Оселок для жизни 11

Глава одиннадцатая. Кривой кораблик
Когда Алёше исполнилось шесть лет, он объявил, что тоже будет резчиком.

Случилось это вечером, за ужином.

— Пап, а мне можно в твою мастерскую?

— Зачем?

— Работать.

Мария засмеялась.

— Слышишь, Кирилл? У тебя помощник объявился.

— А что делать умеешь? — спросил я.

Алёша задумался.

— Пока ничего. Ты научишь.

— Это дело серьёзное. Сначала учиться надо.

— Ну вот я и пришёл учиться!

Он посмотрел на меня так уверенно, что я не удержался от улыбки.

— Ладно, приходите завтра, молодой человек.

— А зарплату дадут?

Мария расхохоталась.

— Весь в отца! Ещё работать не начал, а уже деньги считает.

На следующий день Алёша явился ко мне с утра, в старой рубашке с закатанными рукавами. Под мышкой нёс деревянную дощечку.

— Вот, — сказал он. — Я корабль хочу.

— Какой корабль?

— С парусом. Чтобы плавал.

Я осмотрел дощечку.

Обыкновенная сосновая обрезь, местами сучковатая, с трещиной на одном конце.

— Из этого хороший корабль не получится.

— Почему?

— Дерево неподходящее.

— А я хочу из этого.

Я посмотрел на сына.

— Алёша, послушай. Если собираешься что-нибудь делать, надо сначала правильно выбрать материал.

Он помолчал.

— А если я уже выбрал?

Я невольно улыбнулся.

Своего упрямства я в нём тогда ещё не узнавал.

Мы нашли небольшой кусок липы. Я нарисовал форму корпуса, показал, как пользоваться карандашом и линейкой, а затем сам грубо обработал заготовку, чтобы сыну осталось зачистить её наждачной бумагой.

Алёша трудился с необыкновенным усердием.

Он высовывал язык, хмурился, периодически подносил кораблик к глазам и дул на древесную пыль.

Через полчаса принёс мне результат.

— Готово!

Я посмотрел.

Одна сторона корпуса была заметно шире другой. Нос получился тупой, корма косая.

— Нет, Алёша. Так нельзя. Смотри, у тебя симметрия нарушена.

— Чего?

— Одна сторона толще другой.

— Ну и что?

— Корабль будет кривой.

Алёша посмотрел на заготовку.

— Он и так кривой.

— Вот именно. Надо исправить.

Я взял карандаш, разметил лишнее, зажал корпус в верстаке и принялся подрезать его небольшой пологой стамеской.

Работы было минут на десять.

Потом мне не понравилась корма.

Я поправил и её.

Затем решил сделать небольшой киль и углубление под мачту.

Алёша стоял рядом.

Сначала наблюдал с интересом.

Потом присел на табурет.

А когда я закончил, его уже не было.

За ужином я спросил:

— Алёш, а ты чего сегодня из мастерской убежал?

Он ковырял ложкой картошку.

— Не убежал.

— А куда делся?

— К Витьке ходил.

— Мы же корабль делали.

— Ты делал.

Я рассмеялся.

— Ну, я тебе немного помог.

— Нет. Ты весь переделал.

Мария подняла глаза от тарелки.

Я почувствовал раздражение.

— Алёша, если хочешь научиться, нужно слушать, что тебе говорят.

— А я не хотел такой корабль.

— Какой такой?

— Правильный.

Я растерялся.

— А какой хотел?

Он посмотрел на меня.

— Мой.

Мария тихо положила ложку.

— Кирилл, он ведь сам хотел сделать.

— Я ему помогал!

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Если оставить такую форму, он будет заваливаться набок.

Мария чуть улыбнулась.

— Может, и будет.

— И какой смысл тогда делать?

Она посмотрела на сына.

— Алёша, ты наелся?

— Угу.

— Иди умывайся.

Когда он вышел, Мария сказала:

— Ты ведь у него всю работу отнял.

Я возмутился.

— Маш, я хотел научить его делать хорошо!

— А он хотел сделать сам.

— Даже плохо?

— Даже плохо.

Она собрала тарелки.

Потом остановилась возле двери.

— Помнишь, как ты мне деревянного коня делал?

— Помню.

— Там ты тоже сначала лучше всех знал, каким он должен быть.

И ушла на кухню.

Вечером я нашёл сына возле окна.

Он сидел на полу и возился с той самой сосновой дощечкой, которую я отверг утром.

Рядом лежали кусочек картона, нитки и старый карандаш.

— Что делаешь?

Алёша испуганно прикрыл работу ладонью.

— Ничего.

Я присел.

— Покажи.

Он нехотя убрал руку.

Передо мной лежал совершенно нелепый кораблик. Корпусом служила обломанная дощечка, мачтой — карандаш, а парус был вырезан из картона. Всё это соединялось нитками и пластилином.

— Сам сделал?

Он кивнул.

— А что же у меня не попросил помочь?

Алёша молчал.

Потом сказал:

— Ты опять переделаешь.

Эти слова меня задели сильнее, чем я ожидал.

Я долго рассматривал кораблик.

Потом спросил:

— А парус почему такой маленький?

— Потому что большой падал.

— Понятно.

Я повертел дощечку.

— А в воду пускал?

— Нет ещё.

— Пойдём попробуем.

Алёша поднял голову.

— Сейчас?

— Сейчас.

Во дворе после дождя стояла большая лужа.

Мы вышли с корабликом. Алёша нёс его обеими руками, словно настоящую модель военного судна.

Я присел возле воды.

— Ну, спускай.

Он осторожно поставил кораблик на поверхность.

Тот закачался, немного накренился, но не перевернулся.

Ветер подхватил картонный парус.

И кораблик поплыл.

Медленно, боком, с задранным носом, но поплыл.

Алёша закричал:

— Пап! Смотри!

Я смотрел.

Кораблик сделал небольшую дугу и застрял возле кирпича.

Сын бросился его спасать, зачерпнул воды ботинком, но сумел дотянуться до мачты.

— Видел?!

— Видел.

— А ты говорил, не получится!

Я хотел объяснить, что подобное плавание ещё ничего не доказывает, что при другом ветре и большей волне конструкция непременно опрокинется.

Но Алёша смотрел на меня совершенно счастливыми глазами.

И я сказал:

— Хороший у тебя корабль, капитан.

Он заулыбался.

— Правда?

— Правда.

— А теперь большой сделаем?

Я задумался.

— Сделаем. Только ты сам.

— А ты?

— А я буду помогать, если попросишь.

Он протянул мне мокрую руку.

— Договорились!

Мы пожали друг другу руки.

На следующий день я принёс домой хороший кусок лёгкой, прямослойной сосны.

Положил возле Алёшиной кровати.

Сын обрадовался.

— Это мне?

— Тебе.

— А что делать будем?

— Ты решай.

Он задумался.

Потом сказал:

— Корабль с двумя трубами!

— Пароход, значит.

— Ага!

— Ну что ж, пароход так пароход.

Мы работали несколько вечеров.

Я показал, как размечать корпус, как пользоваться линейкой, как шлифовать древесину. Острые инструменты пока оставил себе, но каждую операцию сначала обсуждал с сыном.

Алёша постоянно спорил.

Требовал сделать трубы разной высоты, а флаг непременно красным. Утверждал, что у парохода должны быть четыре окна с каждой стороны, хотя на такой маленькой модели они едва помещались.

Я уже собирался возразить, но вовремя остановился.

— Ну, четыре так четыре.

Когда пароход был готов, мы принесли его Марии.

Она осмотрела.

— Красавец!

Алёша просиял.

— Это я сделал!

Мария посмотрела на меня.

Я кивнул.

— Он.

Она улыбнулась и ничего не сказала.

Через неделю Алёша отправился с пароходом в детский сад, где устраивали небольшую выставку детских поделок.

Вернулся он необыкновенно гордый.

На груди висела бумажная медаль.

— Пап! Мне первое место дали!

Я взял медаль.

На ней цветным карандашом был нарисован большой красный круг, а внутри стояла единица.

— Поздравляю, капитан!

Алёша засмеялся.

— А знаешь, что воспитательница сказала?

— Что?

— Что у меня папа мастер и поэтому я тоже буду мастером.

Я улыбнулся.

— Ну, это ещё неизвестно.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А я не хочу мастером.

— Как это?

— Я капитаном буду. Настоящим.

Я рассмеялся.

— Ну и прекрасно!

Алёша убежал показывать медаль матери.

А я остался возле стола.

На нём лежала наша первая, так и не законченная липовая заготовка.

Ровная.

Аккуратная.

С правильной формой корпуса.

Я взял её в руки.

Потом положил в ящик с обрезками.

Не выбросил.

Почему-то не захотелось.

Прошло много лет, прежде чем я снова увидел тот первый кривой кораблик.

Это случилось уже после того, как Алёша вырос и уехал из дома.

Мария разбирала вещи и нашла старую коробку с его детскими игрушками.

На самом дне лежала сосновая дощечка с обломанной мачтой.

Картонный парус давно исчез.

Нитки истлели.

Но корпус сохранился.

Я узнал его сразу.

Взял в руки.

На одной стороне виднелась маленькая вмятина.

Наверное, от того кирпича, возле которого кораблик застрял в луже.

Мария заглянула через плечо.

— Помнишь?

Я кивнул.

Она улыбнулась.

— Как он тогда радовался...

Я перевернул дощечку.

На нижней стороне детской рукой было нацарапано:

«МОЙ».

Я долго смотрел на эти три буквы.

Потом положил кораблик обратно.

Мария закрыла коробку.

И мы некоторое время сидели рядом, каждый думая о своём.

Однажды, уже в деревне, я рассказал эту историю отцу Власу.

Он слушал, сидя возле печи, и время от времени улыбался.

Когда я закончил, спросил:

— Ну что, отец Влас, плохой из меня учитель?

Он посмотрел на меня.

— Отчего плохой? Научил ведь.

— Чему?

— А ты сам-то как думаешь?

Я помолчал.

— Наверное, тому, что не всё надо делать за другого.

Влас кивнул.

— И этому тоже.

Потом поднялся, прихрамывая, взял свою трость с деревянной львиной головой и направился к двери.

На пороге остановился.

— А знаешь, Кирюша, чему ещё?

— Чему?

Он улыбнулся.

— Что кривой кораблик тоже может доплыть.

И ушёл.

Я остался у окна.

На верстаке лежала незаконченная резная деталь.

Я взял стамеску.

Посмотрел на неё.

Потом положил обратно.

И почему-то улыбнулся.


Рецензии