Костюм монопьеса в двух частях

Вадим Фёдоров, 2026
Телефон: +7 9269666706
Мейл: iz@rossia.love
www.vadimfedorov.com


Костюм
монопьеса для мужчины

ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО:
ВАДИМ — мужчина средних лет. Одет в лёгкую куртку, поверх которой накинут шарф.

ЧАСТЬ 1 - Тонечка. 2013 год.
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:
Почти пустая сцена. Два стула, небольшой столик с чайником, двумя чашками и стаканом. Рядом стоит дорожная сумка. Раскрытый шкаф. На двери шкафа висит старый, поношенный мужской костюм на вешалке, рядом лежит раскрытый прозрачный чехол для одежды и свадебный пиджак.

СЦЕНА 1.
(Свет зажигается. Вадим стоит на авансцене, поправляет на себе шарф.)
ВАДИМ. Фактически она была замужем. Но не жила с мужем уже три года. Он — в Киеве, она — в Алматы. С дочкой Настей и мамой, Алевтиной Михайловной. А не разводились, потому что так было удобно дочке ездить к отцу на Украину. Именно так мне объяснила Тонечка Власова своё семейное положение.
(Улыбается, разводит руками.)
Да. Фактически — в браке, практически — в разводе. И что у неё с мужем договорённость по поводу семейного статуса: если кто-то из них захочет развестись, то другой этому препятствовать не будет.
«Ну, раз не будет, тогда отлично», — сказал я. И сделал предложение. Руки и сердца.
(Делает шаг вперёд, интонация становится теплее, чуть торжественнее.)
Которое Тонечка благосклонно приняла. Пообещала в ближайшее время переговорить с мужем по скайпу и сообщить ему о своём решении выйти замуж за меня. Через неделю она, в свою очередь, сообщила мне, что муж в курсе. И не очень рад этому. И разводиться не хочет. И поэтому она самостоятельно подаёт заявление в суд. И подала!
(Оживляется, берёт воображаемый пакет с подарками, словно только что сошёл с трапа самолёта.)
Я же накупил подарков и поехал знакомиться с будущей тёщей и падчерицей. Прилетел ранним утром. Тоня меня встретила в аэропорту. Обняла, поправила шарф (повторяет это движение сам), запихнула в свою «Мазду», и мы поехали.
(Свет чуть приглушается, меняется ритм речи — от восторженного к наблюдательному, немного отстранённому.)
Тонечкина мама проживала в двухкомнатной квартире на краю города, в так называемом старом фонде. В хрущёвке, где уже три года с нею жили и Тоня с дочкой. Унылый обшарпанный дом. Такой же унылый подъезд, выкрашенный в зелёный цвет. Убитая квартира с мебелью семидесятых годов выпуска. Нас ждали: Тонина мама — располневшая пенсионерка, и Тонина дочка — прыщавый подросток с настороженным взглядом.
(Подходит к столику, ставит воображаемый пакет, будто вручает подарки невидимым собеседникам.)
Вручил цветы, подарки. Попили чаю. (Садится на стул, выпрямляет спину, складывает руки на коленях — словно на собеседовании.) Под пристальными взглядами новых будущих родственников коротенько пересказал свою автобиографию. Тонина мама задала несколько вопросов о социальном статусе и о доходах. Ответил. Пошутил, что не взял справку из налоговой. (Коротко смеётся, кивает в пустоту.) Судя по реакции, мой ответ понравился.
Ещё раз попили чаю. После чего я отбыл с Тонечкой в съёмную квартиру. Останавливаться в двушке будущей тёщи мне не было никакой возможности.
(Встаёт, начинает ходить по сцене, словно вспоминая дорогу в машине. Голос снова теплеет.)
По дороге Тоня мне рассказывала про свою маму — какой она была замечательный педагог и как она одна вырастила Тоню. Мою будущую жену. Мою любимую женщину. Рассказала заодно и про своего мужа. Как он не уделял ей внимания и не давал ей самореализовываться. И что теперь он сидит в своём родном Киеве и не даёт ей развод.
(Останавливается в центре сцены. Пауза. Говорит тише, очень искренне.)
А я любил Тонечку и хотел взять её в жёны. Любил безумно. Она была самой желанной, самой красивой, самой умной женщиной на свете. Я не мог жить без неё. И хотел, чтобы мы были вместе. И чтобы она никогда ни в чём не нуждалась.
(Садится за столик, наливает чай в две чашки. Обращается к пустому стулу напротив.)
— Тоня, ты переедешь с дочкой ко мне жить в Прагу? — спрашивал я её.
(Меняет интонацию, мягко, с лёгкой улыбкой передразнивая её голос.)
— «Конечно, милый, с тобой хоть на край земли».
(Откидывается на спинку стула, прикрывает глаза.)
И я таял, я млел от счастья. Мы сидели в съёмной квартире на Байзакова и пили чай.
(Снова меняет интонацию — теперь в ней слышится лёгкая тревога и забота.)
— «Но я не могу бросить маму на произвол судьбы, — сказала Тонечка, — ей надо сделать ремонт в квартире, у неё кухня развалилась вся. Ты сам видел».
(Смотрит в зал, улыбается с гордостью влюблённого человека.)
Я всё это видел. И про кухню Тоня мне говорила уже в прошлый раз.
(Резким, артистичным движением лезет во внутренний карман куртки, достаёт белый конверт, кладёт его на стол перед пустым стулом.)
Я, как факир, быстрым движением достал из кармана куртки пакет с деньгами и передал Тоне. Пять тысяч долларов — на новую кухню.

СЦЕНА 2.
(ВАДИМ резко выпрямляется, меняет голос — теперь он звучит кокетливо, восторженно, с придыханием.)
ВАДИМ. — «Ты такой милый! Ты самый лучший!»
(Смеётся, разводит руками, словно отбиваясь от поцелуев.)
Тонечка бросилась ко мне и начала целовать. В итоге вместо чая мы оказались в спальне, где спустя час Тонечка сделала новое заключение... (Потягивается, мягко мурлычет.) «Да ты отличный любовник». И я вновь растаял. Как сахар в чае, который мы так и не допили. (Кивает на остывшие чашки на столике.)
(Быстро поправляет куртку и шарф, имитируя сборы в спешке. Тон становится бодрым, житейским.)
Оделись. Поймали на улице такси и поехали к моей сестре в гости. Где нас ждал шикарный стол: бешбармак, манты, плов… Было такое впечатление, что сестра решила нас замучить едой! Мы сидели за столом, ели, рассказывали о своих планах. Как переедем в Прагу, как будем жить вместе в любви и согласии. Мы были вместе и светились от счастья. Сестра с мужем умилённо смотрели на нас.
(Внезапно обрывает движение. Замирает, прислушиваясь. Световое пятно сужается, становится холоднее.)
И вдруг у Тонечки зазвонил телефон. Она посмотрела номер, нахмурилась и вышла в коридор. Прошло несколько минут. Тонечка вернулась. Вся бледная, как будто из неё за эти несколько минут выкачали всю кровь.
(Опускает плечи, смотрит в пол, произносит почти шёпотом, бесцветным голосом.)
— «Игорь умер. Сегодня днём, от инфаркта».
(Мгновенно переключается в суетливую, испуганную интонацию сестры — всплескивает руками, хватает со стола стакан.)
Сестра охнула и, усадив Тонечку на кушетку, бросилась наливать в стакан воду.
— Какой Игорь? — не понял я.
(Снова тихий, отрешённый голос Тони.)
— «Муж мой. Игорь. Который в Киеве. Вот теперь и разводиться не надо. Я вдова».
(Хмыкает, качает головой, глядя на стакан в руке.)
Сестра пыталась накапать что-то в стакан, всё время ошибалась, потом плюнула, вылила воду и налила вместо неё коньяка. Тонечка залпом выпила коньяк (опрокидывает пустой стакан), шумно выдохнула и стала собираться. Вид у неё был потерянный. Я боялся, что она расплачется, но она держалась молодцом, моя девочка.
(Отставляет стакан. Делает шаг вперёд, интонация становится тихой, интимной.)
И только лишь в квартире на Байзакова, в коридоре, прижалась ко мне крепко-крепко и спросила:
(С дрожью в голосе.) — «Ты теперь на мне не женишься?»
(С искренним, горячим возмущением.) — С чего это вдруг?! Обязательно женюсь, я же люблю тебя!
(Пауза. Вадим присаживается на край стула, задумчиво смотрит в зал, словно пытаясь уложить в голове странную мысль.)
И я поцеловал её. Потом ещё раз. И ещё. Взял на руки и отнёс в спальню, где мы занялись любовью. И когда Тонечка уснула на моём плече, я гладил её волосы и думал: «Я сплю с вдовой, как странно... Конечно же, всё это формальности. И фактически они уже давно не муж и жена. Но она вдова, которая скоро выйдет за меня замуж. А её муж лежит в Киеве в морге». С этой мыслью я и уснул.
(Резко встаёт, встряхивается, возвращая себе деловой, энергичный ритм.)
Утром Тонечка вскочила и поехала к маме — сообщить ей и дочери страшную весть. Была она спокойной и решительной. Нежно поцеловала меня в щёчку и пожаловалась на дороговизну билетов до Киева. Я заверил её, что решу этот вопрос. Надо только все их паспортные данные.
(Усмехается с лёгким оттенком уважения к её практичности.)
Данные я получил на мейл через двадцать минут. Тонечка мне потом рассказала, что она вначале заехала на работу и отправила их со своего компьютера. А уже потом поехала к маме домой.
(Берёт дорожную сумку, перекидывает ремень через плечо.)
Заодно я поменял и свой билет на более раннюю дату. Торчать в Алматы без Тонечки не было никакого смысла. Летел я вместе с ними до Киева, где они оставались, а я продолжал свой путь в Прагу.

СЦЕНА 3.
(Вадим ставит дорожную сумку на пол, садится на стул перед столиком, словно перед экраном ноутбука. Слегка щурится, вглядываясь в воображаемый монитор.)
ВАДИМ. В Праге меня ждали дела, в которые я успешно окунулся. Любовь любовью, а на «покушать» надо заработать. И я работал. К непосредственному зарабатыванию денег прибавились хлопоты по организации нашей с Тонечкой свадьбы. Тем более дата этой свадьбы уже была определена и не зависела ни от кого и ни от чего. Я был разведён, Тонечка была вдовой.
Спустя пару дней я стукнулся к Тонечке в скайп. Моя любимая выглядела усталой и увядшей. Организация похорон и разбор вещей бывшего мужа заняли у неё много сил.
(Меняет голос — теперь он звучит жалобно, с усталым надрывом.)
— «Представляешь, он нам ничего не оставил. Вообще ничего. Только долги по аренде. Я договорилась с хозяином, что в качестве платы за последние три неоплаченных месяца он заберёт мебель, которую мы вместе покупали десять лет назад. Остальные вещи мы с мамой рассортируем и отправим при ближайшей возможности в Алматы».
(Пожимает плечами, говорит осторожно, стараясь не задеть невидимую собеседницу.)
— Может, не надо ничего отправлять? Ведь всё равно ты переезжаешь в Прагу. Зачем тебе вещи бывшего мужа в Алматы?
(Мгновенно меняет тон на раздражённый, обиженный женский голос.)
— «Ты не понимаешь! Там же не только его вещи, там наши вещи тоже. Мои платья, мамины книги, дочкины дневники из начальной школы. Это всё память. Это всё нам дорого».
(Поднимает руки, словно сдаваясь.)
— Хорошо, хорошо. Чем я могу помочь в данный момент?
(Мгновенная смена интонации: голос Тони снова становится тягучим, ласковым, обволакивающим.)
— «Ты такой милый... такой заботливый. Я так тебя люблю. Я скучаю по тебе. Хочу быть с тобой вместе. Вадик мой».
(Откидывается на спинку стула, блаженно улыбается. Поднимает глаза к потолку.)
И я вновь растаял! Договорился со своими киевскими партнёрами об аренде небольшого контейнера на несколько месяцев для Тонечкиных вещей. Для меня сделали хорошую скидку. Отправка в Алматы стоила каких-то сумасшедших денег. Поэтому решили, что пока вещи полежат в Киеве. Тем более, что этих вещей набралась почти тонна! (Разводит руками, показывая масштаб.) Отрапортовал Тонечке. Она сказала, что я лучший.
(Встаёт, снимает лёгкую куртку, берёт со стула свадебный пиджак, надевает его, застёгивает пуговицы и расправляет лацканы. Звучит негромкая, лёгкая танцевальная музыка.)
Потом Тонечка с семьёй уехала в Алматы. А я продолжал готовиться к свадьбе. Заказал зал, договорился с фотографом, собрал необходимые документы, купил билеты в Прагу и обратно Тонечке, её маме и дочке.
Свадьбу сыграли в декабре. Гостей набралось двадцать пять человек. Было по-домашнему мило и уютно. Несмотря на дождик, моросящий за окном. И несмотря на угрюмые физиономии Тониной мамы и её дочки.
(Начинает двигаться по сцене легко, празднично, словно только что из-за свадебного стола.)
Я лез из кожи вон, стараясь, чтобы все были довольны, чтобы вечер запомнился гостям. И мне это удавалось! Тонечка светилась от счастья. Свидетели заводили гостей шутками. А когда начались танцы, то в пляс пустились все!
(Музыка резко обрывается. Вадим останавливается, смотрит в сторону двух стульев в углу сцены. Улыбка сползает с его лица.)
Кроме Насти и Алевтины Михайловны. Этакие две скалы уныния среди океана веселья.
(Подходит к стульям, чуть наклоняется, с вежливой, осторожной улыбкой.)
— Что-то не так? — осторожно спросил я у тёщи.
(Выпрямляется. Лицо каменеет, голос становится тяжёлым, монотонным, без малейшей эмоции.)
— «Всё нормально. У нас с Настёной голова разболелась. Отвези нас домой, пожалуйста».
(Пытается улыбнуться, разводит руками, показывая на свой свадебный пиджак.)
— Так я вроде главное действующее лицо здесь...
(Резко вскидывает подбородок, взгляд становится ледяным и тяжёлым.)
Скала грозно сверкнула глазами.
— «Главное действующее лицо здесь Антонина. Свадьба всегда в первую очередь играется для невесты. Так ты отвезёшь нас с ребёнком домой или нам на автобусе добираться?»
(Вадим растерянно моргает, затем поворачивает голову в сторону авансцены — лицо мгновенно светлеет, вся злость уходит.)
— Конечно же, отвезу, — пообещал я, взглянув на стоявшую невдалеке Тонечку. Моя новоиспечённая жена сияла. Она была безумно красива и весела. Бежевое платье с открытым верхом подчёркивало её лебединую шейку. А умело наложенный одним из лучших стилистов Праги макияж скрывал её настоящий возраст. Она походила на повзрослевшую принцессу из сказки. На очень счастливую принцессу.
(Хватает со спинки стула шарф, накидывает его поверх пиджака, имитирует вождение автомобиля — сжимает воображаемый руль, нервно стучит пальцами.)
Я отвёз новоиспечённых родственников домой. По дороге попал в пробку. (Поглядывает на часы, морщится.) И в общей сложности отсутствовал на собственной свадьбе два с половиной часа! Вернулся. Злой как собака. (Срывает с себя шарф, швыряет на стул. Но тут же замирает, смотрит вперёд, выдыхает и мягко улыбается.) Но увидел Тонечку — и растаял. Ведь я был женат на самой лучшей женщине на свете.

СЦЕНА 4.
(Вадим расстёгивает свадебный пиджак, снимает его, вешает на спинку стула и снова надевает свою обычную куртку. Садится на стул напротив столика, словно перед серьёзным разговором.)
ВАДИМ. А после свадьбы, спустя несколько дней, Тонечка и её семья улетели в Алматы. Я задержался на неделю по делам в Праге. Перед отъездом Тоня очень серьёзно поговорила со мной.
(Выпрямляет спину, складывает руки на груди — интонация строгая, почти начальственная, без прежнего мурлыканья.)
— «Ты должен найти общий язык с Настей, — строго сказала мне она, — тебе жить в нашей семье, и у тебя должны быть хорошие отношения со всеми членами семьи. Я же не одна живу. У меня дочь и мама. И с мамой ты должен быть мягче, она тобой недовольна».
(Наклоняется вперёд, говорит горячо, пытаясь оправдаться и объяснить очевидное.)
— Конечно, родная! Я найду общий язык. Всё для этого сделаю. Но это же Настя со мной не разговаривает, а не я с ней! Я понимаю, что не смогу заменить ей умершего отца, но и она должна понимать, что я теперь твой муж. Поговори с ней, пожалуйста. И с мамой своей поговори. Я не могу зависеть от её настроения и менять свои планы из-за того, что у неё внезапно начинает болеть голова.
(Снова выпрямляется, делает холодный, вежливый кивок.)
— «Я со всеми поговорю, — кивнула Тонечка, — но ты должен найти общий язык со всеми членами нашей семьи».
(Провожает взглядом невидимую женщину, словно та уходит в сторону выхода. Встаёт, подходит к столику.)
И она улетела с этими самыми членами. В Казахстан. А я остался. Решать дела и заодно думать о том, как найти этот самый общий язык. Думал, думал... (присаживается на край стола, подпирает щёку рукой) ...но так ничего и не придумал. Время покажет, решил я. Но время ничего не показало.
(Перешагивает через воображаемый порог, морщится, словно отмахиваясь от смога и надоедливых голосов.)
Когда я приехал в Алматы, Настя так же демонстративно игнорировала меня, Алевтина Михайловна же всё время пыталась выяснять отношения. При этом она постоянно требовала от меня извинений (вытягивает палец вверх, имитируя брюзгливый старческий тон) за мою невнимательность к ней и к её дочке! Тонечка же заняла нейтральную позицию, не вмешивалась, но, когда мы оставались наедине (понижает голос до требовательного шёпота), требовала от меня наладить отношения с тёщей и падчерицей. Но не объясняла как! А я не знал, каким образом наладить эти проклятые отношения с выжившей из ума старухой и подростком в самом начале гормональной перестройки организма!
(С облегчением выдыхает, падает на стул, вытягивает ноги — он снова дома, в тишине.)
И поэтому я очень обрадовался, когда наконец-то уехал из насквозь загазованного, пыльного города в свою любимую домашнюю Прагу. Жаль, что один. Но в ближайшем будущем Тонечка должна была решить все свои дела и переехать ко мне жить. Она же была моя жена! А в этом случае она без проблем получала трёхмесячную визу в чешском консульстве в Астане, а потом уже в Чехии — вид на жительство. Для себя и для своей дочки.
(Снова придвигается к столу, смотрит в воображаемый экран монитора. Начинает загибать пальцы.)
Но с визой всё никак не удавалось. То справку на работе ей не давали. То праздничные дни наступали. То у Тонечки вдруг не оказывалось нужной суммы на визовый сбор. Что было странно. Так как я оставил своей молодой жене приличную сумму на жизнь и на все эти организационные сборы.
(Наклоняется к воображаемому микрофону, голос становится недоумённым.)
Однажды утром поймал её по скайпу и спросил о том, куда девались деньги. И получил удивительный ответ: (отрезает сухо, деловито) «Раздала долги». Спросил про долги. Очередной ответ: (равнодушно, как само собой разумеющееся) «Оплата обучения дочери в престижной французской школе и репетитора французского языка».
(Округляет глаза, сдерживая крик.)
Спросил, почему французского языка, а не чешского?! А в ответ: (легкомысленно, пожав плечами)«Потому что мы с семьёй планируем жить во Франции. Когда-нибудь». После этого Тонечка отключила скайп и убежала на работу.
(Замирает с открытым ртом. Медленно моргает, глядя в пустоту перед собой.)
Я обалдел. Сидел перед монитором и пытался понять: не сплю ли я? И что произошло с моей благоверной? Почему всё, о чём мы договаривались до свадьбы, благополучно стало игнорироваться одной из сторон сразу после свадьбы?!
(Трёт виски. Свет чуть приглушается, становится вечерним.)
Вечером вновь связался с Тонечкой по скайпу. Состоялся разговор, в котором Тонечка жаловалась на дороговизну жизни и на то, что я ей совсем не помогаю. А у неё мама и ребёнок. И она по мне очень скучает. И хочет меня. Сильно. (Поднимает брови, усмехается уголком рта.) И Тонечка даже частично разделась перед камерой. Для меня. Для своего любимого мужа.
(Тянется за невидимым телефоном, быстрыми движениями пальцев набирает сообщение и перевод.)
Наутро я перечислил Тонечке на её карточку пятьсот долларов с пометкой: «На визы и на курсы чешского». Деньги дошли в течение двух дней. После чего я получил в скайп уже знакомое сообщение: (расплывается в блаженной, почти беспомощной улыбке) «Ты самый лучший». И я вновь стал счастлив. И вновь стал ждать свою ненаглядную.

СЦЕНА 5.
(Вадим встаёт, начинает ходить по сцене, потирая руки — переключается на деловую волну.)
ВАДИМ. А в это время в Киеве закончилась аренда склада, где лежали вещи из квартиры умершего Тонечкиного мужа. Платить бешеные деньги за перевозку каких-то старых вещей в далёкий Алматы не хотелось. А тут как раз подвернулась оказия почти за бесплатно перевезти их в Прагу. Сообщил об этом Тонечке. Получил добро. Договорился с украинскими товарищами о погрузке и отправке ценного груза — и стал ждать.
(Резкий звук телефонного звонка. Вадим вздрагивает, выхватывает невидимый телефон, прикладывает к уху.)
Спустя три дня раздался телефонный звонок. Звонил водитель машины, перевозившей киевские вещи. Усталым голосом он рассказал, что груз арестован бдительной украинской таможней. Из-за наличия в нём антикварной швейной машинки «Зингер».
(Опускает телефон, пару секунд ошарашенно смотрит на него, затем резко нажимает кнопку вызова и прикладывает трубку к уху.)
Я тут же позвонил Тонечке!
(Меняет интонацию на возмущённый, визгливый женский голос.)
— «Что за ерунда? — возмутилась Тоня. — Эта машинка не работает! Там половины запчастей нет. Она никогда не работала. И её починить невозможно, мы пробовали».
(Отодвигает трубку от уха, смотрит на неё, как на инопланетный предмет, затем снова прикладывает.)
— А зачем мы её тогда перевозим? — задал я логичный вопрос.
(Выпрямляется, голос становится ледяным и отчуждённым.)
— «Эта машинка дорога маме, — холодно объяснила Тонечка, — она её на киевской барахолке купила. Хотела научиться шить. Но эта машинка оказалась сломанной. Но мама к ней привязалась. Это память…»
(Медленно опускает руку с телефоном. Тяжело выдыхает.)
Память так память. Я пожелал любимой жене спокойной ночи и отключился.
(Кладёт телефон на стол. Пауза. Утро. Вадим берёт трубку, набирает номер, ждёт ответа.)
На следующий день я уже сам позвонил грустному водителю. Тот сообщил, что эксперт сегодня не приедет, но доблестные украинские таможенники готовы решить вопрос всего за каких-то триста евро.
(Хмурится, говорит жёстко, по-хозяйски.)
— Денег не давать! За кусок железа триста евро как-то очень дорого.
(Меняет интонацию на усталый, обречённый бас водителя, трёт затылок.)
— «Дорого, — согласился водитель, — только я тут вторую ночь в таможенной зоне в кабине своей машины сплю. Не выпускают до решения вопроса. Ни в Польшу, ни в Украину».
(Усмехается, разводит руками.)
Вопрос решился на следующий день. Когда я позвонил, повеселевший водитель сообщил мне, что приехал эксперт, обматерил таможенников (показывает широкий, выразительный жест руками) и выдал заключение, что данная машинка «Зингер» не представляет никакой ценности. Ни для кого! Копию заключения выдали водителю и отпустили из ставшей родной таможенной зоны.
(Свет приглушается, становится вечерним. Вадим отходит вглубь сцены, принюхивается и резко морщит нос, отшатываясь.)
На следующий день под вечер приехала и сама машина с грузом.
Груз представлял собой коробки из-под бананов разной степени изношенности. Пахло от них, мягко говоря, не очень. (Зажимает нос двумя пальцами, говорит в нос.) А если честно, то пахло кошачьим ссаньём и пылью!
(Имитирует переноску тяжёлых, разваливающихся коробок — сгибается под тяжестью, ставит воображаемый груз на пол, с отвращением отряхивает ладони.)
Водитель помог перетаскать это богатство в гараж. Получилось тридцать коробок, из них три развалились при разгрузке. (Наклоняется, брезгливо двумя пальцами поднимает с пола воображаемый предмет, разглядывает на вытянутой руке.) Из развалившихся коробок выпали журналы мод за две тысячи и две тысячи первый годы и какие-то застиранные пелёнки!
(Бросает воображаемую тряпку на пол, вытирает руки о брюки, смотрит на невидимый чёрный баул в углу сцены.)
Многострадальная машинка «Зингер» была засунута в большой чёрный целлофановый пакет. С первого взгляда было ясно, что она уже никогда никому ничего не сошьёт. Так что я сразу же согласился с мнением эксперта об украинских таможенниках.

СЦЕНА 6.
(Вадим подходит к шкафу, на котором висит старый, потёртый мужской костюм. Берёт его за вешалку, принюхивается, морщится и брезгливо стряхивает невидимую шерсть.)
ВАДИМ. Когда все коробки были аккуратно уложены в гараже, водитель передал мне какой-то полиэтиленовый чехол. Дал расписаться в сопроводительных документах. Поблагодарил за полтинник евро, врученный за беспокойство, и отбыл далее по маршруту. Я вернулся в гараж.
Коробки стояли нестройными рядами и пахли. Я подошёл к ним, окинул взглядом свой преобразившийся гараж, который превратился в склад подержанных вещей, и раскрыл лежащий поверх коробок чехол. Внутри находился костюм. Старый, с потёртыми лацканами пиджак, весь в кошачьей шерсти. Штаны тоже представляли собой печальное зрелище. Этот костюм было проще выкинуть, чем тащить его из Киева в Алматы или в Прагу. Да и вообще, что это за странный костюм? Чей он?
(Замирает, глядя на костюм. Медленно, как подкошенный, опускается на стул, продолжая держать вешалку в руке.)
И тут я понял, чей этот костюм. Я даже сел от неожиданности на ближайшую коробку. Это был костюм Тонечкиного покойного мужа, Игоря. Но вот зачем она его захотела забрать? Ответ мне на ум не приходил. И даже каких-либо вариантов не было. Разве что на память. Я был в полном недоумении.
(Вешает костюм обратно на дверь шкафа.)
Я посидел ещё минут пять. Сходил, попил водички. Начал разбирать коробки. Моё недоумение усиливалось. В коробках были старые книги, журналы, какие-то ношеные вещи — как детские, так и взрослые, как мужские, так и женские. Женские, судя по всему, принадлежали Тонечке, мужские — Игорю. Была старая радиола, магнитофон-кассетник, целая коробка изношенных туфель, несколько пледов, которые раньше вешали на стену, школьные тетрадки Насти и прочее барахло. И поверх всего этого лежал старый облезлый костюм мёртвого человека. И вдобавок всё это воняло. Для чего это всё надо было паковать и везти за тридевять земель? Я не знал.
(Садится за столик перед воображаемым экраном ноутбука. Свет приглушается до холодного, синеватого оттенка монитора.)
Вечером во время привычного сеанса связи с любимой женой по скайпу я спросил об этом у Тонечки. И узнал, что когда Тонечка с Настей покинули Игоря, он завёл себе двух кошек и добермана. Чтобы не было грустно одному. Этим объяснялся запах вещей.
(Наклоняется к воображаемому микрофону.)
— А для чего было везти всё это барахло? — спросил я.
(Мгновенно меняет интонацию на сладкий, благодарный женский голос.)
— «Это наши вещи, мои и мамы. И мама, кстати, тебе очень благодарна за то, что ты их забрал из Киева. Ты лучший».
(Кивает, стараясь говорить сдержанно.)
— Спасибо. А когда ты приедешь? Что с визой?
(Голос Тони становится беззаботным, с лёгкой улыбкой.)
— «Визу я получила... но прилечу я только на неделю. У меня работа и вообще».
(Откидывается на спинку стула, замирает.)
— То есть? Мы же договаривались, что ты переедешь жить ко мне в Прагу. Мы же женаты уже почти три месяца.
(Тон Тони становится укоризненным, с нотками лёгкой обиды.)
— «Но ты же не нашёл общий язык с Настей. Она не хочет в Прагу, она хочет во Францию. А я не могу бросить ребёнка одного с бабушкой. У неё выпускной класс через год. Надо учиться. Как она будет без матери?»
(Устало, глухо, глядя в одну точку.)
— Мы же договаривались...
(Голос Тони звучит ласково, как будто она объясняет очевидное капризному ребёнку.)
— «Договаривались. Я и не отказываюсь. Вот закончит Настенька школу, и перееду я к тебе. А сейчас можно ездить друг к другу в гости. Я к тебе на недельку, через месяц ты к нам. Это гостевой брак называется. Подружишься с моей дочкой, и переедем к тебе. Может быть, раньше. Всё же от тебя зависит, любимый».
(Имитирует щелчок отключения связи. Остаётся сидеть неподвижно, глядя в пустоту.)
И Тонечка улыбнулась мне во весь экран. Потом пожелала спокойной ночи и отключилась. А я остался сидеть у погасшего экрана и думать: «Что за бред? Что происходит? Где моя прежняя любимая и любящая Тонечка, которая собиралась со мной на край земли?»

СЦЕНА 7.
(Вадим медленно встаёт, трёт лицо ладонями, подходит к стулу, падает на него, словно на кровать, ворочается с боку на бок. Свет гаснет почти полностью — остаётся лишь слабый ночной луч на старом костюме, висящем на другом стуле.)
ВАДИМ. Так и не найдя ответов на свои вопросы, я отправился спать. Долго ворочался, не мог уснуть. В голове вертелось одно и то же: что происходит?
(Пауза. Резко садится. Медленно встаёт, пошатываясь, идёт к столику налить воды. Останавливается, заметив висящий в полумраке костюм. Вздрагивает.)
Наконец, уснул. Но ненадолго. Часа в два ночи проснулся. Встал. Спустился на кухню попить воды. Включил свет и вздрогнул. На шкафу на вешалке висел костюм.
(Подходит к шкафу со старым костюмом. Смотрит на него в упор. Голос Костюма — спокойный, чуть хрипловатый, с интеллигентной, усталой усмешкой; произнося его реплики, Вадим слегка поворачивает голову к пиджаку и бережно приподнимает его пустой рукав.)
— «Доброй ночи», — вежливо сказал костюм.
(Вадим машинально кивает, затем моргает и отшатывается на шаг.)
— И вам не кашлять... Что за хрень?! Ты кто?!
(Снова голос Костюма).
— «Костюм я. Хозяина Игорем звали, он бывший муж вашей жены».
(Вадим усмехается, трёт глаза кулаками.)
— Это сон. Блин, тут во что угодно уже поверишь, мир с ума сошёл.
— «С миром всё в порядке, — отозвался костюм, — а насчёт сна ты прав, это сон».
— А чё это мы уже на ты?
— «Да ладно... свои же все, общие знакомые и прочее».
— Тебя хозяин прислал ко мне?
(Голос Костюма становится обиженным, глухим.)
— «Меня никто не присылал! Это моя собственная инициатива, а хозяин мёртв, как он меня может послать? Он уже ничего не может, бедняжка».
(Вадим криво усмехается, скрещивает руки на груди.)
— Ну-ну, бедняжка. Такую женщину просрал твой бедняжка.
(Тихо, без злости, но с тяжестью прожитых лет.)
— «Он не просрал... Это она его бросила. Сначала одна умотала, оставив с ребёнком и тёщей в Киеве. А через год и их забрала».
(Вадим замирает. Усмешка исчезает. Он медленно садится за столик, наливает себе чай в красивую чашку, поворачивает стул в сторону костюма.)
— Ну-ка, если не трудно, расскажи мне про хозяина и про Тонечку. А я пока чаю попью.
(Делает глоток из чашки. Встаёт, подходит ближе к костюму, кладёт руку на стенку шкафа и начинает говорить от лица Костюма — неторопливо, вдумчиво, словно листая старый фотоальбом.)
— «Давным-давно Тонечка работала в отделе кадров одной небольшой нефтяной компании. И когда в компанию пришли анкеты новых сотрудников, то она первая получила к ним доступ. Она выбрала из списка анкету будущего начальника одного из департаментов этой самой компании и сказала: (меняет голос на уверенный, кокетливый тон молодой Тони) "Вот этот будет моим мужем, он очень симпатичный". Сказала — сделала! "Случайно" познакомилась, вызвалась показать город, затем приглашение в кафе посидеть, в кино, встречи под луной, ЗАГС... Игорь влюбился в молодую неглупую девушку со всей страстью. Влюбился на всю жизнь. И поэтому полностью доверил свою судьбу Тонечке, которая через годик родила ему доченьку. И стали они жить-поживать. Вначале молодые жили отдельно, снимали квартиру. Но когда родился ребёнок, то к ним переехала Алевтина Михайловна. Помогать. Да так и осталась. А потом Игорь перевёлся в родной Киев на более прибыльную работу. И всё семейство переехало на Украину. Сняли дом.
Получал по тем временам Игорь ну очень приличные деньги, которые все отдавал жене. До копейки. Потому что любил и доверял. А Тонечка с финансами не очень дружила. Тратила их на всякую ерунду. Но одевались прилично и кушали хорошо. В ресторанах в основном. Дома готовила тёща. Она и командовала в семье, всегда в спорных вопросах принимая сторону Тонечки. Это же её дочка, которую она одна выкормила и вырастила. И Тонечка помнила об этом. И была благодарна маме за поддержку».
(Вадим присаживается на край стола, скрестив руки на груди, продолжает рассказ Костюма, чуть ускоряя темп.)
— «Игорь попытался в самом начале своей семейной жизни утвердиться на должности главы семьи. Но потерпел сокрушительное фиаско. Его обвинили во всех мыслимых и немыслимых грехах. И указали на дверь. Точнее, указала Тонечка. Но инструкции, как себя вести с мужчинами, она получила от мамы по телефону. Игорь вышел в указанную дверь, три дня поскитался по знакомым и потом приполз обратно в семью. Потому что безумно любил Тонечку и не мог без неё жить. Его пустили обратно, но на жёстких условиях…»
(Вадим не выдерживает — морщится, всплескивает руками, говорит своим обычным, раздражённым голосом.)
— Трэш какой-то! Он мужик или кто?!
(Замирает. Поворачивает голову к костюму. Голос Костюма звучит тихо, печально, но с колючей иронией.)
— «Человек он. Очень хороший человек он был. Ты сам-то вроде недавно под ту же дудку плясал... И не перебивай, вопросы и замечания потом. Ок?»
(Вадим осекается, опускает глаза, сглатывает.)
— Хорошо... не буду.
(Делает шаг к авансцене, признаётся в зал чуть глухим голосом.)
Но замечание про дудку меня задело. (Возвращается к стулу с костюмом, садится напротив, кладёт локти на колени — теперь он слушает очень внимательно.) А костюм продолжил свою повесть.
(Голос Костюма снова ровный, тягучий, как хронист чужой жизни.)
— «Итак, молодая семья и пожилая тёща переехали в Киев. Игорь работал, вечером приходил домой, к любимой жене и дочке, где его очень часто ждали или скандал, или семейные разборки. И очень часто в результате этих разборок он отправлялся спать на диван в зал. В качестве наказания. В результате у Игоря появилась на работе интрижка с сотрудницей. Эта интрижка была раскрыта бдительной тёщей, и Игорю в очередной раз указали на дверь. Он, как и в первый раз, поскитался три дня чёрт-те где и приполз обратно. Был принят, но завиновачен по самое не могу. Стал бухать. За это был опять наказан отлучением от тела. На полгода.
А потом один Тонечкин одноклассник, недавно севший в очень уютное министерское кресло, предложил ей работу в Алматы. Одноклассник был женат, но в своё время очень неровно дышал в сторону Тонечки, чем она и воспользовалась. Сообщила о работе Игорю. Об однокласснике, естественно, умолчала. Игорь был против, но ему припомнили измену, пьянство и прочие грехи, и он заткнулся. Тонечка уехала.
Год она прожила одна, без ребёнка, мужа и мамы. Одноклассник к ней охладел, но работа осталась. Да и новый воздыхатель появился. Банкир. К сожалению, тоже женатый, но богатый и щедрый. Тонечка встала на ноги, купила машину, квартиру. И перевезла к себе маму и Настю. Игорь остался жить в Киеве. Где пил и надеялся, что его любимая одумается и вернётся. Тем более она всё ещё оставалась его женой».
(Пауза. Вадим медленно поднимается со стула. Свет становится холоднее, резче. Следующие фразы звучат почти без интонации — как приговор, который герой выносит сам себе.)
— «Банкира через некоторое время застукала жена с Тонечкой. Был скандал, после которого Тонечка зареклась встречаться с женатыми мужчинами. И встретилась с неженатым».
(Вадим делает шаг вперёд, в центр луча. Смотрит прямо в зал и добавляет уже своим голосом — тихо, сухо, с горькой усмешкой.)
Со мной.
(Оборачивается к костюму. Голос Костюма звучит глухо, хрипло, с надтреснутой усталостью.)
— «Остальное ты знаешь, — хрипло закончил костюм, — Игорь узнал о том, что Тонечка с ним разводится, и сердце не выдержало. Бухал много, курил. Хотя дядька был спортивный. А тут инфаркт миокарда. Раз — и всё».
(Вадим сглатывает, подаётся чуть вперёд, спрашивает тихо, настороженно.)
— То есть... ты хочешь сказать, что его Тонечка убила?
(Костюм отвечает просто, буднично, без малейшего пафоса.)
— «Аха. Она. Фактически сам себя довёл. Но если покопаться, то причина в ней — и только в ней».
(Вадим усмехается, отмахивается, стараясь защититься привычной иронией.)
— Нормально вы тут стрелки переводите! Так до чего угодно договориться можно. Он мужик или маленький ребёнок был?
(Костюм усмехается в ответ — мягко, но точно в цель.)
— «Ну-ну... А кто тут месяц назад вешаться хотел от безумной тоски по Тонечке?»
(Вадим вспыхивает, огрызается.)
— Ну не повесился же!
(Голос Костюма становится печальным и неумолимым.)
— «Не повесился. И Игорь не повесился. Его твоя любимая до естественной смерти довела».
(Вадим растерянно разводит руками, начинает ходить по сцене — в голосе впервые звучит настоящее, детское недоумение.)
— Но почему?! Почему она так? Зачем?! Она же умная и красивая женщина. Она же не бандит с большой дороги. Логики в её действиях нет совсем! Даже сейчас — почему не едет в Прагу? Тут же намного лучше! И по уровню жизни, и для возможности дальнейшего развития ребёнка, да и я не бедный человек, в конце концов...
(Вадим резко останавливается возле шкафа, хватает пиджак за плечи и встряхивает пустые рукава — Костюм буквально «вскипает».)
— «Какая логика?! О чём ты?! Это же бабья яма! Это в мозгу прошито, что мужик нужен только для получения денег и для продолжения рода. В бабьей яме у тёток только девочки рождаются. И живут вместе несколько поколений женщин, не давая друг другу выбраться из этой ямы. Мужикам там не место! Мужиков там на завтрак съедают!»
(Вадим пытается возразить, поднимает руку.)
— Но Тонечка…
(Костюм перебивает жёстко, рубя фразы.)
— «Что Тонечка?! Что она?! Тонечка своего отца ни разу в жизни не видела. У Тонечки никогда не было в юности примера нормальной полной семьи. Она воспитывалась мамой. Которая за всю жизнь не могла ни с кем ужиться. Потому что дура и тварь. И такую же тварь воспитала!»
(Вадим хмурится, кладёт руку на воротник пиджака, останавливая поток.)
— Ты поаккуратней со словами.
(Пауза. Голос Костюма становится тихим, виноватым.)
— «Извини, погорячился. Это не моё дело — выводы делать. Я только рассказал, что знаю. Что и как — решать тебе. Мой хозяин был хорошим человеком. Жалко его. И тебя жалко. Так же кончишь».
(Вадим улыбается — уже без злости, тепло и по-свойски похлопывает пиджак по рукаву.)
— Не ссы, костюмчик. Нормально я кончу.
(Костюм отвечает с сухим, интеллигентным юмором.)
— «Костюмы не ссут. Их моль съедает».
(Вадим отходит к столику, садится на стул. Задумывается, глядя перед собой. Медленно допивает остывший чай из красивой чашки. Ставит чашку на блюдце, поворачивает голову к костюму.)
— Слушай. А зачем ты мне всё это рассказал?
(Короткая пауза. Голос Костюма звучит осторожно, почти застенчиво.)
— «В обмен на любезность... Просьба есть одна».
(Вадим хлопает себя ладонями по коленям, вскидывает голову с горьким торжеством.)
— Вот я так и знал! Всем чего-то от меня надо! Что за просьба?
(Костюм тянет жалобно, с искренним страданием.)
— «Сдай меня в химчистку! Нету у меня уже никаких сил терпеть этот кошачий запах!»
(Вадим замирает на секунду — и вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, свободнее, сбрасывая с плеч всю тяжесть этой ночи.)
Я рассмеялся.
(Встаёт, подходит к шкафу, бережно снимает вешалку со старым костюмом, перекидывает через руку, как дорогую вещь.)
— Сдам! — пообещал я и отправился спать.
(На секунду свет гаснет полностью.)

СЦЕНА 8.
(Вспыхивает ровный, ясный утренний свет. Вадим стоит у столика, держит в руках кружку утреннего кофе. Дверцы шкафа закрыты.)
ВАДИМ. Наутро никакого костюма в кухне, естественно, не было.  Он висел в гараже. Над грудой вонючих коробок с бесполезным барахлом. Висел и молчал.
(Отставляет кружку, делает шаг вперёд. Говорит тихо, без прежней иронии — просто и болезненно честно.)
А я думал. О Тонечке. О моей любви к ней. О нашей быстрой свадьбе. Об Игоре. О его внезапной смерти. И при этом я продолжал любить Тонечку. И одновременно с этим начинал понимать, кем является моя возлюбленная на самом деле.
(Садится на стул, обхватывает голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону.)
Это было очень больно. Больно и обидно. Я не спал ночами. Я скучал по Тонечке. Я ненавидел её. Я любил её. Я сходил с ума. Я не мог понять: как такое возможно?! За что?! Что я ей сделал плохого?! И любит ли она меня?!
(Резко вскидывает голову. Пауза. На губах появляется первая, ещё слабая, но уже твёрдая усмешка.)
И самое лучшее, что я придумал — это уехать в Африку! В то самое время, когда Тонечка собиралась ко мне приехать на пять дней. (Берёт со стола воображаемый телефон, смотрит на экран с холодным, почти ленивым спокойствием.) И когда она сообщила о своём решении и попросила купить ей билеты, я ответил: «Денег нет». Родная, на билеты тебе ко мне у меня нет в настоящее время средств. То есть — денег!
(Бросает телефон на стол, хватает со стула дорожную сумку, перекидывает через плечо. Свет на сцене становится тёплым, золотисто-песочным.)
И умотал в так вовремя подвернувшийся тур по Марокко!
Тур назывался «По следам Саида» и проходил по бывшей трассе Париж — Дакар. То есть почти по бездорожью, которое мы преодолевали на «Тойотах». Целых двенадцать дней! Целых двенадцать дней я без интернета и очень часто без телефонной связи куда-то мчался, шёл, летел на воздушном шаре, ехал верхом на верблюде! В пустыне жара была плюс сорок пять, на высокогорье по ночам спускалась до нуля. По ночам мне никто не снился. Ни Тонечка, ни костюм. Я падал и спал как убитый. Моё тело отдыхало. Мой мозг отдыхал.
(Сбрасывает сумку с плеча, опускается на край авансцены. Свет приглушается до глубокого ночного синего, в зале загорается мягкий лунный луч.)
И лишь однажды ночью в пустыне я проснулся. Вышел из палатки, где мы ночевали. Светила полная луна. Стояла изумительная тишина, иногда прерываемая шорохом осыпающегося песка. (Проводит пальцами в воздухе, словно пропуская сквозь них сухой песок.) Тёмное небо и яркие звёзды делали картину фантастической. Барханы, несколько шатров между ними. И бездонное небо. Яркие изумрудные звёзды. И кругом песок.
(Медленно поднимается, запрокидывает голову вверх, в световой луч. Голос звучит широко, спокойно, свободно.)
Я стоял, запрокинув голову, и думал, что я такая же песчинка в этом прекрасном мире. И что нужно продолжать жить дальше. Несмотря ни на что.
(Пауза. Закрывает глаза, прислушивается к тишине.)
Постоял. Послушал песок. Ещё раз взглянул на прекрасное африканское небо. И отправился спать.
(Возвращается обычный, ровный свет. Вадим встряхивается, поправляет одежду — перед нами снова спокойный, собранный человек.)
Через несколько дней я вернулся в Прагу. И продолжил жить дальше, вычеркнув Тонечку из своей жизни. Иногда вспоминаю её, но уже не с чувством горечи или жалости о несостоявшейся семейной жизни. Нет. (Кривит губы, словно от дурного запаха.) Она у меня вызывает одно чувство — брезгливости. А костюм я, как и обещал, сдал в химчистку. Он до сих пор у меня висит в шкафу. Выкинуть как-то рука не поднимается.
(Вадим достаёт костюм и вешает его на дверцу шкафа, бросает на него последний благодарный взгляд и спокойно уходит со сцены. Свет медленно гаснет.)
занавес

ЧАСТЬ 2 - Светочка. 2015 год.
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:
Минималистичная сценическая площадка, напоминающая купе поезда: два кресла друг напротив друга у небольшого откидного столика, дорожная сумка, свёрток с бутербродами. В глубине сцены, в тени, на стойке висит мужской костюм. Слышен негромкий, мерный перестук колёс.


СЦЕНА 1.
(Свет зажигается. Вадим сидит у окна, смотрит в зал с лёгкой, задумчивой улыбкой. Слышен мерный стук колёс: тук-тук, тук-тук.)
ВАДИМ. Люди бывают откровенны не только на исповеди. Очень часто человек делится самым сокровенным со своим случайным попутчиком. Когда судьба сводит двух незнакомых людей. И ясно, что через несколько часов они расстанутся и вряд ли когда ещё увидятся.
А выговориться хочется всем. Это в нашей природе. Рассказать про свою боль.
(Устраивается поудобнее, закидывает ногу на ногу, словно приглашая зрителя к долгому дорожному разговору.)
Я ехал из Берлина в Прагу. На поезде. После выходных, проведённых у моей любимой сестрёнки. У Маринки.
Вместе со мной в купе сели две пожилые дамы и мужчина. (Бросает быстрый взгляд в сторону воображаемых соседок.) Женщины сразу же, как по команде, достали книжки и уткнулись в них.
А мужчина оказался моим земляком. Русским немцем. Живущим в Германии уже почти двадцать лет. Ехал он в Мюнхен. И звали его Михаил. Примерно моего возраста. С чёрными, без единой седины, волосами. В вельветовых брюках и мягкой небесного цвета рубашке.
(Поворачивается к пустому креслу напротив, лениво облокачивается на столик.)
Мы сели около окна и под перестук колёс начали свой ни к чему не обязывающий разговор. О политике, о женщинах, о пиве…
(Меняет интонацию — голос Михаила спокойный, мягкий, с лёгким немецким акцентом, с чуть усталым прищуром. Вадим кивает на своё обручальное кольцо.)
— «Женат?» — спросил Миша, кивнув на обручальное кольцо, красующееся на моём безымянном пальце.
(Вадим расплывается в тёплой, довольной улыбке.)
— Женат! Полёт нормальный. Хоть и не с первого раза.
(Снова голос Михаила — глубокий, ровный вздох.)
— «А я вот до сих пор холост... Всё никак у меня не получается жениться».
(Вадим приподнимает брови, оглядывает невидимого собеседника с головы до ног.)
— А что так? Вроде, ты не урод, да и не бедный, судя по внешнему виду.
(Короткий, чуть грустный смешок Михаила.)
— «Однолюб я. От этого-то и все проблемы».
(Вадим подаётся вперёд, в глазах появляется живой интерес.)
— Расскажи свою историю! До Праги далеко ещё. Всё равно делать нечего.
(Берёт со столика свёрток, разворачивает, протягивает воображаемый бутерброд через стол, сам откусывает второй. Пауза. Слышно только: тук-тук, тук-тук.)
Михаил кивнул. Я достал парочку бутербродов, заботливо приготовленных мне сестрой. Поделился с собеседником. Молча съели их. Колёса за окном стучали: тук-тук, тук-тук.
(Вадим пересаживается в кресло напротив — теперь он рассказывает историю от лица Михаила: голос становится тише, задумчивее, с ностальгической интонацией ленинградского интеллигента.)
Он начал рассказ с самого начала. С Питера. Как родился. Как рос на Московском. Как пошёл в школу. А потом в институт.
Именно в институте Михаил и познакомился с девушкой по имени Света. Светочка. Познакомился и влюбился. На всю жизнь.
(Разводит руками, словно рисуя в воздухе геометрическую фигуру.)
Но кроме Михаила в институте училось ещё очень много мужчин. В том числе один приезжий. Из Украины. Красавец парень. Спортсмен. По имени Игорь.
В общем, сложился классический треугольник. Миша любит Свету. Света любит Игоря. А Игорь? А Игорь крутил роман со Светой, спал с ней, сводил её с ума. Но не женился.
(Чуть приглушается свет, становясь более тёплым, закатным. Вадим в образе Михаила смотрит в окно, провожая взглядом пролетающие мимо годы.)
Вначале они учились. Потом Игорь уехал по распределению в Алматы. Откуда периодически слал телеграммы и несколько раз в год приезжал на побывку. К Светлане. Которая забывала обо всём на свете, когда появлялся он, её возлюбленный. Уже постаревший, но всё так же желанный.
(Опускает голову, сцепляет пальцы в замок — вспоминает самый трудный разговор в жизни.)
Михаил признался в своих чувствах Светлане ещё в институте. Но получил ответ: (меняет голос на тихий, мягкий, но твёрдый женский тон) «Я люблю другого».
(Голос молодого Миши — с робкой надеждой.)
— «А он тебя любит?» — задал второй вопрос Михаил.
(Голос Светы — спокойный, почти беззащитный в своей честности.)
— «Не знаю... Я думаю, что да. Он мне говорил, что любит. А с тобой мы останемся друзьями».
(Вадим вздыхает, качает головой и тихо добавляет уже от себя, глядя в зал.)
И они стали друзьями. Просто друзьями. Как говорится — без интима.

СЦЕНА 2.
(Вадим задумчиво смотрит в воображаемое окно поезда, возвращаясь в спокойный, но чуть напряжённый тон Михаила. Снова слышен мерный стук колёс.)
ВАДИМ (от лица Михаила). — «Миша после института устроился в Питере в частную компанию. Заработал небольшой капитал. И на переломе веков переехал в Германию. В Мюнхен. А Света осталась в Питере. В однокомнатной квартирке на Петроградке. Куда приезжал Игорь. У него иногда были командировки в Санкт-Петербург. И он туда с удовольствием ехал. Останавливался у Светы. Экономя на гостинице и суточных».
(Меняет интонацию на нежный, чуть дрожащий от ожидания женский голос.)
— «Ты когда меня замуж возьмёшь?» — спросила его как-то Светлана.
(Сразу переключается в уверенный, бархатный мужской баритон — голос Игоря, полный лёгких, ничего не стоящих обещаний.)
— «Возьму, скоро, — ответил Игорь, — обязательно. Вот только в Киев перееду, освоюсь там и приеду за тобой. Поднакоплю денег и приеду. Надоел мне этот Казахстан. Хочу на Родину. И чтобы не с пустыми руками. И чтобы свою жену в свой дом привести».
(Вадим прикрывает глаза, мягко улыбается голосом Светы.)
Света аж зажмурилась от удовольствия.
— «Я люблю тебя, — прошептала она Игорю, — люблю тебя, мой единственный».
(Возвращается спокойный, чуть грустный голос Михаила.)
— «Единственный через некоторое время переехал в Киев. Командировки стали реже. Но обещания о скорейшем воссоединении двух любящих сердец продолжились».
(Снова бархатный баритон Игоря.) — «Вот ещё чуть-чуть — и мы будем вместе. Потерпи немного».
(Голос Михаила становится тяжелее, в нём звучит боль за другого человека.)
— «И Света терпела. Ждала. Скучала. Сходила с ума от ревности. Плакала. Злилась. Но прощала».
(Вадим встаёт с кресла, делает несколько шагов по сцене — словно идёт по утреннему киевскому тротуару. Свет становится ярче, резче, как раннее субботнее солнце.)
— «И вот как-то Светлана решила сделать любимому сюрприз. Приехать в Киев. Ей удалось узнать адрес, где проживает её ненаглядный Игорь. И она приехала. Прилетела. Ранним субботним утром. В аэропорту поменяла деньги на незнакомые доселе гривны. Взяла такси. Долго ехали. В Киеве были пробки. Таксист ругал пробки, дороги и власть».
(Останавливается в центре сцены, оглядывается по сторонам с растерянным недоумением.)
— «Доехали до улицы Эстонской. Но дом семнадцать оказался не многоэтажным, а частным зелёным домиком, стоящим среди таких же частных строений. Многоэтажки начинались чуть дальше. Света растерянно прошла вдоль улицы. Игорь говорил, что он снимает квартиру. А тут дома. Маленькие, запылённые домики. И глухие заборы».
(Подходит к краю воображаемого забора, чуть пригибается, прищуривается, словно заглядывая в узкую щель.)
— «Светлана вновь подошла к дому номер семнадцать. Заглянула в щель между воротами и калиткой. И увидела. Своего Игоря. Но кроме Игоря там была его жена Тонечка. И их восьмилетняя дочка Настя. Семья собиралась обедать во дворе. Был накрыт стол. Под яблоневым деревом. Игорь разжигал мангал. Дочь ему помогала».
(Вадим замирает в этой позе на несколько секунд. Тишина. Лишь отдалённый стук колёс.)
— «Светлана минут десять простояла около этой щели, не в силах оторваться от семейной идиллии. От чужой семейной идиллии. Пока её не окликнула подошедшая к дому старушка».
(Резко вздрагивает, отшатывается назад, пошатываясь, словно от удара. Трёт виски.)
— «Светлана вздрогнула, отпрянула от ворот и, как пьяная, шатаясь, пошла прочь. Поймала такси. Отстучала Мише смс: "У него в Киеве семья. Мне плохо". И поехала в аэропорт».
(Вадим медленно возвращается к креслу, но не садится — опирается руками о спинку. Голос Михаила становится глухим, надтреснутым, почти хриплым.)
— «Я её из петли снял, — охрипшим голосом сказал мне Миша, — получил смс, бросил всё и полетел в Питер. Успел как раз. Она вешаться собиралась. На люстре».
(Звук тормозов поезда. Стук колёс замедляется и стихает. Свет меняется на холодный вокзальный свет за окном.)
Поезд замедлил свой ход и остановился. Дрезден. Печальный и красивый город.
(Вадим провожает взглядом невидимых соседок, вежливо кивает им вслед, затем пересаживается в своё кресло у окна.)
Немки захлопнули свои книжки, ауфидерзейкнули нам и вышли. Мы остались одни.
(Тишина в купе. Вадим медленно поворачивает голову к пустому креслу напротив. Смотрит пристально, тихо, почти шёпотом спрашивает уже своим голосом.)
— А у Игоря фамилия не Власов, случайно?
(Переводит взгляд обратно, на секунду вживаясь в образ ошарашенного Михаила — медленный, тяжёлый кивок.)
— «Власов... А ты откуда знаешь?»

СЦЕНА 3.
(Вадим сидит в своём кресле у окна, смотрит в пустое кресло напротив и выдыхает с горькой усмешкой.)
ВАДИМ. — Догадался, — выдохнул я, — дорассказывай. Потом я тебе свою историю расскажу. Про бабью яму и про говорящий костюм.
(Толчок вагона. Звук трогающегося поезда — сначала медленный, тяжёлый, затем всё быстрее: тук-тук, тук-тук... Вадим пересаживается в кресло напротив, возвращаясь в спокойный, но чуть напряжённый тон Михаила.)
Поезд дёрнулся. Дрезден медленно поплыл за окном. Тук-тук, тук-тук. Всё быстрее и быстрее.
(Говорит мягко, с бережной, почти отеческой интонацией.)
— «Михаил пробыл в Питере чуть больше недели. Бросив всё в Германии, он выхаживал свою любимую, как раненую птицу. Кормил с ложечки, выгуливал по вечерам, таскал в театры и кино. Старался, чтобы его Светик забыла об Игоре, чтобы она дальше жила…»
(Откидывается на спинку кресла, усмехается уголком рта.)
— «Он вернулся в Германию. Но через месяц прилетел вновь в Питер. Так и жил потом несколько лет. От поездки к поездке. Он прозвал это ГГБ — гостевым гражданским браком. Звал Свету замуж. Официально. Но она отвечала: (меняет голос на тихий, уклончивый женский шёпот) "Не сейчас, давай позже"».
(Стук колёс чуть усиливается.)
А время шло. Время, как колёса у поезда, стучало на стыках. Тук-тук, тук-тук.
(Снова голос Михаила — ровный, чуть усталый, будничный.)
— «Вопросов о переезде Михаил уже не задавал. Приезжал раз в несколько месяцев к Светлане. В Германии у него была любовница. Соседка через два дома. К которой он захаживал раз или два в неделю. Бывшая соотечественница. И тоже одинокая. Та жить вместе не звала».
(Свет на сцене становится холоднее, приобретает оттенок питерских осенних сумерек. Вадим встаёт, делает пару ленивых шагов по сцене, словно меряя шагами чужую однокомнатную квартиру.)
— «Два года назад Михаил в очередной раз прилетел в Питер. Осенью. Света встретила его в Пулково. Приехали домой. Поужинали. Легли спать. А наутро Света сорвалась на работу. Трубу у них там где-то прорвало. И затопило всё. Вот она и помчалась».
(Пожимает плечами, зевает, садится на край столика.)
— «Михаил послонялся по квартире. Сходил в ближайший магазин, купил продуктов. Посмотрел телевизор. Так и прошёл день. Светлана позвонила с работы. Извинилась. Рассказала, что спасают документацию, и будет поздно. Миша ответил, что всё в порядке».
(Садится в кресло, имитирует открытие крышки ноутбука. Лицо освещается холодно-голубым светом экрана.)
— «Он ещё раз посмотрел телевизор. Какой-то глупый сериал про современную Золушку. Потом открыл Светин ноутбук. Проверил почту. Посмотрел новости».
(Внезапно замирает. Рука с воображаемой мышкой останавливается. Вадим щурится, вглядываясь в невидимый угол экрана.)
— «Он не сразу увидел мигающий сигнал скайпа. И даже если бы увидел, то не обратил бы внимания. Это же не его скайп. И не ему кто-то сообщение написал. Но краем глаза успел заметить, что сообщение от Игоря. И сразу понял, от какого Игоря».
(Схватывается одной рукой за шею, другая рука дрожит над клавиатурой. Стук колёс ускоряется, превращаясь в глухой, тяжёлый пульс: тук-тук, тук-тук.)
— «Голова у него вдруг стала чугунной, руки онемели. Кровь застучала в висках. Тук-тук, тук-тук. Негнущимися пальцами кликнул по мигающей иконке. И стал читать».
(Тишина. Стук обрывается. Вадим говорит медленно, вглядываясь в пустоту перед собой, словно прокручивая длинную ленту чужих признаний.)
— «Читать пришлось долго. Переписка длилась год с лишним».
(Меняет голос на глубокий, страстный, чуть надтреснутый мужской шёпот Игоря — с отчаянием одинокого человека.)
— «Игорь рассказал, что развёлся с женой. Что всю жизнь он любил только Свету. Светочку. Только её. И что женитьба на Антонине была ошибкой. Он писал, что Тоня уехала с дочерью в Алматы. И что он один в Киеве. Один в доме. Со своими домашними животными. Что он скучает и любит. Он ждёт. Свету. Свою единственную».
(Пауза.)
— «Света вначале писала, что она тоже любит Игоря. Но не может простить ему обман. И боится, что он её опять обманывает».

СЦЕНА 4.
(Вадим замер в холодном голубом свете экрана ноутбука. В зале снова слышен мерный, неумолимый стук колёс.)
ВАДИМ (от лица Михаила). — «Но со временем тон её посланий смягчился. Она вместе с Игорем стала строить планы на будущее. (Меняет голос на тихий, ласковый, немного виноватый женский тон.) "Есть одна маленькая проблемка, — писала она Игорю в последние дни, — но я её решу"».
(Вадим резким движением захлопывает воображаемый ноутбук. Встаёт с кресла, говорит глухо, рубя фразы.)
— «Михаил дочитал всё до конца. Вызвал такси. И уехал в Пулково. Самолёт был только утром. Поэтому всю ночь Миша пил в местном баре. (Тяжёлый, вымученный вздох.) Его даже не хотели пускать в самолёт. Пьяного. Но пустили. Потому что он был не только пьяный — он был несчастный. Так он вернулся домой. И ближе к обеду всё-таки уснул».
(Резкий, короткий звуковой сигнал входящего сообщения. Вадим вздрагивает, достаёт невидимый телефон, смотрит на экран. Голос Михаила звучит бесцветно, почти шёпотом.)
— «Разбудил его звук смски. Смска была от Светы: "Сегодня ночью Игорь умер. От инфаркта. Мне плохо"».
(Пауза. Слышно только: тук-тук, тук-тук. Вадим пересаживается в своё кресло у окна, тихо повторяет в такт колёсам.)
Тук-тук, тук-тук, стучат колёса. Михаил замолкает.
(Подаётся вперёд, обращаясь к пустому креслу напротив. Голос звучит широко, эмоционально — в скороговорке угадывается вся первая история.)
Начинаю рассказывать я. Про Тонечку Власову, про её дочку Настю и про Алевтину Михайловну. Про свадьбу в Праге и вещи в Киеве. Про мою любовь и прозрение.
(Переводит взгляд на кресло Михаила — голос попутчика звучит растерянно, почти испуганно.)
— «Так не бывает... Это невозможно».
(Вадим спокойно кивает, усмехается уголком рта.)
— Не бывает. Я в поезде-то последний раз лет десять назад ездил. Обычно до Берлина на машине добираюсь. А тут что-то вот решил прокатиться.
(Голос Михаила — протяжный, ошарашенный выдох.)
— «Прокатился... Вот уж прокатился так прокатился».
(Вадим наклоняет голову набок, спрашивает мягко, с участием.)
— Так чем у тебя-то всё закончилось?
(Короткая пауза. Тихий, ровный голос Михаила.)
— «Ничем. Света в Питере живёт. Одна. Я в Мюнхене. Один».
(В вагонном окне начинает меняться свет — поезд въезжает под своды пражского вокзала. Стук колёс замедляется и затихает.)
Мы помолчали. Поезд подъехал к Праге. Мне надо было выходить.
(Вадим встаёт, берёт дорожную сумку, протягивает руку через столик невидимому попутчику.)
— Приятно было познакомиться. Всё у тебя будет хорошо.
(Тёплая, спокойная улыбка Михаила в ответ.)
— «Я знаю».
(Свет полностью меняется на яркий, тёплый дневной свет. Вадим делает несколько шагов в центр сцены, ставит дорожную сумку на пол.)
Я добрался до дома, где меня встретила жена. Моя Леночка.
(Меняет голос на ласковый, домашний, светлый женский тон.)
— «Мой руки, будем есть», — сказала она мне.
(Улыбается тепло и свободно.)
— У меня дело одно, — ответил я, — буквально десять минут — и я вернусь.
(Вадим разворачивается и уходит вглубь сцены, в полумрак. Берёт со стойки тот самый старый костюм Игоря, выносит его на авансцену.)
Я спустился в кладовку. Нашёл костюм.
(Вдруг останавливается. Из глубины сцены или из самого пакета слышится тихий, знакомый хрипловатый шёпот — Вадим на секунду замирает, прислушиваясь.)
— «Не надо», — послышалось мне.
(Вадим смотрит на пакет в своих руках. На губах появляется твёрдая, спокойная, окончательная улыбка.)
— Надо, — сказал я в пустоту, — надо избавляться от старых вещей. А особенно — от чужих старых вещей.
(Подходит к краю сцены, к условному мусорному баку. Делает широкий, решительный жест — открывает воображаемую крышку, с глухим стуком бросает туда пакет с костюмом и захлопывает крышку. Отряхивает ладони.)
Я вышел из кладовки, волоча за собой костюм Игоря. Подошёл к мусорному баку. Открыл крышку. Бросил туда костюм.
(Замирает. Прислушивается, наклонив голову. Долгая пауза.)
Прислушался.
Тихо.
Никто ничего не говорит.
Лишь поют птицы, гудят за углом на улице машины.
(Улыбается, поворачивается к залу. Издалека, едва слышно, сквозь городской шум проступает тихий, уходящий вдаль перестук колёс.)
И где-то там, далеко, от наших мусорных баков не видно, но слышно, едва слышно, как стучат колёса:
— Тук-тук, тук-тук.
(Вадим делает шаг назад, уходя домой. Свет медленно гаснет. Слышится стук колёс.)
занавес


Рецензии
Да, бывают такие женские семьи,где мужчина всегда в чём-то виноват.
потому потому, что он никому не нужен.

Зоя Федоренко-Сытая   21.11.2026 20:30   •   Заявить о нарушении