Оселок для жизни 14

Глава четырнадцатая. Чужая подпись
Впервые мою работу присвоили в тот день, когда я собирался получить за неё благодарность.

Я пришёл на комбинат немного раньше обычного. В выставочном зале заканчивали устанавливать большой резной кабинет — стол, два кресла, книжный шкаф и широкую декоративную панель с растительным орнаментом.

Работали над ним почти восемь месяцев.

За проект отвечал художник-конструктор Виктор Аркадьевич Рогов, человек представительный, с гладко зачёсанными волосами и привычкой разговаривать, заложив руки за спину.

Чертежи он делал неплохие. Впрочем, сложные резные элементы приходилось перерабатывать мне. На бумаге листья выглядели великолепно, но попробуйте-ка вырезать из дуба то, что художник нарисовал, совершенно не считаясь с направлением волокон!

Мы спорили постоянно.

— Кирилл Владимирович, здесь нужен более глубокий рельеф.

— Здесь и так сорок миллиметров.

— Значит, надо пятьдесят.

— Тогда лист отвалится.

— Но по композиции...

— Виктор Аркадьевич, композиция ваша, а дерево моё. Оно ваших распоряжений не читает.

Рогов сердился, потом соглашался.

Работу в конце концов сделали хорошую.

Особенно удалась центральная панель. Дубовые листья на ней словно поднимались из глубины древесины, а между ними проходили тонкие ветви с желудями.

Я был доволен.

И, признаюсь, ожидал признания.

В день открытия выставки в зал пришли представители руководства, несколько художников и журналист из городской газеты.

Я стоял возле шкафа, когда услышал, как Рогов объясняет гостям:

— Здесь я стремился соединить традиционную русскую резьбу с более современным пониманием формы.

Журналист записывал.

— А исполнение?

— Работа нашего комбината, разумеется.

— Непосредственно кто выполнял?

Рогов улыбнулся.

— Ну, вы же понимаете, у нас коллективное творчество.

Я подошёл.

— Простите, Виктор Аркадьевич. А фамилию резчика назвать нельзя?

Он повернулся.

Улыбка сделалась натянутой.

— Кирилл Владимирович, мы сейчас о художественном замысле говорим.

— А я об исполнении.

Журналист поднял голову.

— Так это вы резали?

— Я.

— Всю панель?

— Всю.

Рогов кашлянул.

— Разумеется, при общем художественном руководстве.

Я почувствовал, как начинает гореть лицо.

— При вашем руководстве я три раза переделывал рисунок, потому что первоначальный невозможно было выполнить в дубе.

Вокруг стало тихо.

Рогов медленно выпрямился.

— Кирилл Владимирович, давайте не будем обсуждать производственные вопросы при гостях.

— А чего тут обсуждать? Назовите фамилию мастера. Только и всего.

Журналист торопливо закрыл блокнот.

Я понял, что перегнул палку.

Но было поздно.

На следующее утро меня вызвал директор.

В кабинете сидел Рогов.

Перед ним лежала газета.

Директор, Пётр Николаевич, человек пожилой и обыкновенно спокойный, предложил мне сесть.

Я отказался.

— Как хотите.

Он подвинул газету.

В статье рассказывалось о выставке. Большое место занимало описание нашего кабинета. Рядом помещалась фотография панели.

Под снимком стояло: «Работа художника В. А. Рогова».

Я прочитал.

Положил газету.

— Вот именно об этом я вчера и говорил.

Директор снял очки.

— Ты вчера устроил скандал.

— Я потребовал назвать исполнителя.

— При журналисте. При гостях. На открытии.

— А когда надо было? После закрытия?

Рогов наклонился вперёд.

— Кирилл Владимирович, вы совершенно не понимаете разницы между автором проекта и исполнителем.

Я повернулся к нему.

— Понимаю. Поэтому и не называю себя автором всего кабинета. Но резную композицию я переработал почти полностью!

— По моему замыслу!

— Замысел резцом не вырежешь!

Директор ударил ладонью по столу.

— Хватит!

Мы замолчали.

Пётр Николаевич некоторое время смотрел в окно.

Потом сказал:

— Кирилл, никто твоего мастерства не отрицает. Но выставка — это работа предприятия. И вести себя ты обязан соответственно.

— А фамилия моя где?

Он устало вздохнул.

— Вот заладил...

Рогов поднялся.

— Я не намерен продолжать этот разговор.

И вышел.

Директор подождал, пока закроется дверь.

Потом посмотрел на меня.

— Зачем ты так, Кирилл?

Я удивился.

— А как надо было?

— Подошёл бы ко мне. Спокойно объяснил.

— И что изменилось бы?

Он помолчал.

— Не знаю. Но врага себе ты теперь нажил.

— Мне его дружба без надобности.

Директор покачал головой.

— Молодой ты ещё.

Это особенно меня разозлило.

Мне давно перевалило за тридцать.

Я имел высший разряд, десятки выполненных работ, семью, детей.

Но стоило заговорить о том, что считал справедливым, как непременно находился кто-нибудь, объявлявший меня молодым.

В цехе о случившемся уже знали.

Фёдор Ковалёв встретил меня возле верстака.

— Ну что, правдолюбец, отличился?

— Ты тоже считаешь, что я неправ?

— Почему? Прав.

— Вот!

— Только дурак.

Я повернулся.

— Спасибо.

Фёдор усмехнулся.

— Не обижайся. Ты у нас человек талантливый, а иной раз совсем без головы.

— Значит, надо было промолчать?

Он посмотрел на меня серьёзнее.

— Да нет. Надо было своё имя отстоять. Только ты, Кирюха, пока правды добиваешься, успеваешь всех вокруг оскорбить. Даже тех, кто тебе помочь мог.

Я ничего не ответил.

Фёдор взял со стола заготовку.

— И ещё. Не думай, что один кабинет сделал. Я тебе ножки подгонял, Мишка отделку делал, Николай с соединениями возился. Или они уже не в счёт?

Я хотел возразить.

Но понял, что он прав.

И от этого рассердился ещё сильнее.

Через неделю мне сообщили, что следующий большой заказ отдали другому мастеру.

Формально всё было правильно.

Николай Ковалёв имел достаточную квалификацию и вполне мог справиться.

Я даже не сомневался в его способностях.

Но прежде подобные работы почти всегда поручали мне.

Павел Андреевич сообщил новость сухо, не поднимая глаз.

— Пока займётесь мелкими декоративными элементами.

— Надолго?

— Как пойдут заказы.

— Понятно.

Он перелистнул бумагу.

— Кирилл Владимирович, вы бы поосторожнее с людьми.

— И вы туда же?

— Я по работе говорю.

Я вышел, не попрощавшись.

В тот вечер я вернулся домой злой.

Мария проверяла тетради. Алёша читал в своей комнате, Нина собирала какую-то модель из картона.

Я рассказал жене всё.

Она слушала внимательно.

— Значит, в газете тебя не указали?

— Не указали.

— Это нехорошо.

— Нехорошо? Маш, это подлость!

Она помолчала.

— Может, и подлость. Только зачем ты при всех с ним ругался?

Я вскочил.

— Даже ты!

— Кирилл, я ведь не говорю, что ты неправ.

— А что говоришь?

— Что можно было добиться своего иначе.

— Каким образом? Вежливо попросить, чтобы мне разрешили иметь собственную фамилию?

Мария закрыла тетрадь.

— Не кричи. Дети слышат.

— Вот именно! Пусть слышат, как с их отцом поступают!

Она посмотрела на меня.

И тихо сказала:

— Они сейчас слышат только, как их отец кричит на мать.

Я замолчал.

За стеной что-то упало.

Потом раздался голос Нины:

— Я нечаянно!

Мария поднялась.

— Иду, солнышко.

И вышла.

Я остался один.

На другой день я поехал к Семёну Ильичу.

Старик совсем редко выходил из дома. Сидел возле окна, читал газеты, иногда делал небольшие вещи для знакомых.

Жена его, Нина Павловна, встретила меня в коридоре.

— А, Кирюша! Проходи. Он как раз чай пить собирается.

Семён Ильич обрадовался.

— О! Шестой разряд пожаловал. Ну, рассказывай, кого обидел?

Я рассмеялся.

— Откуда знаете?

— Фёдор заходил.

Я сел.

Рассказал всё как было.

Семён Ильич слушал, не перебивая.

Потом спросил:

— Панель хорошая получилась?

— Очень.

— Сам доволен?

— Доволен.

— Рисунок чей?

— Рогова. Но переделывал я.

— Понятно.

Он отпил чай.

— А чего ты хотел?

— Чтобы моё имя указали!

— Правильно хотел.

Я почувствовал облегчение.

Но Семён Ильич продолжил:

— Только ты не путай свою работу со своей обидой.

— Как это?

Он поставил чашку.

— Вот ты сделал хорошую вещь. Она от этого хуже стала, что в газете чужую фамилию написали?

— Нет.

— А ты сам хуже стал?

— Нет.

— Ну и чего бесишься?

Я растерялся.

— Семён Ильич, нельзя же позволять...

Он поднял руку.

— Не позволяй. Добивайся. Письмо напиши, к директору сходи, чтобы уточнение дали. Но зачем орать?

Я молчал.

Старик посмотрел на меня.

— Ты ведь хочешь, чтобы все знали, какой ты мастер?

— Хочу, чтобы знали, кто сделал работу.

— А сам-то знаешь?

Я усмехнулся.

— Знаю.

— Вот и хорошо. Только одного этого, конечно, мало. Но и чужой фамилией твою руку не отменишь.

Он помолчал.

Потом неожиданно спросил:

— Помнишь первую свою прямую линию?

Я улыбнулся.

— Ещё бы.

— Сколько досок извёл?

— Много.

— А когда у тебя первый раз ровно получилось, ты что сделал?

Я задумался.

— Не помню.

— А я помню. Прибежал ко мне, тычешь доску под нос: смотрите, мол, какая линия!

Семён Ильич засмеялся.

— Я посмотрел. Говорю: нормальная. А ты чуть не заплакал от обиды. Хотел, чтоб я тебе памятник поставил.

Я тоже рассмеялся.

Он осторожно положил руку на мою.

— Ты хороший резчик, Кирилл. Очень хороший. Но запомни: чужая похвала тебе не оселок. От неё кромка острее не станет.

Через месяц в газете появилась маленькая заметка с уточнением.

Руководство комбината всё-таки направило в редакцию сведения об исполнителях выставочной работы. В числе прочих была названа и моя фамилия.

Заметка занимала несколько строк.

Без фотографии.

Без особенных похвал.

Я вырезал её и принёс домой.

Мария прочитала.

— Ну вот. Добился.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня.

— Рад?

Я задумался.

— Не знаю.

— Почему?

Я положил вырезку на стол.

— Столько шума из-за нескольких строчек...

Мария улыбнулась.

— Тебе ведь не строчки были нужны.

— А что?

Она помолчала.

— Чтобы тебя уважали.

Я посмотрел на неё.

— Разве это плохо?

— Нет, Кирилл.

Она подошла ближе.

— Только уважение не всегда начинается с того, что человек называет твоё имя.

Я хотел спросить, что она имеет в виду.

Но в комнату вбежала Нина.

— Пап! Там Алёша ножницы мои взял!

Мария вздохнула.

— Опять война...

Я пошёл разбираться.

Вечером я достал из шкафа старый альбом с фотографиями своих работ.

Вложил туда газетную вырезку.

Потом увидел снимок той самой венской композиции, которую сделал в молодости.

Рядом лежала фотография дубового кабинета.

Я разглядывал их долго.

Сложная резьба.

Тонкие подрезки.

Выразительный рисунок.

Прекрасные вещи.

И вдруг вспомнил слова Фёдора: «Я тебе ножки подгонял, Мишка отделку делал...»

Взял карандаш.

На обороте фотографии кабинета написал:

«Рисунок В. А. Рогова. Резьба К. В. ... Столярные работы — Н. Ковалёв и Ф. Ковалёв. Отделка — М. Б. ...»

Перечислил всех, чьи имена помнил.

Посмотрел.

Потом дописал ещё одного человека.

Павла Андреевича Сухорукова.

Он ведь действительно добывал материал, выбивал сроки, спорил с начальством и не давал остановить работу, когда не хватало денег на дорогой дуб.

Я отложил карандаш.

И долго сидел перед фотографией.

На следующий день принёс её на комбинат.

Фёдор рассматривал снимок, прищурившись.

— Хорошая вещь.

— Хорошая.

Он перевернул фотографию.

Увидел надпись.

Прочитал.

Потом поднял глаза.

— Это чего?

— Чтобы не забыть.

Фёдор посмотрел на меня.

Улыбнулся.

— Ну, Кирюха...

Он хотел ещё что-то сказать, но передумал.

Протянул фотографию обратно.

А потом вдруг хлопнул меня по плечу.

— Пойдём чай пить, мастер. Мне ещё про одну работёнку тебе рассказать надо.

Мы пошли в соседнюю комнату.

По дороге встретили Николая.

Он держал под мышкой чертёж нового заказа.

— Кирилл, глянешь потом? Там с рельефом не пойму.

Я взял рисунок.

— Давай сейчас.

Мы остановились возле окна.

Развернули лист.

И принялись спорить.

Как прежде.

Только теперь я почему-то слушал внимательнее.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым


Рецензии