Оселок для жизни 5

Глава пятая. Первые деньги
Первый заработанный рубль я помню лучше, чем все последующие гонорары, вместе взятые.

Впрочем, это был не рубль, а три рубля, две бумажки — рублёвая и трёхрублёвая, из которых одну пришлось отдать обратно. Я долго держал оставшуюся купюру между пальцами, разглаживал замятый уголок и никак не мог отделаться от странного чувства, будто деньги достались мне по ошибке.

До этого я получал их от родителей. Иногда мать давала на хлеб, иногда отец — на кино, а случалось, по праздникам кто-нибудь из родственников вкладывал мне в руку помятую бумажку и говорил: «На, купи себе чего-нибудь».

Эти деньги принадлежали взрослым. Я только временно ими распоряжался.

А те три рубля, из которых один оказался лишним, были мои.

За работу.

Именно это обстоятельство наполняло меня такой гордостью, что по дороге домой я несколько раз останавливался, чтобы проверить, на месте ли деньги.

Но прежде чем рассказать, каким образом они у меня появились, придётся вспомнить одну вещь, которую в те годы я никак не мог понять.

Семён Ильич не любил показывать заказчикам законченную работу.

Пока изделие находилось на верстаке, он мог рассматривать его часами. Подносил к свету, поворачивал, придирчиво обследовал каждую складку резьбы, каждый переход от выпуклой поверхности к углублению. Иногда вдруг замечал недостаток там, где я не видел ничего, кроме совершенства, и принимался переделывать целый участок.

Но стоило прийти заказчику, как Семён Ильич словно терял к работе всякий интерес.

— Готово, — говорил он.

— Можно посмотреть?

— Гляди.

— Ах, как хорошо получилось!

— Ну, забирай.

— А вот здесь вы сами?..

— Само не выросло.

Дальше разговор обыкновенно не шёл.

Мне это казалось непонятным.

Я бы на его месте рассказывал о каждом листе, о сложности рисунка, об особой форме клюкарзы, которой приходилось выбирать глубокий фон под завитками. Объяснил бы, почему нельзя было сделать такую резьбу машиной и отчего хороший мастер иногда тратит целый день на участок размером с ладонь.

Семён Ильич ничего не объяснял.

Получал деньги, пересчитывал их, записывал что-то карандашом в засаленную тетрадь и возвращался к верстаку.

Однажды я спросил его:

— А почему вы им не рассказываете?

— Кому?

— Заказчикам. Как это трудно делать.

Он поднял голову.

— А зачем?

— Чтобы понимали.

— Чего?

— Сколько труда.

Семён Ильич некоторое время смотрел на меня.

Потом взял с верстака небольшую полукруглую стамеску, внимательно осмотрел кромку и отложил.

— Сапожник тебе ботинки подошьёт. Ты его долго расспрашивать станешь, как он шил?

— Нет.

— А чего?

— Мне ботинки нужны.

— Вот и им буфет нужен.

Он повернулся к работе.

Я стоял рядом, чувствуя, что в этом рассуждении есть какая-то ошибка, но не умея её обнаружить.

В конце концов не выдержал:

— Но ведь ваша работа — искусство!

Семён Ильич даже не обернулся.

— А сапожнику, значит, можно дрянь делать?

Я замолчал.

Он взял киянку, примерился к заготовке и несколько раз осторожно ударил по рукоятке широкой полукруглой стамески.

Из дерева выскочила толстая изогнутая стружка.

— Ты, Кирилл, сперва научись делать так, чтобы человек своей вещи радовался. А уж потом думай, чему он там должен удивляться.

Я обиделся.

Мне казалось, что он нарочно принижает собственное мастерство.

Теперь я думаю, что Семён Ильич просто знал о ремесле нечто такое, чего мне предстояло не понимать ещё очень долго.

К этому времени мне исполнилось пятнадцать лет.

Я вытянулся, похудел, руки у меня стали длинными и неловкими. Иногда я задевал локтем предметы, которые прежде спокойно обходил, и Семён Ильич ворчал:

— Размахался. Ты тут не на мельнице.

Зато пальцы постепенно приобретали уверенность.

Я уже умел подбирать инструмент под профиль резьбы. Знал, что широкую плавную выемку не следует выбирать крутой полукруглой стамеской, а узкую глубокую канавку не стоит мучить слишком широкой. Умел вести гейсмусом чистую угловую бороздку, пользоваться узким церазиком при проработке прожилок, а в глубоких местах, куда прямой инструмент не подходил под нужным углом, выручала клюкарза.

Но больше всего меня занимали листья.

Не цветы, не человеческие лица, даже не львиные головы.

Именно листья.

У Семёна Ильича имелась небольшая папка с рисунками аканта. В одном орнаменте листья были тяжёлые, мясистые, почти грубые. В другом — тонкие, надломленные, словно их только что потрепал ветер. В третьем они переплетались с виноградными лозами, образуя такую путаницу, что поначалу невозможно было понять устройство рисунка.

Я копировал их без конца.

Иногда делал карандашные наброски, иногда лепил формы из пластилина, а потом пытался повторить в дереве.

Пластилин Семён Ильич одобрял.

— Хоть руками поймёшь, где что выпирает.

Но когда я в очередной раз принёс ему вырезанный лист, он долго рассматривал работу, потом спросил:

— А дерево какое?

— Липа.

— Я не про породу. Ты на него смотрел?

— Смотрел.

— И чего увидел?

— Волокна.

— Ну?

Я не понял.

Он повернул заготовку торцом ко мне.

— Тут волокно прямо идёт, а здесь к краю уводит. Ты самый тонкий кончик куда вывел?

Я показал.

— Вот туда и вывел, где он у тебя от первого стука отлетит.

Я молчал.

— Ты рисунок-то выучил, а дерево забыл.

Он положил заготовку передо мной.

— Красиво. Только слабое. Перережешь рисунок по-другому — крепче будет.

— Но тогда форма изменится!

Семён Ильич пожал плечами.

— Изменится.

— А я хочу именно такую.

— Ну, хочешь — делай. Только потом не жалуйся.

Он вернулся к работе.

А я ещё долго сидел над листом и пытался понять, отчего мастер, который сам всю жизнь добивался совершенства формы, так легко готов был изменить рисунок ради какого-то направления волокон.

Однажды в мастерскую пришла женщина в тёмно-синем пальто.

Она была немолода, лет сорока пяти или пятидесяти, с аккуратно уложенными волосами и усталым, но красивым лицом. В руках держала завёрнутую в газету деревянную деталь.

Семён Ильич в это время занимался резным карнизом. Я шлифовал подготовленную дощечку.

Женщина остановилась возле двери.

— Здравствуйте. Мне сказали, здесь реставрацией занимаются.

— Бывает, — ответил Семён Ильич.

— Вы мастер?

— Смотря чего надо.

Она развернула газету.

Внутри оказался кусок резной рамы.

Ореховое дерево, старое, потемневшее, с остатками лака. На сохранившейся части виднелись листья и небольшой цветок.

— Вот, — сказала женщина. — Это от зеркала. У нас старинное зеркало, семейное. Сверху кусок отломился.

Семён Ильич взял деталь.

Осмотрел излом.

— Сам отвалился?

— Нет. Когда переставляли, задели шкафом.

— А остальное где?

— Дома.

— Принести надо.

Женщина вздохнула.

— Оно очень большое. Тяжёлое.

— Ну, тогда мне сходить придётся.

Она назвала адрес.

Семён Ильич помолчал.

— Далековато.

— Я заплачу, конечно.

Он снова посмотрел на обломок.

— Не в деньгах дело. Тут рисунок смотреть надо. По одному куску не восстановишь.

Женщина открыла сумочку.

— У меня фотография есть.

Достала небольшой снимок.

На нём было большое зеркало в тяжёлой резной раме. Верхнюю часть венчал пышный орнамент из листьев и цветов.

Я невольно приблизился.

Семён Ильич заметил.

— Ну, гляди.

Я взял фотографию.

Долго рассматривал.

Резьба была не особенно тонкой, но умелой. Главное украшение состояло из двух расходящихся в стороны ветвей, между которыми находился крупный цветок. Под ним изгибались листья аканта.

Я сразу представил, как это можно сделать.

— Семён Ильич, — сказал я, — а можно попробовать?

Он повернулся.

— Чего попробовать?

— Восстановить.

Женщина посмотрела на меня с удивлением.

— А вы тоже мастер?

Я покраснел.

— Пока учусь.

Семён Ильич забрал фотографию.

— Он у меня ученик. Руки есть, а головы пока не хватает.

Женщина улыбнулась.

Я обиделся.

Но промолчал.

Семён Ильич некоторое время размышлял, потом сказал:

— Ладно. Зеркало посмотрим. А мальчишка пусть сначала рисунок сделает.

Так я получил свою первую настоящую работу.

Квартиру женщины я увидел через два дня.

Звали её Елизавета Павловна.

Жила она в старом доме с высокими потолками, длинным коридором и широкими подоконниками. Комнат было две. В одной стояла современная мебель, во второй — старинный шкаф, тяжёлый письменный стол и то самое зеркало.

Оно висело над невысоким комодом.

Большое, почти в человеческий рост, в широкой ореховой раме.

Верхний угол был повреждён. Несколько листьев отсутствовали, а центральный цветок лишился части лепестков.

Семён Ильич долго осматривал раму.

Потом велел мне подойти.

— Ну, что скажешь?

Я почувствовал, что это экзамен.

— Орех.

— Вижу.

— Резьба ручная.

— Ещё чего?

Я приблизился.

Провёл взглядом по сохранившимся листьям.

— Вот здесь рисунок повторяется.

— Повторяется, — согласился мастер.

— Значит, можно с другой стороны снять размеры.

Семён Ильич кивнул.

— Это уже дело.

Елизавета Павловна стояла рядом.

— Вы сможете сделать, чтобы было как раньше?

— Попробуем, — сказал мастер.

Она посмотрела на меня.

— А молодой человек?

— Рисунок сделает. Потом посмотрим.

Я разложил бумагу, карандаши и начал снимать размеры.

Работа была интересная.

Каждый лист приходилось рассматривать отдельно, отмечать направление изгиба, глубину подрезки, соотношение выступающих частей.

Елизавета Павловна несколько раз подходила, смотрела через плечо.

— Как у вас ловко получается.

Я старался не показывать удовольствия.

Семён Ильич сидел возле окна и курил, стряхивая пепел в пустую консервную банку, которую хозяйка принесла специально для него.

Когда рисунок был готов, он подошёл.

Осмотрел.

— Здесь наврал.

Я вспыхнул.

— Где?

Он показал.

— У тебя лист из-под цветка выходит, а на раме — наоборот. Цветок поверх листа лежит.

Я посмотрел.

Он был прав.

Я исправил.

Семён Ильич ещё раз осмотрел рисунок.

— Теперь похоже.

Елизавета Павловна спросила:

— А сколько времени потребуется?

Мастер подумал.

— Недели две. Может, больше.

— Я никуда не тороплюсь.

Она посмотрела на зеркало.

И вдруг добавила:

— Главное, чтобы было похоже.

В её голосе прозвучало что-то такое, чего я тогда не заметил.

Или заметил, но не придал значения.

Следующие дни я жил этой работой.

Семён Ильич подобрал подходящий кусок старого ореха. Не новый, светлый и рыхлый, а хорошо выдержанный, плотный, с близким к оригиналу рисунком волокон.

Мы раскроили заготовку.

Семён Ильич показал, как оставить небольшой запас на сопряжениях, чтобы потом точно подогнать новую деталь к старой раме.

Черновую выборку я делал под его наблюдением.

Для широких углублений брал пологие полукруглые стамески, на крутых поворотах переходил к более глубоким. Узким гейсмусом намечал границы листьев, а небольшими клюкарзами осторожно выбирал фон под нависающими краями.

Особенно трудно было восстановить цветок.

На фотографии он выглядел простым, но когда я начал разбирать форму, обнаружилось, что лепестки расположены на нескольких уровнях и каждый слегка перекрывает соседний.

Я дважды испортил заготовку.

В первый раз отколол тонкий край.

Во второй слишком глубоко выбрал фон под центральным лепестком.

Семён Ильич ничего не сказал.

Просто положил передо мной ещё один кусок ореха.

Это молчание было хуже всякого выговора.

На третий раз я решил действовать осторожнее.

Сначала вылепил цветок из пластилина, затем рассмотрел его при боковом свете, сделал несколько рисунков и только потом принялся за дерево.

Работа пошла лучше.

Я уже не пытался сразу добиться нужной глубины. Снимал древесину постепенно, проверял светотень, сравнивал с фотографией.

Семён Ильич иногда подходил.

Смотрел.

Иногда указывал пальцем на небольшой участок.

— Тут рано подрезал.

Или:

— Вот эту складку оставь. Потом с ней разберёшься.

Однажды он взял мою работу, долго поворачивал её к свету, потом сказал:

— Ну, цветок вроде выходит.

Я не подал виду.

Но в тот вечер шёл домой так, будто мне выдали орден.

Самое интересное началось при окончательной подгонке.

Мы снова пришли к Елизавете Павловне.

Семён Ильич установил стремянку, осмотрел место повреждения и велел мне подать заготовку.

Я поднялся.

Приложил новую деталь к раме.

Она почти совпала.

Только в одном месте оставалась небольшая щель, а с другой стороны выступал лишний миллиметр.

Семён Ильич посмотрел.

— Ну, снимай. Подгонять будем.

Я спустился.

Мы работали прямо на столе, который хозяйка освободила для нас.

Я осторожно подрезал соединения, проверял сопряжение, снова поднимался по стремянке.

Елизавета Павловна несколько раз предлагала чай.

Семён Ильич отказывался.

Я же был настолько увлечён, что почти не слышал её.

Наконец деталь встала на место.

Семён Ильич закрепил соединение, проверил прочность.

Затем отошёл к двери.

— Ну, Кирилл. Гляди.

Я стоял перед зеркалом.

Старый орех и новая резьба пока различались по цвету, но форма была восстановлена.

Цветок вновь занял своё место.

Листья расходились в стороны.

Орнамент обрёл прежнюю цельность.

Мне казалось, что всё получилось превосходно.

Семён Ильич, однако, не спешил хвалить.

Он долго смотрел на раму, потом сказал:

— Теперь отделку подобрать надо. Чтобы не торчало, как заплатка на штанах.

Я кивнул.

Мы ещё несколько дней занимались тонировкой и отделкой. Подбирали оттенок, пробовали его на обрезках того же ореха, осторожно приводили новую поверхность в соответствие со старой.

Когда работа наконец была завершена, я с трудом мог отличить восстановленный участок от первоначального.

Семён Ильич тоже остался доволен.

Хотя выразилось это всего двумя словами:

— Ну, годится.

Елизавета Павловна пришла смотреть законченную работу вечером.

В комнате было тихо.

За окном начинались сумерки.

Она остановилась перед зеркалом.

Долго смотрела.

Сначала на восстановленный цветок.

Потом на всю раму.

Затем подошла ближе и осторожно прикоснулась пальцами к одному из листьев.

— Совсем как было, — сказала она.

Я почувствовал, как от гордости у меня горячее стало лицо.

Семён Ильич стоял у двери.

— Ну, значит, порядок.

Елизавета Павловна не ответила.

Она продолжала смотреть на зеркало.

Потом вдруг спросила:

— А можно... можно вот здесь ещё немножко потемнее?

Она показала на небольшой участок возле цветка.

Семён Ильич подошёл.

Посмотрел.

— Можно. Только зачем? Тут и так в тон.

Елизавета Павловна покачала головой.

— Нет, раньше здесь было темнее.

Я хотел возразить.

На фотографии этот участок выглядел светлее.

Да и старое покрытие имело неодинаковый цвет из-за времени и освещения.

Но Семён Ильич неожиданно сказал:

— Ладно. Сделаем.

Я удивился.

Когда хозяйка вышла из комнаты, чтобы приготовить чай, я наклонился к нему.

— Семён Ильич, но ведь там не темнее было!

Он посмотрел на меня.

— Откуда знаешь?

— На фотографии видно.

— Фотография чёрно-белая.

— Но светотень-то...

Он перебил:

— Не суетись. Хозяйке виднее, как у неё дома было.

— Но мы же должны восстановить правильно!

Семён Ильич долго смотрел на меня.

Потом негромко сказал:

— Ты сначала узнай, чего ей надо. А потом правильность свою показывай.

Я снова обиделся.

Мне казалось, что он готов поступиться художественной правдой ради прихоти заказчицы.

Однако спорить не стал.

Мы слегка изменили тон.

Елизавета Павловна посмотрела и сказала:

— Вот теперь совсем хорошо.

И неожиданно заплакала.

Я никогда не забуду, как это произошло.

Она стояла перед зеркалом, положив ладонь на край комода. Сначала просто улыбнулась, потом поднесла руку к губам, словно хотела что-то сказать, но не смогла.

Слёзы появились вдруг.

Без рыданий, без всхлипываний.

Просто потекли по лицу.

Я растерялся.

Семён Ильич молча отступил в сторону.

Елизавета Павловна достала платок.

— Простите, — сказала она. — Я совсем глупая стала.

— Да чего там, — ответил мастер.

Она покачала головой.

— Вы не представляете... Это зеркало муж мой привёз, когда мы поженились.

Я посмотрел на раму.

Елизавета Павловна погладила дерево.

— Он тогда совсем молодой был. Денег не было ни копейки. А увидел его у одного старика, который вещи распродавал, и купил. Представляете? Я его ругала страшно. Говорю: нам жить не на что, а ты зеркало тащишь!

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— А он сказал: «Лиза, ты только представь, как ты будешь перед ним причёсываться».

Семён Ильич опустил голову.

Елизавета Павловна продолжала:

— Мы тогда в маленькой комнате жили. Зеркало почти всю стену занимало. Я всё сердилась, что проход загораживает. А он смеялся: ничего, говорит, привыкнем.

Она замолчала.

Посмотрела на своё отражение.

— Давно его нет.

Я понял, что речь идёт о муже.

— А зеркало осталось, — сказала она.

Потом прикоснулась к восстановленному цветку.

— Когда его сломали, я прямо места себе не находила. Глупо, конечно. Всего-то дерево.

Семён Ильич поднял голову.

— Не глупо.

Она посмотрела на него.

Он сказал:

— Вещи-то разные бывают.

И больше ничего.

На обратном пути я шёл молча.

Семён Ильич нёс небольшой ящик с инструментами. Я — сумку с оставшимися материалами.

Был холодный вечер.

Возле канала дул ветер, поднимая с тротуара сухую пыль.

Я всё думал о Елизавете Павловне.

О её слезах.

О молодом муже, который когда-то притащил домой тяжёлое зеркало и смеялся, что жена будет перед ним причёсываться.

И о цветке, который я вырезал.

Этот цветок казался мне теперь совсем другим.

Не лучше и не хуже.

Просто другим.

— Семён Ильич, — спросил я, — а вы знали?

— Чего?

— Про её мужа.

— Нет.

— Тогда почему согласились потемнее сделать?

Он посмотрел на меня.

— А тебе жалко было?

— Нет. Просто неправильно.

Он некоторое время шёл молча.

Потом сказал:

— Ты думаешь, она нам за цветок платила?

Я удивился.

— А за что?

Семён Ильич остановился.

Поставил ящик на землю.

— Вот ты, Кирилл, умный парень. Руки хорошие. Глаз тоже. А иной раз такую дурь скажешь, что хоть стой, хоть падай.

Я покраснел.

Он поднял ящик.

— Не за цветок она платила.

— А за что?

Семён Ильич вздохнул.

— За то, чтобы зеркало опять стало её зеркалом.

И пошёл дальше.

Я догнал его.

Мы больше не разговаривали.

На следующий день он выдал мне деньги.

Положил на верстак несколько купюр.

— Держи.

Я посмотрел.

— Это мне?

— Нет, Пушкину. Конечно, тебе.

Я растерялся.

— А сколько?

— Три рубля. Один за испорченные заготовки обратно отдашь.

Я даже не сразу понял его шутку.

Потом засмеялся.

Но Семён Ильич остался серьёзен.

— А чего? Две заготовки испортил?

— Две.

— Вот и считай.

Я осторожно взял деньги.

Подержал в руке.

Потом положил одну купюру обратно.

Семён Ильич посмотрел на неё.

— Чего это?

— За заготовки.

Он некоторое время молчал.

Затем вдруг рассмеялся.

Громко, с кашлем.

— Ну, даёшь!

Он взял купюру и сунул мне в нагрудный карман.

— Забирай, дурачок. Я ж пошутил.

Я покраснел.

— Но вы сказали...

— Мало ли чего я скажу. Ты мне лучше скажи, понял чего-нибудь за эти две недели?

Я кивнул.

— Понял.

— Чего?

Я задумался.

Хотел сказать о выборе инструмента, о подгонке, о тонировке ореха.

Но вдруг вспомнил Елизавету Павловну.

И произнёс:

— Наверное, не всегда знаешь, что именно делаешь.

Семён Ильич посмотрел на меня.

Долго.

Потом медленно кивнул.

— Вот теперь правильно.

Он повернулся к верстаку.

— Ладно. Завтра к девяти. Там ещё одна работа есть.

Домой я шёл пешком.

Трамвайные деньги у меня были, но тратить их теперь казалось почти преступлением.

Я несколько раз доставал заработанные рубли.

Рассматривал.

Прятал обратно.

Думал, что куплю.

Прежде мне хотелось приобрести хороший резец.

У Семёна Ильича был один замечательный узкий полукруглый инструмент с удобной буковой рукояткой. Я давно присматривался к нему и мечтал найти такой же.

Но теперь у меня были деньги, и мысль о покупке стала настоящей, почти осязаемой.

Я представлял, как приду в магазин инструментов, выберу нужный профиль, осмотрю сталь, проверю, как сидит рукоятка.

Потом принесу его домой.

Покажу отцу.

И скажу, что купил на собственные деньги.

От этой мысли становилось тепло.

Но возле булочной я вдруг остановился.

За стеклом лежали свежие батоны и небольшие круглые булочки.

Я вспомнил мать.

Она любила сладкое, хотя почти никогда не покупала себе ничего лишнего.

Если появлялось что-нибудь вкусное, прежде всего делила между детьми, потом откладывала отцу, а себе оставляла то, что случайно оставалось.

Иногда не оставалось ничего.

Я постоял возле витрины.

Потом вошёл.

Купил несколько булочек.

Продавщица завернула их в серую бумагу и перевязала тонкой бечёвкой.

Свёрток был тёплый.

Я нёс его осторожно, прижимая к груди.

Дома мать занималась стиркой.

На кухне стояли таз и большая кастрюля с горячей водой. От плиты шёл пар, на верёвках висело бельё.

Мать была в старом фартуке, волосы выбились из-под косынки.

— Кирюша, ты чего так поздно?

— Работали.

— Есть будешь?

— Буду.

Я положил свёрток на стол.

Она посмотрела.

— Это что?

— Булочки.

— Откуда?

— Купил.

— На какие деньги?

Я почувствовал важность момента.

— На свои.

Мать выпрямилась.

— На какие это свои?

Я достал из кармана оставшиеся деньги.

Положил перед ней.

— Заработал.

Она посмотрела сначала на деньги, потом на меня.

— Кирилл...

Я ожидал радости.

Может быть, удивления.

Может быть, даже похвалы.

Но мать почему-то долго молчала.

Потом взяла одну булочку.

Развернула бумагу.

Поднесла к лицу, словно хотела понюхать.

И вдруг отвернулась к окну.

— Мам, — сказал я, — они свежие.

— Вижу.

Голос у неё был странный.

Она положила булочку обратно.

Потом подошла ко мне, обняла за плечи и крепко прижала к себе.

Я смутился.

В пятнадцать лет мальчику уже неловко, когда его обнимают, особенно среди белого дня, на общей кухне.

Но мать не отпускала.

Я почувствовал, что она плачет.

— Мам, ну что ты...

Она покачала головой.

— Ничего, сынок.

Постояла ещё немного.

Потом вытерла глаза краем фартука.

— Господи, какой же ты у меня большой стал.

Мне хотелось ответить, что я уже давно большой.

Но почему-то не ответил.

Вечером пришёл отец.

Мать сразу рассказала ему о моём заработке.

Он снял кепку, повесил на гвоздь, вымыл руки и сел за стол.

— Ну что, мастер, — сказал он, — первые деньги получил?

— Получил.

— Сколько?

Я назвал сумму.

Отец присвистнул.

— Неплохо.

Потом взял булочку.

Разломил пополам.

Одну половину положил матери.

— Ешь, Маша.

Она улыбнулась.

— Да я уж ела.

— Ешь, говорю. Сын заработал.

Он произнёс это с какой-то особенной гордостью.

Я сидел напротив и чувствовал себя счастливым.

Но когда отец начал рассказывать о работе, о каком-то сломанном станке и о товарище, который никак не мог правильно подогнать деталь, я постепенно перестал слушать.

Думал о своём резце.

О том, хватит ли денег.

И о том, когда смогу купить его.

Через несколько дней я всё-таки отправился в инструментальный магазин.

Семён Ильич посоветовал мне не торопиться.

— Купишь первое попавшееся, потом жалеть будешь.

Я долго выбирал.

Рассматривал полукруглые стамески, проверял удобство рукояток, пытался оценить качество заточки.

В конце концов купил небольшой пологий резец.

Не самый дорогой.

Но хороший.

Когда принёс его в мастерскую, Семён Ильич осмотрел покупку.

— Нормальный.

Я обрадовался.

Он повернул инструмент к свету.

— Только поправить надо.

Достал оселок.

Капнул немного масла.

И принялся осторожно доводить режущую кромку.

Я стоял рядом.

Смотрел.

Мне хотелось немедленно попробовать резец.

Но Семён Ильич не спешил.

Он правил инструмент долго, с таким вниманием, словно перед ним находилась не дешёвая магазинная стамеска, а вещь необыкновенной ценности.

Наконец закончил.

Протёр лезвие.

Протянул мне.

— Ну, теперь работай.

Я взял резец.

Он удобно лёг в ладонь.

Семён Ильич посмотрел на меня.

— Только запомни, Кирилл. Инструмент не за то любить надо, что он твой.

— А за что?

— За то, что им сделать сумеешь.

Я кивнул.

Но, признаюсь, тогда любил его именно за то, что он был мой.

Первый настоящий резец, купленный на собственные деньги.

И гордился им так, словно уже создал что-нибудь великое.

Прошло несколько месяцев.

Я всё увереннее работал с деревом.

Семён Ильич стал доверять мне небольшие самостоятельные детали. Иногда поручал сделать черновую выборку для сложного орнамента, иногда — подготовить простые декоративные элементы.

Но однажды произошло событие, которое надолго испортило наши отношения.

Мы работали над резным карнизом для большого шкафа.

Заказ был сложный, с глубокими листьями аканта и небольшими завитками по краям.

Я почти закончил один из элементов, когда Семён Ильич подошёл и сказал:

— Переделывать надо.

Я поднял голову.

— Почему?

Он указал на центральный лист.

— Вот здесь неверно.

Я посмотрел.

Лист был сделан аккуратно.

Глубина выдержана.

Края чистые.

— Что неверно?

— Движение.

Я почувствовал раздражение.

— Какое движение?

— Лист стоит колом.

— Он же деревянный.

Семён Ильич посмотрел на меня.

— Вот потому и стоит.

Я понял, что сказал глупость.

Но отступать не хотелось.

— Я сделал по рисунку.

— Рисунок — не закон.

— Вы сами учили по рисунку работать.

— Учил. А ещё учил смотреть.

Я молчал.

Он взял заготовку.

Повернул к свету.

— Вот тут лист должен заворачиваться. А у тебя просто загнут. Разницу понимаешь?

Я понимал.

Но не хотел признавать.

— По-моему, хорошо получилось.

Семён Ильич положил заготовку на стол.

— По-твоему — хорошо. По-моему — нет.

— А если заказчику понравится?

Он медленно повернулся ко мне.

— При чём тут заказчик?

Я почувствовал, что нашёл сильный довод.

— Вы же сами говорили: главное, чтобы человеку вещь нравилась.

Семён Ильич долго молчал.

Потом сказал:

— Ах ты ж хитрый какой.

Я усмехнулся.

Он не улыбнулся.

— Значит, мои слова против меня же повернул?

— Я просто...

— Ничего ты не просто.

Он взял заготовку.

Поставил возле стены.

— Переделаешь.

— Не буду.

Слова вырвались сами собой.

Семён Ильич медленно повернулся.

— Чего?

Я почувствовал страх.

Но гордость не позволила отступить.

— Не буду. Я считаю, что хорошо сделал.

В мастерской стало тихо.

Слышно было, как за окном проехал трамвай.

Семён Ильич смотрел на меня.

Потом сказал:

— Ну, значит, свободен.

Я растерялся.

— Как свободен?

— Как слышал. Иди.

— Вы меня выгоняете?

— А чего мне с тобой делать? Ты уже всё знаешь.

Он отвернулся.

Я стоял, не понимая, что произошло.

Потом схватил куртку, сумку с инструментами и вышел.

Дверью хлопнул так сильно, что с верхней полки упала какая-то коробка.

Изнутри раздался голос Семёна Ильича:

— Дверь-то не виновата!

Я побежал вверх по лестнице.

На улице остановился.

Мне было жарко, хотя стояла поздняя осень.

Я чувствовал обиду.

Гнев.

Унижение.

И самое страшное — где-то глубоко понимал, что Семён Ильич прав.

Но признать это не мог.

Домой я пришёл раньше обычного.

Мать удивилась.

— Что случилось?

— Ничего.

— Почему рано?

— Отпустили.

Она посмотрела внимательнее.

— Поссорился?

Я промолчал.

Мать вздохнула.

— Ну, Кирюша...

— Мам, не надо.

Она не стала расспрашивать.

Я ушёл в комнату.

Поставил сумку возле сундука.

Достал деревянного льва.

Посадил перед собой.

— Ну что, старина?

Он смотрел своим привычным прищуренным взглядом.

— Выгнал.

Я помолчал.

— За что? За то, что я не захотел портить хорошую работу.

Лев молчал.

Я повернул его немного к свету.

— Да, хорошую. Ты-то понимаешь.

И вдруг заметил, что один из завитков гривы сделан совсем не так, как остальные.

Он был немного глубже.

Сильнее закручен.

И благодаря этому вся морда льва казалась живой.

Я долго рассматривал завиток.

Потом вспомнил свой лист.

Тот самый, который Семён Ильич велел переделать.

Я попытался представить его.

И неожиданно увидел то, чего раньше не замечал.

Он действительно стоял колом.

Был аккуратным.

Чистым.

Технически правильным.

Но мёртвым.

Я почувствовал такую злость на самого себя, что едва не швырнул льва на пол.

Остановился.

Поставил его обратно.

— Ну что смотришь? — сказал я.

Лев смотрел.

— Сам знаю.

На следующий день я не пошёл в мастерскую.

И через день тоже.

Я убеждал себя, что Семён Ильич должен первый признать несправедливость.

В конце концов, я работал хорошо.

Он сам говорил.

Разве можно выгонять ученика из-за одного листа?

Но чем больше я размышлял, тем яснее понимал, что дело было не в листе.

На третий день отец спросил:

— Ты что, к мастеру больше не ходишь?

Я ответил:

— Не хожу.

— Почему?

— Поссорились.

Он помолчал.

— Из-за чего?

Я рассказал.

Стараясь, разумеется, представить дело в наиболее выгодном для себя свете.

Отец слушал молча.

Потом спросил:

— А лист-то плохой был?

Я почувствовал раздражение.

— Не плохой.

— А какой?

— Не такой, как он хотел.

Отец кивнул.

Потом достал из ящика молоток.

Тот самый, с ручкой, которую я сделал ему когда-то.

Положил на стол.

— Вот смотри.

Я посмотрел.

— Что?

— Ручка хорошая?

— Хорошая.

— Сам делал?

— Сам.

Он повернул молоток.

Показал на основание рукоятки.

— А вот тут у тебя чуть толсто вышло. Я сначала говорил.

Я вспомнил.

Действительно, говорил.

Тогда я тоже обиделся и объяснял, что выбрал правильные пропорции.

Отец провёл ладонью по дереву.

— Я потом сам подстрогал. Чтоб в руке лучше лежала.

Мне стало неприятно.

— Ты испортил форму.

Отец посмотрел на меня.

Потом засмеялся.

— Ну, сынок, ты даёшь.

— Что?

— Я ж им гвозди забиваю, а не в музей выставляю.

Он положил молоток.

— Вот и мастер твой, может, не зря говорил.

Я отвернулся.

Отец не стал продолжать.

Но уже у двери сказал:

— Ты сходи к нему. Поговори.

— Он меня выгнал.

— Ну так и сходи.

— Я не виноват!

Отец остановился.

Посмотрел на меня.

— Может, и не виноват.

Потом добавил:

— Только если каждый будет ждать, пока другой первым придёт, так всю жизнь можно прожить порознь.

Он вышел.

А я остался перед молотком.

В мастерскую я пришёл на четвёртый день.

Дверь была открыта.

Семён Ильич сидел за верстаком и работал над карнизом.

Я остановился на пороге.

— Здравствуйте.

Он не поднял головы.

— Здоровался уже?

Я невольно улыбнулся.

— Нет.

— Ну, здравствуй.

Я вошёл.

Поставил сумку.

Некоторое время молчал.

Потом спросил:

— А тот лист где?

Семён Ильич указал на полку.

Заготовка лежала на прежнем месте.

Я взял её.

Рассмотрел.

И теперь уже совершенно ясно увидел ошибку.

Лист действительно не двигался.

Он был словно приклеен к поверхности.

Я повернулся к Семёну Ильичу.

— Можно переделать?

Он продолжал работать.

— А как же.

Я подошёл к верстаку.

Положил заготовку.

Достал инструменты.

Семён Ильич некоторое время наблюдал.

Потом спросил:

— Оселок-то принёс?

— Принёс.

— Ну, сперва поправь гейсмус. Кромка у тебя на прошлой неделе заусенец имела.

Я достал камень.

Капнул немного масла.

И начал править инструмент.

Семён Ильич вернулся к работе.

Мы больше не говорили о ссоре.

Но когда я закончил и взялся за переделку листа, он вдруг произнёс:

— Кирилл.

Я поднял голову.

— Что?

— Ты это... Не думай, что я тебя за гордость ругаю.

Я удивился.

— А за что?

Он некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Гордость мастеру нужна. Без неё халтурить начнёшь.

Я смотрел на него.

— Только ты не путай гордость с упрямством. Гордость — это когда стыдно плохо сделать. А упрямство — когда стыдно признать, что плохо сделал.

Он снова взял резец.

— Вот и вся наука.

Я ничего не ответил.

Но эти слова запомнил.

К сожалению, запомнить оказалось гораздо легче, чем научиться им следовать.

Вечером я возвращался домой вдоль канала.

Было холодно.

На воде плавали первые тонкие льдинки. Ветер нёс запах сырости и дыма.

В сумке лежали инструменты.

Среди них — мой первый купленный резец.

А в кармане куртки — старый оселок, завёрнутый в тряпку.

Я шёл и думал о Семёне Ильиче.

О Елизавете Павловне.

О её зеркале.

О своём отце, который подстрогал ручку молотка, чтобы удобнее было работать.

И о том, как много я ещё не знаю.

Мне было пятнадцать лет.

Впереди лежала жизнь, которая представлялась мне прямой, ясной дорогой.

Я был уверен, что стану настоящим мастером.

Что научусь делать вещи, перед которыми люди будут останавливаться в восхищении.

Что моё имя однажды узнают.

И никто уже не посмеет сказать, будто я не понимаю, как должен изгибаться лист.

Я не знал тогда, что пройдут годы, и я сам стану говорить другим людям почти те же слова, которые слышал от Семёна Ильича.

И что однажды возле меня окажется человек, которому будет совершенно безразлично, правильно ли я вырезал лист.

Ему будет нужно совсем другое.

Но этого я пока не знал.

Я шёл домой.

В окнах загорались огни.

Где-то на кухне наша мать, наверное, уже ставила на стол ужин.

Отец должен был скоро вернуться с работы.

А возле окна, перед глухой серой стеной, меня ждал деревянный лев.

Я улыбнулся.

И пошёл быстрее.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым