Королевские узы. Глава 18. Во дворце

   
Принц Стенмар провел Мею к террасе. Актеры последовали за ними, из приличия соблюдая дистанцию. Толпа придворных медленно расступилась. Принц и его спутница прошли через этот живой коридор в зал. Господин Памье окинул блестящую толпу оценивающим взглядом. Он прочитал на этих лицах надменное изумление, смешанное с презрительной завистью к новой фаворитке принца.
Такое начало ему не понравилось. Шеф был не только тщеславным, но и самолюбивым человеком. Конфликтные пассажи в адрес своих подопечных он воспринимал как личное оскорбление. До его обостренного слуха долетели несколько пошловатых шуток в адрес Меи. Он стиснул зубы и сжал кулаки. «Ноги моей здесь больше не будет!» – мелькнуло в его уме.
Лиза не замечала ядовитых взглядов придворных и не слышала их шуточек. Но будучи девушкой чувствительной и нервной, она догадалась о двусмысленном положении подруги. Алая краска залила ее прелестное личико; глаза засверкали. Она вдвое похорошела, чем сразу расположила к себе публику. Глядя на нее, виконт Реми поцеловал кончики пальцев, а герцог Вебар любовно пригладил усы. Тогда Алекс взял Лизу под руку и поспешно увлек ее за собой.
Он тоже окинул толпу придворных быстрым, внимательным взглядом. Но его не интересовали эти господа и дамы. Он искал одно лицо, которое, по его убеждению, находилось в толпе «под прикрытием». Читатель догадывается, что он искал Деризеля. Но этот хитроумный господин если и присутствовал при описываемой сцене, то замаскировался столь искусно, что найти его было так же трудно, как иголку – в стоге сена.
Все прошли в зал, где в глубине была устроена сцена. Сейчас ее закрывали тяжелые бархатные шторы, вышитые золотой и шелковой нитью. Перед ней отгородили место для оркестра. Маэстро, тощий, вертлявый мужчина с физиономией Труффальдино, помахивал смычком, словно денди – своей тросточкой. Его подопечные «разминали» инструменты. Они водили смычками по струнам, дули в флейты, выбивали мелкую барабанную дробь. От этих манипуляций зал наполнился беспорядочными звуками, которые приятно щекочут нервы настоящих меломанов. Но в этот раз подопечные маэстро «Труффальдино» зря старались. Присутствующие пожирали глазами принца и фаворитку и изо всех сил напрягали слух, силясь уловить хотя бы одно слово, которое, казалось, вот-вот было готово сорваться с их губ. Но они тоже зря старались. Его высочество дорожил своей репутацией и потому благоразумно помалкивал. Казалось, он вдруг опомнился и сообразил, что в своих ухаживаниях зашел слишком далеко. Мея тоже молчала, но не из робости. Будучи бродячей артисткой, красавица не боялась за свою репутацию. Но она была умной женщиной и, еще не освоившись со своим новым положением, не решалась начинать интригу и только дожидалась удобного момента, чтобы вступить в игру по своим правилам. Она прекрасно видела презрительные усмешки мужчин и завистливые взгляды женщин, но ничуть не смущалась. Лизе было стыдно за подругу, и она шла, потупив глаза. Но Мея ступала, гордо вскинув свою прелестную головку, чем привела принца в восхищение.
– Дамы и господа, прошу садиться кому как угодно, – заявил он. – Представление начнется…
Тут Стенмар с вопросительным видом обернулся к господину Памье.
– Через четверть часа, – с достоинством отрапортовал тот.
Демократичное обращение принца пришлось шефу по душе.
– Через двадцать минут начнется спектакль, – продолжал Стенмар. – Прошу господ музыкантов как следует приготовиться. Из неофициальных источников мне достоверно известно, что сегодня наши гости в отличном голосе! Так что приготовьтесь увидеть невероятное зрелище, достойное Парижской оперы!
– Братец в ударе! – шепнул герцог жене. – Вы только его послушайте! Какой слог! Какие речи!
Прекрасная Элен не проронила ни слова; казалось, она даже не услышала мужа. Ее глаза по-прежнему были устремлены на портьеру, за которой полчаса часа назад скрылось лицо Молье.
Дворецкий распахнул боковую дверь и голливудской улыбкой пригласил актеров следовать за собой. Господин Памье сделал своим подопечным соответствующий знак и первый вышел из зала. Алекс, Лиза и Джо отправились за ним. Мея на сколько мгновений замешкалась на пороге. Герцог заметил, как принц, выпуская руку красавицы, оставил в ее маленьких пальчиках клочок бумажки.
Дворецкий развел гостей по двум комнатам-гримеркам: Памье, Алекса и Джо в – первую, Лизу и Мею – во вторую. У каждой стояли слуги: для мужчин лакеи, для женщин – горничные.  Такая заботливая предусмотрительность принца примирила господина Памье с невежливым приемом его придворных.
С помощью слуг они быстро переоделись в сценические костюмы. Алекс проворно натянул на себя темный сюртук и такого же цвета штаны. И то, и другое, в соответствии с либретто, выглядело очень просто, почти бедно. По сюжету сказочник был бедным молодым человек без роду племени и без гроша в кармане. Этот скромный костюм очень шел молодому тенору, за которым прочно закрепилось амплуа романтического героя. Красивая внешность и стройная фигура усиливали этот эффект. Неудивительно, что у него было много поклонниц; наибольшим успехом он пользовался среди представительниц прекрасного пола, которые не жалели для него прелестных улыбок и кокетливых, многообещающих взглядов. Почти во всех городах, где гастролировала труппа господина Памье, Алекс получал приглашения на свидания. Чаще всего это были маленькие конвертики с надушенными записочками, в которых прелестная ручка назначала место и время встречи. Иной раз Алекс получал недорогие открытки с аналогичным содержанием с той лишь разницей, что их подписывала менее изящная ручка. И уж совсем редко ему доставались вчетверо сложенные бумажки, исписанные таким грубым и неразборчивым почерком, что он даже их не читал. Что касается надушенных записок и открыток, то он удостаивал их вниманием из спортивного интереса или праздного любопытства. И то, и другое накатывало на него в минуты меланхоличной апатии, когда он приходил в себя после трудного выступления.
Этот избирательный подход никак не сказывался на его предпочтениях. Молодой человек с завидным упорством игнорировал все приглашения, чем, несомненно, разбил не одно сердце. Вообще, все благоприятствовало тому, чтобы он стал ловеласом, дон Жуаном и Казановой в одном флаконе. Но этого не произошло. Алекс был сдержанным, флегматичным, рассудительным человеком. Он не хотел тратить свой ум и энергию ни на романы, ни тем более на легкомысленные интрижки. Он благоразумно берег себя для лучшей доли, копил силы на перспективу.
Джо натянул на себя черный костюм, надел широкополую шляпу с белоснежным плюмажем и накинул на широкие плечи длинный плащ красивого темно-сиреневого оттенка. Он играл злодея, который препятствует счастью влюбленных сказочника и балерины. По сюжету его герой был пиратом, который разбогател за счет награбленного золота. На эти деньги он купил себе дворянский титул и потому выглядел, как аристократ.
Эту роль Ги написал специально для него, ориентируясь на его брутальную внешность и глубокий, дерзкий баритон с характерными хрипловатыми нотками. Юноша не ошибся: Джо буквально купался в этой роли – особенно, когда бывал в ударе, то есть, в хорошем настроении. В противном случае он забывал слова, путал ноты и пел, как тихий троечник на школьном уроке музыки. Увы, в описываемый вечер Джо был сильно не в духе. Господин Памье заметил состояние баритона, хотя и не догадался о его причине. Шеф даже не подозревал, что верзилла нежно и трепетно любит Мею. Если б он это узнал, то решил бы, что баритон сошел с ума.
Несмотря на свою недальновидность на грани глупости Джо понимал, какое неблагоприятное впечатление производит, и помалкивал, храня свою тайну в глубине сердца. Тем более, что до сих пор у него не было серьезных причин для ревности. Мея была закоренелой кокеткой и строила глазки всем знатным господам, которых сразу замечала в толпе зрителей. Однако эти заигрывания ограничились незамысловатыми шутками и несколькими поцелуями тайком. Несколько раз Мея получила большие букеты цветов, а однажды посыльный преподнес ей футляр, обтянутый шагреневой кожей, в котором оказался великолепный изумрудный браслет (в описываемый вечер он красовался на ручке блондинки). Но так как этот флирт оканчивался, едва начавшись, то Джо успокаивался, не успев ни обезуметь, ни объясниться с Меей. Впрочем, он бы скорее сошел с ума, чем решился признаться ей в своих чувстиваэ.
По примеру Сирано де Бержерака славный малый комплексовал из-за своей внешности. Но если Сирано стеснялся только своего носа, то Джо стыдился всего себя. Свою грузную фигуру, толстые ноги и висячие, как у обезьяны, руки он считал оскорблением красоты Меи.
В описываемый вечер он почувствовал, что дело зашло далеко. Страсть пробудила в нем наблюдательность, а ревность обострила IQ. Инстинктом, который иным людям заменяет интеллект, он угадал, что Мея, наконец, нашла дорогого поклонника, который, похоже, не на шутку увлекся ею.
– Смотри, не испорть спектакль! – сказал господин Памье, который с возрастающей тревогой наблюдал за стремительными переменами выражений физиономии Джо.
Верзила посмотрел на него таким мрачным, тяжелым взглядом, что у шефа мелькнула мысль, что он повредился в уме. Алекс с беспокойством покосился на своего партнера. Во втором акте у него была дуэль с «пиратом», и он боялся, что баритон запорет всю сцену.


Рецензии