Чего пришёл?

— Проведать.

— Тоже мне, доктор нашёлся.

Он закашлялся.

Долго не мог остановиться.

Потом вытер рот платком.

Я стоял рядом и чувствовал себя совершенно бесполезным.

— Как вы? — спросил я.

— Лучше всех.

Женщина, открывшая мне дверь, вошла с кружкой горячего чая.

— Не слушай его, Кирюша. Он третий день почти не встаёт. А всё хорохорится.

Семён Ильич сердито посмотрел на неё.

— Нина, ты чего при мальчишке?

— А чего? Правда же.

Она поставила чай.

Поправила одеяло.

— Ты хоть выпей, пока горячий.

Семён Ильич проворчал что-то невнятное.

Женщина вышла.

Я спросил:

— Это ваша жена?

Он посмотрел на меня.

— А ты думал, начальник цеха?

Я покраснел.

Он усмехнулся.

— Жена, конечно.

Потом помолчал.

— Хорошая баба. Только командует всё время.

Из-за двери раздался голос:

— Потому и живёшь, что командую!

Семён Ильич неожиданно рассмеялся.

И мне стало легче.

Мы разговаривали недолго.

Он расспросил о работе, о новых заказах, о том, как ведут себя братья Ковалёвы.

Я рассказал.

Старался говорить весело.

Но всё время поглядывал на его руки.

Они лежали поверх одеяла.

Большие, натруженные.

На правой не хватало верхней фаланги указательного пальца.

Семён Ильич заметил мой взгляд.

— Чего уставился?

— Ничего.

Он помолчал.

Потом сказал:

— Руки-то, Кирилл, у человека самое надёжное. Пока работают.

Я не знал, что ответить.

Он осторожно пошевелил пальцами.

— А потом, бывает, подводят.

Я хотел возразить.

Но не смог.

Перед уходом я достал из сумки клюкарзу.

Положил на стол.

Семён Ильич нахмурился.

— Это чего?

— Я хотел вернуть.

Он посмотрел на инструмент.

Потом на меня.

— Зачем?

— Она вам нужна.

— Я ж сказал — забирай.

— Но...

Он перебил:

— Кирилл.

Я замолчал.

— Ты мне скажи одну вещь. Когда инструмент тупится, чего с ним делают?

— Правят.

— А когда рука устала?

Я задумался.

— Отдыхают.

Он кивнул.

— Вот и я отдохну.

Потом протянул руку.

Взял клюкарзу.

Провёл большим пальцем по рукоятке.

И снова отдал мне.

— А ты работай.

Я взял инструмент.

Не знал, что сказать.

Семён Ильич улыбнулся.

— Всё, иди. А то Нина сейчас обоих выгонит.

Я попрощался.

Уже в коридоре услышал, как жена спрашивает его:

— Чего ты мальчишке инструмент свой отдал?

Он ответил негромко, но я расслышал:

— А кому ж ещё?

Я остановился.

Постоял несколько секунд.

Потом тихо вышел на лестницу.

На улице стемнело.

Снег перестал.

Под ногами хрустел подмёрзший наст.

Я шёл вдоль домов, держа сумку под мышкой.

Внутри лежала клюкарза.

Та самая «старуха», которой Семён Ильич работал почти двадцать лет.

И вдруг мне стало страшно.

Не за себя.

За него.

До этого дня я боялся только одного — не стать хорошим мастером.

Теперь впервые подумал, что можно стать хорошим мастером, отдать делу всю жизнь, а потом однажды услышать, что твоя работа больше никому не нужна.

И ничего не суметь с этим поделать.

Я остановился возле фонаря.

Достал клюкарзу.

Посмотрел на неё.

Потом спрятал обратно.

Мне хотелось немедленно вернуться к Семёну Ильичу.

Сказать, что всё обязательно наладится.

Что заказы вернутся.

Что хорошая резьба никогда не исчезнет.

Но я не вернулся.

Потому что впервые в жизни не был уверен, что говорю правду.

Дома я поставил сумку возле сундука.

Достал деревянного льва.

Положил рядом с оселком.

Долго смотрел на них.

Лев, как всегда, чуть прищурился.

— Ну что, старина, — сказал я. — Выходит, и нам когда-нибудь скажут, что мы лишние?

Он молчал.

Я провёл пальцем по его гриве.

— Тебя ведь уже однажды выбросили.

Я улыбнулся.

— А ты ничего. Живёшь.

Лев смотрел на меня с тем же выражением, которое я заметил много лет назад, когда впервые поднял его с лестницы.

Не сердито.

Не весело.

Словно он знал что-то, чего я ещё не понимал.

Я взял оселок.

Положил на стол.

Достал из сумки клюкарзу Семёна Ильича.

Осмотрел режущую кромку.

Она была острая.

Совершенно острая.

Править её не требовалось.

Но я всё равно налил немного масла и осторожно провёл инструментом по камню.

Один раз.

Другой.

Потом остановился.

Вспомнил слова Семёна Ильича:

«Инструменту лучше работать, чем в ящике лежать».

И вдруг подумал, что завтра непременно должен пойти в мастерскую.

Не потому, что так положено.

Не потому, что получу деньги.

И даже не потому, что хочу стать знаменитым резчиком.

А потому, что пока мои руки способны держать инструмент, я должен работать.

Я ещё не знал, что пройдут годы и мне придётся повторить эти слова самому себе.

В маленькой деревне, где никто не будет знать моего имени.

Где за восстановление старого иконостаса не заплатят почти ничего.

Где я снова окажусь перед выбором: бросить любимое дело или продолжать, несмотря ни на что.

И где старый палисандровый лев вновь станет единственным свидетелем моих сомнений.

Но до этого было ещё далеко.

А пока я сидел возле окна.

За стеклом стояла серая стена.

На ней темнели мокрые полосы от растаявшего снега.

Где-то в глубине коммунальной квартиры мать разговаривала с соседкой.

Отец кашлянул в коридоре.

Хлопнула дверь.

Обыкновенный вечер.

Обыкновенная жизнь.

Я посмотрел на клюкарзу.

Потом на льва.

— Ладно, — сказал я. — Завтра разберёмся.

И погасил лампу.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым