Оселок для жизни 10

Глава десятая. Первый крик

О том, что у меня родился сын, я узнал от вахтёра нашего комбината.

Он вошёл в мастерскую, постоял возле двери, разглядывая резные детали на верстаках, и крикнул:

— Кирилл Владимирович! Вас к телефону!

Я как раз заканчивал резной картуш для большого настенного панно. Работа была срочная: послезавтра изделие должны были принимать представители заказчика.

— Кто звонит?

— Почём я знаю? Женщина какая-то. Говорит, срочно.

Я положил стамеску, отряхнул фартук и пошёл к телефону.

Звонила Мариина мать, Антонина Сергеевна.

— Кирилл? Это ты?

— Я.

— Поздравляю, отец!

Я не сразу понял.

— С чем?

— С сыном, бестолочь! Мальчик у вас!

Я схватился за край стола.

— Когда?!

— Полтора часа назад. Всё хорошо. И Маша, и малыш здоровы.

Мне захотелось немедленно куда-нибудь бежать.

— Я сейчас приеду!

— Куда приедешь? В роддом тебя всё равно не пустят. Завтра узнаем, что передать можно. Я вечером позвоню.

Она ещё что-то говорила, но я уже почти не слышал.

Положив трубку, я некоторое время стоял посреди коридора.

Мимо проходили люди. Кто-то нёс папки, кто-то ругался из-за пропавших накладных.

А у меня родился сын.

Сын!

Я вернулся в мастерскую.

Фёдор Ковалёв поднял голову:

— Чего сияешь? Премию дали?

— Сын родился!

Фёдор бросил резец.

— Да ну?!

Он поднялся и так хлопнул меня по плечу, что я едва устоял.

— Поздравляю, отец! Теперь узнаешь, почём фунт лиха!

Мастера засмеялись.

Николай подошёл, пожал руку.

— Здоровый?

— Здоровый!

— Ну и слава богу.

Семён Ильич сидел возле окна.

Он выслушал новость, снял очки и неожиданно сказал:

— Значит, пора тебе домой.

Я удивился.

— Зачем? Меня ведь всё равно в роддом не пустят.

— А домой не помешает.

— Да там никого нет.

Семён Ильич посмотрел на меня.

— Вот и приготовь, чтобы было куда возвращаться.

Я засмеялся.

— Успею. Мне картуш закончить надо.

Он ничего не ответил.

Только надел очки и вернулся к работе.

В тот вечер я задержался до десяти.

Оставалось совсем немного — выбрать фон под центральной розеткой и окончательно проработать завитки.

Я работал увлечённо, даже с каким-то особенным подъёмом.

Всё удавалось.

Клюкарза чисто проходила под листьями, стружка ложилась на верстак ровными завитками. Я почти не ошибался.

Несколько раз ловил себя на том, что улыбаюсь.

Думал о сыне.

Какой он?

На кого похож?

Будут ли у него мои руки?

И вдруг представлял, как однажды приведу его в мастерскую, дам подержать маленькую стамеску, покажу, как пахнет свежая липа.

От этой мысли становилось так хорошо, что хотелось работать ещё.

Наконец закончил.

Погасил лампу.

И только возле проходной обнаружил, что уже почти одиннадцать.

Дома меня ждала Антонина Сергеевна.

Она сидела на кухне перед чашкой остывшего чая. Увидев меня, посмотрела на часы.

— Явился.

— Здравствуйте, Антонина Сергеевна.

— Здравствуй, отец семейства.

Я улыбнулся.

— Как Маша?

— Хорошо.

— А малыш?

— Тоже хорошо.

Она помолчала.

— Ты бы хоть комнату прибрал.

Я огляделся.

— А что с ней?

— Да ничего. Только ребёнка класть некуда. На верстак положишь?

Я почувствовал раздражение.

— Антонина Сергеевна, я всё предусмотрел.

— Вижу. Стамесок у тебя на троих детей хватит.

Она поднялась.

— Ладно, Кирилл. Завтра с утра приду, помогу прибраться. Кроватку вы уже достали?

— Достали. У родителей стоит.

— Так привези.

— Привезу.

— И пелёнки надо забрать.

— Заберу.

Она посмотрела на меня.

— Ты хоть понимаешь, что у тебя сын родился?

Я обиделся.

— Разумеется.

— Ну и хорошо.

Она надела пальто.

У двери обернулась.

— И цветы Маше купи. Не забудь.

Когда она ушла, я прошёл в комнату.

На столе лежали чертежи, несколько заготовок и коробка с инструментами.

Я посмотрел на всё это.

Потом начал убирать.

К полуночи стол был пуст.

И комната вдруг показалась мне необыкновенно большой.

Через несколько дней я забирал Марию из роддома.

Стоял возле входа с букетом гвоздик и чувствовал себя совершенно беспомощным.

Рядом толпились другие мужчины. Один держал огромного плюшевого медведя, другой — свёрток с детским одеялом, третий всё время заглядывал в дверь и спрашивал у проходивших женщин, скоро ли выпустят его жену.

Наконец появилась Мария.

Я сразу её узнал, хотя лицо у неё стало другим — усталым, похудевшим и каким-то удивительно спокойным.

На руках она держала белый свёрток.

— Ну, здравствуй, папаша, — сказала она.

Я поцеловал её.

— Машка...

Она улыбнулась.

— Смотри.

И немного отогнула край одеяла.

Внутри лежало крошечное красное лицо.

Нос был приплюснутый, глаза закрыты, а рот слегка приоткрыт.

Я смотрел.

— Это он?

Мария расхохоталась.

— Нет, Кирилл. Соседского взяла.

Я смутился.

Потом осторожно коснулся пальцем маленькой ладони.

И вдруг ребёнок схватил меня за палец.

Не сильно.

Совсем слабо.

Но я почувствовал, как пять крошечных пальчиков обхватили мой указательный.

Я застыл.

— Маш...

— Что?

— Он держит.

Она посмотрела.

— Конечно, держит. Ему же страшно.

Я поднял глаза.

— Почему страшно?

Мария улыбнулась.

— Ну, представь. Жил себе спокойно, тепло, тихо. А тут вдруг всё огромное, шумное, незнакомое.

Она поправила одеяло.

— Вот и хватается за кого попало.

Я хотел сказать, что я ему не кто попало.

Но промолчал.

И всю дорогу домой думал об этой маленькой руке.

Сына назвали Алёшей.

Имя выбрала Мария.

Я предлагал Александра, в честь одного старого мастера, чьи работы очень любил.

Мария сказала:

— Кирилл, у нас ребёнок, а не мемориальная доска.

Я уступил.

Впрочем, Алёша мне нравилось ничуть не меньше.

Первое время я совершенно не знал, что делать с сыном.

Когда он плакал, мне казалось, что случилось что-то страшное.

Когда молчал слишком долго, я подходил к кроватке и проверял, дышит ли.

Однажды Мария застала меня склонившимся над спящим ребёнком.

— Ты чего?

— Смотрю.

— На что?

— Как дышит.

— Кирилл, он уже час дышит. И до тебя дышал. И дальше собирается.

Она засмеялась.

Я тоже.

В те первые недели мы часто смеялись.

Даже ночью, когда Алёша просыпался и требовал есть.

Мария брала его на руки, садилась возле окна и тихонько покачивала.

А я лежал рядом, слушал её негромкий голос и чувствовал такое счастье, которое прежде не умел даже представить.

Но ребёнок рос.

И вместе с ним росло количество забот.

Пелёнки, стирка, бесконечные кастрюли с горячей водой, ночные пробуждения, очереди в детскую поликлинику.

Мария почти перестала высыпаться.

Я же по-прежнему уходил утром на комбинат и возвращался вечером.

Заказов стало немного больше. Нам поручили изготовить несколько сложных декоративных панелей для выставочного павильона. Работа была интересная, и я с головой ушёл в неё.

Однажды Мария попросила:

— Кирилл, завтра побудь с Алёшей часа два. Мне в институт надо, документы забрать.

— Завтра?

— Да.

— Маш, у нас сдача.

— Мне всего на два часа.

Я задумался.

— А твоя мама?

— Мама работает.

— Может, соседку попросить?

Мария медленно положила ложку.

— Кирилл, я тебя прошу.

— Я понимаю. Но работа срочная.

Она посмотрела на меня.

— У меня тоже срочно.

Я почувствовал раздражение.

— Ну что ты хочешь? Чтобы я всё бросил?

— Нет.

Она взяла Алёшу на руки.

— Я хочу, чтобы ты два часа побыл со своим сыном.

Я ничего не ответил.

Потом сказал:

— Попробую договориться.

Мария вздохнула.

— Хорошо.

И ушла укладывать ребёнка.

На следующий день я действительно собирался уйти с работы пораньше.

Но утром выяснилось, что на одной из панелей неправильно подготовлена поверхность для резьбы.

Пришлось переделывать.

Сначала я думал, что управлюсь к обеду.

Потом — к двум часам.

А когда посмотрел на часы в третий раз, было уже без четверти четыре.

Я выругался.

Павел Андреевич поднял голову.

— Что случилось?

— Домой надо!

— Так иди.

— А панель?

— Николай закончит.

Я посмотрел на работу.

Николай действительно мог закончить.

Но мне не хотелось отдавать ему почти готовую деталь.

Особенно теперь, когда оставался самый ответственный участок.

— Ещё полчаса, — сказал я.

Сухоруков пожал плечами.

— Твоё дело.

Домой я пришёл после шести.

Мария стояла возле плиты.

Алёша спал в кроватке.

— Маш, извини. Не получилось.

Она не обернулась.

— Я знаю.

— Там такая история вышла...

— Не надо, Кирилл.

Я замолчал.

Она выключила газ.

Повернулась ко мне.

— Я в институт не попала.

— Совсем?

— Совсем.

— А нельзя завтра?

Она посмотрела на меня.

И вдруг засмеялась.

Коротко.

Без радости.

— Можно, конечно. Всё можно завтра.

Я почувствовал себя виноватым.

Но одновременно и обиженным.

— Маш, я же работал!

— Я тоже, Кирилл.

Она показала на таз с пелёнками, на кастрюлю, на детскую кроватку.

— Только у меня почему-то выходных нет.

Я хотел ответить.

Объяснить.

Но вдруг Алёша проснулся и заплакал.

Мария сразу повернулась к нему.

Взяла на руки.

— Тише, маленький. Тише.

И весь наш разговор закончился.

Через неделю случилось то, что я запомнил на всю жизнь.

Был воскресный день.

Я собирался поработать дома над небольшим частным заказом — резной накладкой для старинного шкафа.

Мария с утра выглядела усталой.

Ночью Алёша почти не спал, у него болел живот, и она несколько часов носила его по комнате.

Я предложил:

— Маш, ты ляг, отдохни. Я с ним побуду.

Она посмотрела недоверчиво.

— Справишься?

— Конечно.

— Только если заплачет, не качай сильно.

— Знаю.

— И пелёнку проверь.

— Маш, ну я же не совсем беспомощный.

Она улыбнулась.

— Ладно, отец. Командуй.

И легла.

Я остался с Алёшей.

Сначала всё шло прекрасно.

Он лежал в кроватке, смотрел куда-то вверх и время от времени смешно двигал губами.

Я сидел рядом.

Потом решил, что вполне могу немного поработать.

Подвинул верстак ближе к кроватке.

Положил заготовку.

Разложил инструменты.

И принялся выбирать фон под резной розеткой.

Работа пошла хорошо.

Через некоторое время Алёша захныкал.

Я отложил стамеску.

Подошёл.

Поправил одеяло.

Он успокоился.

Я вернулся к работе.

Минут через десять он заплакал снова.

Я взял его на руки.

Походил по комнате.

Покачал.

Он затих.

Я положил его обратно.

Вернулся к верстаку.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Алёша закричал.

Не заплакал, не захныкал.

А именно закричал.

Громко, отчаянно, будто его кто-то обидел.

Я бросился к кроватке.

Взял его.

Проверил пелёнку.

Всё было нормально.

Попробовал покачать.

Он кричал.

Я походил с ним по комнате.

Он кричал ещё громче.

Я начал нервничать.

— Ну чего ты, маленький? Чего?

Алёша багровел.

Кричал.

Я чувствовал, как по спине течёт пот.

Из соседней комнаты появилась Мария.

— Что случилось?!

— Не знаю! Кричит!

Она взяла ребёнка.

Прижала к себе.

И почти сразу он начал успокаиваться.

Я стоял рядом, чувствуя себя последним идиотом.

Мария посмотрела на меня.

— Ты его кормил?

Я растерялся.

— А надо было?

Она закрыла глаза.

Потом тихо сказала:

— Кирилл, я же оставила бутылочку на столе.

Я посмотрел.

Действительно, возле кроватки стояла бутылочка.

Я совершенно забыл о ней.

Мария ничего больше не сказала.

Покормила сына.

Уложила.

Потом села на край кровати.

Я подошёл.

— Маш, извини.

Она кивнула.

— Ничего.

— Я правда забыл.

— Знаю.

Я сел рядом.

Некоторое время мы молчали.

Потом она сказала:

— Кирилл, ты хороший отец.

Я поднял голову.

— Правда?

Она посмотрела на меня.

— Пока не очень.

Я смутился.

Она улыбнулась.

— Но можешь стать.

И впервые за долгое время я не нашёлся, что ответить.

Вечером я решил сделать сыну игрушку.

Не простую погремушку.

Мне захотелось вырезать маленькую деревянную лошадку.

Вспомнил ту самую, из-за которой когда-то познакомился с Марией.

Подобрал липовую заготовку.

Сделал рисунок.

Начал работать.

Но на этот раз всё шло иначе.

Я не стремился к сложной резьбе.

Не делал тонких ушей.

Не углублял гриву.

Старался, чтобы лошадку было удобно держать маленькой рукой, чтобы поверхность была гладкой, без острых краёв и хрупких выступов.

Через несколько вечеров игрушка была готова.

Небольшая, округлая, на четырёх коротких ногах.

Совсем простая.

Я принёс её Марии.

— Смотри.

Она взяла лошадку.

Повернула.

Провела ладонью.

— Хорошая.

Я улыбнулся.

— Для Алёши.

Мария посмотрела на меня.

Потом тихо сказала:

— Вот теперь ты понял.

Я не спросил, что именно.

Потому что, кажется, действительно понял.

Прошло несколько месяцев.

Алёша научился сидеть.

Потом ползать.

Потом хватать всё, что попадалось под руку.

Однажды я вернулся с работы и увидел, что он сидит на полу возле кроватки и держит мою деревянную лошадку.

Он стучал ею по полу.

Смеялся.

Потом вдруг поднял голову.

Увидел меня.

И протянул игрушку.

Я присел.

— Ну что, мастер?

Алёша что-то радостно залепетал.

Я взял лошадку.

Она была вся в маленьких вмятинах.

Одно ухо оказалось слегка обгрызено.

Поверхность потемнела от детских рук.

Я рассматривал её.

И неожиданно почувствовал то самое счастье, которое испытал когда-то на спектакле в Доме пионеров.

Не от совершенства работы.

А оттого, что она кому-то нужна.

Мария стояла в дверях.

Смотрела на нас.

Улыбалась.

— Ну что, Кирилл Владимирович, — сказала она, — принимаете работу?

Я поднял лошадку.

— Принимаю.

Она засмеялась.

А Алёша, не понимая причины нашего веселья, засмеялся вместе с нами.

Ночью, когда все уснули, я сидел возле окна и правил стамеску на старом оселке Семёна Ильича.

За стеклом стояла темнота.

Где-то во дворе хлопнула дверь.

Я осторожно провёл режущей кромкой по камню.

Потом остановился.

Посмотрел на кроватку.

Алёша спал, раскинув руки.

Рядом с ним лежала деревянная лошадка.

Я хотел подойти и убрать её, чтобы не мешала.

Но передумал.

Пусть лежит.

Завтра он проснётся.

Возьмёт её.

И снова будет стучать по полу.

Я улыбнулся.

Положил стамеску.

И впервые за много недель выключил лампу, не закончив работу.

Утром Мария обнаружила меня возле кроватки.

Я сидел на полу.

Алёша держал меня за палец.

Точно так же, как в тот первый день у роддома.

Мария остановилась в дверях.

— Кирилл, ты чего здесь?

Я посмотрел на неё.

— Да вот. Сижу.

— А на работу?

— Успею.

Она удивлённо подняла брови.

Потом подошла.

Села рядом.

И мы некоторое время молчали, глядя, как наш сын пытается засунуть деревянную лошадку под одеяло.

Ничего особенного не происходило.

Но почему-то я помню это утро гораздо лучше многих торжественных дней своей жизни.

Помню, как свет падал на пол.

Как Мария поправила волосы.

Как Алёша засмеялся, когда лошадка снова выскользнула из-под одеяла.

И как мне впервые захотелось, чтобы время остановилось.

Хотя бы на несколько минут.

До того, как опять придётся куда-нибудь спешить.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым