Оселок для жизни 14
Впервые мою работу присвоили в тот день, когда я собирался получить за неё благодарность.
Я пришёл на комбинат немного раньше обычного. В выставочном зале заканчивали устанавливать большой резной кабинет — стол, два кресла, книжный шкаф и широкую декоративную панель с растительным орнаментом.
Работали над ним почти восемь месяцев.
За проект отвечал художник-конструктор Виктор Аркадьевич Рогов, человек представительный, с гладко зачёсанными волосами и привычкой разговаривать, заложив руки за спину.
Чертежи он делал неплохие. Впрочем, сложные резные элементы приходилось перерабатывать мне. На бумаге листья выглядели великолепно, но попробуйте-ка вырезать из дуба то, что художник нарисовал, совершенно не считаясь с направлением волокон!
Мы спорили постоянно.
— Кирилл Владимирович, здесь нужен более глубокий рельеф.
— Здесь и так сорок миллиметров.
— Значит, надо пятьдесят.
— Тогда лист отвалится.
— Но по композиции...
— Виктор Аркадьевич, композиция ваша, а дерево моё. Оно ваших распоряжений не читает.
Рогов сердился, потом соглашался.
Работу в конце концов сделали хорошую.
Особенно удалась центральная панель. Дубовые листья на ней словно поднимались из глубины древесины, а между ними проходили тонкие ветви с желудями.
Я был доволен.
И, признаюсь, ожидал признания.
В день открытия выставки в зал пришли представители руководства, несколько художников и журналист из городской газеты.
Я стоял возле шкафа, когда услышал, как Рогов объясняет гостям:
— Здесь я стремился соединить традиционную русскую резьбу с более современным пониманием формы.
Журналист записывал.
— А исполнение?
— Работа нашего комбината, разумеется.
— Непосредственно кто выполнял?
Рогов улыбнулся.
— Ну, вы же понимаете, у нас коллективное творчество.
Я подошёл.
— Простите, Виктор Аркадьевич. А фамилию резчика назвать нельзя?
Он повернулся.
Улыбка сделалась натянутой.
— Кирилл Владимирович, мы сейчас о художественном замысле говорим.
— А я об исполнении.
Журналист поднял голову.
— Так это вы резали?
— Я.
— Всю панель?
— Всю.
Рогов кашлянул.
— Разумеется, при общем художественном руководстве.
Я почувствовал, как начинает гореть лицо.
— При вашем руководстве я три раза переделывал рисунок, потому что первоначальный невозможно было выполнить в дубе.
Вокруг стало тихо.
Рогов медленно выпрямился.
— Кирилл Владимирович, давайте не будем обсуждать производственные вопросы при гостях.
— А чего тут обсуждать? Назовите фамилию мастера. Только и всего.
Журналист торопливо закрыл блокнот.
Я понял, что перегнул палку.
Но было поздно.
На следующее утро меня вызвал директор.
В кабинете сидел Рогов.
Перед ним лежала газета.
Директор, Пётр Николаевич, человек пожилой и обыкновенно спокойный, предложил мне сесть.
Я отказался.
— Как хотите.
Он подвинул газету.
В статье рассказывалось о выставке. Большое место занимало описание нашего кабинета. Рядом помещалась фотография панели.
Под снимком стояло: «Работа художника В. А. Рогова».
Я прочитал.
Положил газету.
— Вот именно об этом я вчера и говорил.
Директор снял очки.
— Ты вчера устроил скандал.
— Я потребовал назвать исполнителя.
— При журналисте. При гостях. На открытии.
— А когда надо было? После закрытия?
Рогов наклонился вперёд.
— Кирилл Владимирович, вы совершенно не понимаете разницы между автором проекта и исполнителем.
Я повернулся к нему.
— Понимаю. Поэтому и не называю себя автором всего кабинета. Но резную композицию я переработал почти полностью!
— По моему замыслу!
— Замысел резцом не вырежешь!
Директор ударил ладонью по столу.
— Хватит!
Мы замолчали.
Пётр Николаевич некоторое время смотрел в окно.
Потом сказал:
— Кирилл, никто твоего мастерства не отрицает. Но выставка — это работа предприятия. И вести себя ты обязан соответственно.
— А фамилия моя где?
Он устало вздохнул.
— Вот заладил...
Рогов поднялся.
— Я не намерен продолжать этот разговор.
И вышел.
Директор подождал, пока закроется дверь.
Потом посмотрел на меня.
— Зачем ты так, Кирилл?
Я удивился.
— А как надо было?
— Подошёл бы ко мне. Спокойно объяснил.
— И что изменилось бы?
Он помолчал.
— Не знаю. Но врага себе ты теперь нажил.
— Мне его дружба без надобности.
Директор покачал головой.
— Молодой ты ещё.
Это особенно меня разозлило.
Мне давно перевалило за тридцать.
Я имел высший разряд, десятки выполненных работ, семью, детей.
Но стоило заговорить о том, что считал справедливым, как непременно находился кто-нибудь, объявлявший меня молодым.
В цехе о случившемся уже знали.
Фёдор Ковалёв встретил меня возле верстака.
— Ну что, правдолюбец, отличился?
— Ты тоже считаешь, что я неправ?
— Почему? Прав.
— Вот!
— Только дурак.
Я повернулся.
— Спасибо.
Фёдор усмехнулся.
— Не обижайся. Ты у нас человек талантливый, а иной раз совсем без головы.
— Значит, надо было промолчать?
Он посмотрел на меня серьёзнее.
— Да нет. Надо было своё имя отстоять. Только ты, Кирюха, пока правды добиваешься, успеваешь всех вокруг оскорбить. Даже тех, кто тебе помочь мог.
Я ничего не ответил.
Фёдор взял со стола заготовку.
— И ещё. Не думай, что один кабинет сделал. Я тебе ножки подгонял, Мишка отделку делал, Николай с соединениями возился. Или они уже не в счёт?
Я хотел возразить.
Но понял, что он прав.
И от этого рассердился ещё сильнее.
Через неделю мне сообщили, что следующий большой заказ отдали другому мастеру.
Формально всё было правильно.
Николай Ковалёв имел достаточную квалификацию и вполне мог справиться.
Я даже не сомневался в его способностях.
Но прежде подобные работы почти всегда поручали мне.
Павел Андреевич сообщил новость сухо, не поднимая глаз.
— Пока займётесь мелкими декоративными элементами.
— Надолго?
— Как пойдут заказы.
— Понятно.
Он перелистнул бумагу.
— Кирилл Владимирович, вы бы поосторожнее с людьми.
— И вы туда же?
— Я по работе говорю.
Я вышел, не попрощавшись.
В тот вечер я вернулся домой злой.
Мария проверяла тетради. Алёша читал в своей комнате, Нина собирала какую-то модель из картона.
Я рассказал жене всё.
Она слушала внимательно.
— Значит, в газете тебя не указали?
— Не указали.
— Это нехорошо.
— Нехорошо? Маш, это подлость!
Она помолчала.
— Может, и подлость. Только зачем ты при всех с ним ругался?
Я вскочил.
— Даже ты!
— Кирилл, я ведь не говорю, что ты неправ.
— А что говоришь?
— Что можно было добиться своего иначе.
— Каким образом? Вежливо попросить, чтобы мне разрешили иметь собственную фамилию?
Мария закрыла тетрадь.
— Не кричи. Дети слышат.
— Вот именно! Пусть слышат, как с их отцом поступают!
Она посмотрела на меня.
И тихо сказала:
— Они сейчас слышат только, как их отец кричит на мать.
Я замолчал.
За стеной что-то упало.
Потом раздался голос Нины:
— Я нечаянно!
Мария поднялась.
— Иду, солнышко.
И вышла.
Я остался один.
На другой день я поехал к Семёну Ильичу.
Старик совсем редко выходил из дома. Сидел возле окна, читал газеты, иногда делал небольшие вещи для знакомых.
Жена его, Нина Павловна, встретила меня в коридоре.
— А, Кирюша! Проходи. Он как раз чай пить собирается.
Семён Ильич обрадовался.
— О! Шестой разряд пожаловал. Ну, рассказывай, кого обидел?
Я рассмеялся.
— Откуда знаете?
— Фёдор заходил.
Я сел.
Рассказал всё как было.
Семён Ильич слушал, не перебивая.
Потом спросил:
— Панель хорошая получилась?
— Очень.
— Сам доволен?
— Доволен.
— Рисунок чей?
— Рогова. Но переделывал я.
— Понятно.
Он отпил чай.
— А чего ты хотел?
— Чтобы моё имя указали!
— Правильно хотел.
Я почувствовал облегчение.
Но Семён Ильич продолжил:
— Только ты не путай свою работу со своей обидой.
— Как это?
Он поставил чашку.
— Вот ты сделал хорошую вещь. Она от этого хуже стала, что в газете чужую фамилию написали?
— Нет.
— А ты сам хуже стал?
— Нет.
— Ну и чего бесишься?
Я растерялся.
— Семён Ильич, нельзя же позволять...
Он поднял руку.
— Не позволяй. Добивайся. Письмо напиши, к директору сходи, чтобы уточнение дали. Но зачем орать?
Я молчал.
Старик посмотрел на меня.
— Ты ведь хочешь, чтобы все знали, какой ты мастер?
— Хочу, чтобы знали, кто сделал работу.
— А сам-то знаешь?
Я усмехнулся.
— Знаю.
— Вот и хорошо. Только одного этого, конечно, мало. Но и чужой фамилией твою руку не отменишь.
Он помолчал.
Потом неожиданно спросил:
— Помнишь первую свою прямую линию?
Я улыбнулся.
— Ещё бы.
— Сколько досок извёл?
— Много.
— А когда у тебя первый раз ровно получилось, ты что сделал?
Я задумался.
— Не помню.
— А я помню. Прибежал ко мне, тычешь доску под нос: смотрите, мол, какая линия!
Семён Ильич засмеялся.
— Я посмотрел. Говорю: нормальная. А ты чуть не заплакал от обиды. Хотел, чтоб я тебе памятник поставил.
Я тоже рассмеялся.
Он осторожно положил руку на мою.
— Ты хороший резчик, Кирилл. Очень хороший. Но запомни: чужая похвала тебе не оселок. От неё кромка острее не станет.
Через месяц в газете появилась маленькая заметка с уточнением.
Руководство комбината всё-таки направило в редакцию сведения об исполнителях выставочной работы. В числе прочих была названа и моя фамилия.
Заметка занимала несколько строк.
Без фотографии.
Без особенных похвал.
Я вырезал её и принёс домой.
Мария прочитала.
— Ну вот. Добился.
Я кивнул.
Она посмотрела на меня.
— Рад?
Я задумался.
— Не знаю.
— Почему?
Я положил вырезку на стол.
— Столько шума из-за нескольких строчек...
Мария улыбнулась.
— Тебе ведь не строчки были нужны.
— А что?
Она помолчала.
— Чтобы тебя уважали.
Я посмотрел на неё.
— Разве это плохо?
— Нет, Кирилл.
Она подошла ближе.
— Только уважение не всегда начинается с того, что человек называет твоё имя.
Я хотел спросить, что она имеет в виду.
Но в комнату вбежала Нина.
— Пап! Там Алёша ножницы мои взял!
Мария вздохнула.
— Опять война...
Я пошёл разбираться.
Вечером я достал из шкафа старый альбом с фотографиями своих работ.
Вложил туда газетную вырезку.
Потом увидел снимок той самой венской композиции, которую сделал в молодости.
Рядом лежала фотография дубового кабинета.
Я разглядывал их долго.
Сложная резьба.
Тонкие подрезки.
Выразительный рисунок.
Прекрасные вещи.
И вдруг вспомнил слова Фёдора: «Я тебе ножки подгонял, Мишка отделку делал...»
Взял карандаш.
На обороте фотографии кабинета написал:
«Рисунок В. А. Рогова. Резьба К. В. ... Столярные работы — Н. Ковалёв и Ф. Ковалёв. Отделка — М. Б. ...»
Перечислил всех, чьи имена помнил.
Посмотрел.
Потом дописал ещё одного человека.
Павла Андреевича Сухорукова.
Он ведь действительно добывал материал, выбивал сроки, спорил с начальством и не давал остановить работу, когда не хватало денег на дорогой дуб.
Я отложил карандаш.
И долго сидел перед фотографией.
На следующий день принёс её на комбинат.
Фёдор рассматривал снимок, прищурившись.
— Хорошая вещь.
— Хорошая.
Он перевернул фотографию.
Увидел надпись.
Прочитал.
Потом поднял глаза.
— Это чего?
— Чтобы не забыть.
Фёдор посмотрел на меня.
Улыбнулся.
— Ну, Кирюха...
Он хотел ещё что-то сказать, но передумал.
Протянул фотографию обратно.
А потом вдруг хлопнул меня по плечу.
— Пойдём чай пить, мастер. Мне ещё про одну работёнку тебе рассказать надо.
Мы пошли в соседнюю комнату.
По дороге встретили Николая.
Он держал под мышкой чертёж нового заказа.
— Кирилл, глянешь потом? Там с рельефом не пойму.
Я взял рисунок.
— Давай сейчас.
Мы остановились возле окна.
Развернули лист.
И принялись спорить.
Как прежде.
Только теперь я почему-то слушал внимательнее.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Свидетельство о публикации №226111701770