оселок для жизни 12

Глава двенадцатая. Чужое призвание
Мария объявила, что выходит на работу, когда нашей младшей дочери Нине исполнилось три года.

К тому времени мы уже получили отдельную двухкомнатную квартиру. Алёша ходил в школу, Нина — в детский сад. Жили мы небогато, но нужды, какую знали в молодости, уже не испытывали.

Я хорошо зарабатывал. На комбинате мне поручали ответственные работы, а временами удавалось брать и частные заказы.

Поэтому известие Марии меня удивило.

— Зачем тебе работать?

Она стояла возле плиты, помешивая кашу.

— Как это зачем? Я преподаватель, Кирилл.

— Ну и что? Денег нам хватает.

— При чём тут деньги?

Я отложил газету.

— Маш, ты сама посуди. Дети маленькие, хозяйство. Устанешь ведь.

Она перестала мешать кашу.

— Я уже семь лет дома сижу.

— Не сидишь, а детей растишь.

— Спасибо, что объяснил.

В её голосе послышалась знакомая опасная нотка.

Я попытался говорить рассудительно:

— Я ведь не против. Просто не понимаю, к чему такая спешка.

— Меня в школу пригласили. Учительница литературы уходит на пенсию. Я давно ждала этого места.

— А детей кто забирать будет?

Мария повернулась.

— Мы.

— Кто — мы?

— Ты и я, Кирилл. Иногда моя мама.

Я усмехнулся.

— Легко сказать. У меня работа.

Она посмотрела прямо на меня.

— У меня тоже будет.

И в этот момент я впервые понял, что спорим мы вовсе не о деньгах.

Мария вышла на работу первого сентября.

Вечером вернулась совершенно счастливая.

Поставила сумку возле двери, сбросила туфли и, даже не переодевшись, принялась рассказывать.

— Представляешь, у меня в шестом классе один мальчишка заявил, что Пушкин писал слишком длинно!

Алёша немедленно встрял:

— Правильно заявил!

— А ты уроки сделал? — спросила мать.

— Почти.

— Значит, иди заканчивай, литературный критик.

Потом повернулась ко мне:

— А девочка одна принесла собственные стихи. Такие смешные, нескладные. Но в них что-то есть, Кирилл! Понимаешь, своё!

Она говорила быстро, оживлённо, глаза у неё блестели.

Я давно не видел её такой.

— Ну, поздравляю, — сказал я. — Только Нину сегодня последней из садика забрали. Воспитательница недовольна.

Улыбка исчезла.

— Я просила тебя прийти к пяти.

— А у меня совещание задержалось.

— Можно было предупредить.

— Маш, ну не всегда же всё получается по часам!

Она помолчала.

Потом начала снимать пальто.

— Завтра сама заберу.

И ушла на кухню.

Я остался с газетой.

Мне казалось, что она несправедлива. Я ведь действительно задержался не по своей воле.

Через месяц Мария стала приносить домой тетради.

Сначала небольшую стопку.

Потом целые пачки, перевязанные бечёвкой.

Она проверяла их вечерами, когда дети уже спали. Сидела за кухонным столом под лампой, делала пометки красным карандашом, иногда тихонько смеялась.

Однажды я вышел попить воды и застал её за чтением какого-то сочинения.

— Чего смешного?

— Послушай. «Когда Татьяна увидела Онегина, она сразу поняла, что перед ней человек с непростой биографией».

Я рассмеялся.

— А ведь верно!

— Вот именно. По-своему верно.

Она снова засмеялась.

Потом стала серьёзной.

— Знаешь, этот мальчик почти ничего не читает. Дома тяжело. Отец пьёт, мать на двух работах. А сочинения у него удивительные. Слова путает, но чувствует всё правильно.

— Так научи его писать без ошибок.

Мария подняла голову.

— Научу. Только сначала надо, чтобы он не перестал писать вообще.

Я пожал плечами.

— Тебе виднее.

И ушёл спать.

В конце ноября произошла история, после которой мы не разговаривали почти три дня.

Я получил заказ на изготовление двух резных панелей для большого кабинета. Работа была интересная, с хорошим заработком. Я рассчитывал закончить её к Новому году.

Для этого требовалось несколько вечеров поработать дома.

В субботу утром я разложил на столе рисунки, подготовил инструменты и собирался взяться за заготовку, когда Мария появилась в дверях.

— Кирилл, мне сегодня в школу надо.

Я обернулся.

— В субботу?

— У нас литературный вечер. Мы с ребятами готовили почти месяц.

— А Нина?

— Побудешь с ней.

— Маш, ты же видишь, я работать собрался!

— Вижу.

— И когда ты решила мне об этом сообщить?

— Я говорила в понедельник. И в среду напоминала.

Я не помнил.

— А Алёша где?

— У бабушки. До вечера.

— Ну так и Нину туда отведи.

Мария выпрямилась.

— Мама заболела.

Я с раздражением положил карандаш.

— Значит, мне всё бросить?

Она смотрела на меня долго, почти с удивлением.

— Кирилл, ты хоть раз можешь сказать просто: «Хорошо, Маша, иди»?

— Я могу! Но у меня сроки!

— У меня тоже.

Мы замолчали.

Потом Мария произнесла:

— Знаешь, когда ты полтора года делал свою венскую работу, я ещё даже не была с тобой знакома. Но ты рассказывал о ней столько раз, что мне иногда кажется, будто я сама сидела возле твоего верстака.

— При чём здесь это?

— При том, что я никогда не говорила тебе: брось, кому нужны твои листья.

Она взяла сумку.

— А ты мне всё время объясняешь, что моя работа может подождать.

И вышла.

Нина подошла ко мне минут через десять.

— Пап, а мама куда?

— В школу.

— А мы?

— А мы дома.

Она посмотрела на заготовки.

— Ты работать будешь?

— Буду.

Нина вздохнула.

— Опять.

Я хотел возразить, но она уже забралась на диван и принялась рассматривать книжку с картинками.

Некоторое время я работал.

Потом услышал:

— Пап, почитай.

— Сейчас, Ниночка.

Прошло ещё минут десять.

— Пап, ты уже сейчас?

Я поднял голову.

Она сидела с раскрытой книгой на коленях.

Я посмотрел на часы.

Потом на незаконченный рельеф.

И вдруг понял, что за весь день не сказал дочери почти ни одного слова, кроме «сейчас» и «не трогай».

— Иди сюда, — сказал я.

Она мгновенно слезла с дивана.

Принесла книгу.

Устроилась рядом.

— Только сначала вот эту сказку.

Я отложил работу.

Мария вернулась поздно.

Я встретил её в прихожей.

— Ну как прошло?

Она удивилась.

— Хорошо.

— Ребята довольны?

Мария улыбнулась.

— Очень. Один мальчик так волновался, что забыл половину стихотворения. А потом вдруг начал читать своё. Представляешь? Никто даже не знал, что он пишет.

Она сняла пальто.

— Весь зал слушал. Ни одного шороха.

Я помог ей повесить пальто.

— А ты?

— Что я?

— Ты довольна?

Мария посмотрела на меня.

И вдруг лицо её стало таким, каким я помнил его в первые месяцы нашего знакомства.

— Очень, Кирилл.

Я кивнул.

— Ну и хорошо.

Она заглянула в комнату.

Нина спала на диване, обнимая книжку.

На столе лежала моя недоделанная резьба.

Мария посмотрела на неё.

Потом на меня.

— Ты сегодня почти не работал?

— Немного.

— Из-за Нины?

— Да нет. Мы тут читали, потом дом из кубиков строили. Она меня обыграла.

Мария засмеялась.

— В кубики?

— Дом у меня развалился.

— Надо же. Мастер шестого разряда.

Я улыбнулся.

Она подошла, обняла меня.

— Спасибо, Кирилл.

— Да за что?

— За сегодняшний день.

Я хотел сказать, что ничего особенного не сделал.

Но промолчал.

А через неделю случилось ещё кое-что.

Я зашёл за Марией в школу — мы собирались вместе ехать к её родителям.

В коридоре было пусто. Из одного класса доносились голоса.

Я приоткрыл дверь.

Мария сидела за учительским столом. Перед ней стоял худенький мальчишка с торчащими ушами.

Он держал в руках тетрадь.

— Мария Николаевна, я всё равно не умею красиво писать.

— А кто тебе сказал, что обязательно красиво?

— Вы же сами говорили — надо стараться.

— Стараться надо. Только ты сначала напиши, что думаешь. А ошибки мы потом поправим.

Мальчик нахмурился.

— А если глупость получится?

Мария улыбнулась.

— Тогда вместе посмеёмся.

Он немного подумал.

Потом спросил:

— А вы правда будете читать?

— Конечно.

— Всё?

— Всё.

Мальчик протянул ей тетрадь.

Она взяла её осторожно, словно это была какая-нибудь редкая книга.

И я вдруг вспомнил Семёна Ильича.

Не старого, больного, каким видел его в последние годы, а того, первого, стоявшего возле верстака.

Как он однажды взял мою грубую деревянную розетку и принялся рассматривать её совершенно серьёзно.

Не засмеялся.

Не отмахнулся.

Хотя я тогда почти ничего не умел.

Мария заметила меня.

— Кирилл! Ты давно стоишь?

— Только пришёл.

Она познакомила нас.

Мальчика звали Виктор.

Он застенчиво пожал мне руку и убежал.

Мы стали собираться.

— Хороший парень? — спросил я.

— Очень. Только в себя не верит.

Мария закрыла портфель.

— Знаешь, Кирилл, иногда мне кажется, что от одного неосторожного слова ребёнок может перестать делать то, что у него получается лучше всего.

Я посмотрел на неё.

— Бывает.

Она удивилась.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Мы вышли из класса.

Мария погасила свет и закрыла дверь.

Я взял у неё тяжёлый портфель с тетрадями.

— Давай понесу.

— Осторожно, — сказала она. — Там детские сочинения.

И мы пошли по школьному коридору.

Она рассказывала о своих учениках, а я слушал.

Впервые мне было по-настоящему интересно узнать, что происходит в этом её мире, куда я так долго не хотел заглядывать.

На лестнице Мария вдруг остановилась.

— Кирилл, а ты почему сегодня такой тихий?

Я посмотрел на неё.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что у меня жена, оказывается, тоже мастер.

Она рассмеялась.

— Только стамесок у меня нет.

— Обойдёшься. У тебя красный карандаш страшнее любого гейсмуса.

Мария взяла меня под руку.

И мы вышли на улицу.

Шёл первый снег.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым


Рецензии