Оселок для жизни 15
О том, что Алёша собирается стать моряком, я узнал последним.
За ужином он вдруг положил на стол конверт и сказал:
— Пап, меня приняли.
Я посмотрел на конверт.
— Куда?
— В мореходку.
— В какую ещё мореходку?
— В Ленинградское мореходное училище. Я документы подавал.
Мария перестала разливать чай. Нина уткнулась в тарелку, но по тому, как подрагивали её плечи, я понял, что она всё знает.
— Погоди, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что уже поступил?
— Да.
— И меня даже не спросил?
Алёша выпрямился.
— Я с мамой советовался.
Я повернулся к жене.
— Маша?
Она спокойно поставила чайник.
— Кирилл, мы собирались тебе рассказать.
— Когда? После того как он в море уйдёт?
— Пап, я не завтра ухожу.
— А со мной поговорить нельзя было?
Алёша покраснел.
— Можно. Только ты сразу скажешь, что это глупость.
Я хотел возразить, но вдруг обнаружил, что именно это и собирался сказать.
В ту ночь мы с Марией поссорились.
— Ты понимаешь, что сделала? — говорил я, расхаживая по комнате. — Ты позволила мальчишке решить судьбу, не посоветовавшись с отцом!
— Кирилл, ему семнадцать. Он не маленький.
— Именно поэтому мог бы подумать!
— Он думал. И давно.
— Откуда ты знаешь?
Мария посмотрела на меня.
— Потому что разговаривала с ним.
Эти слова прозвучали совершенно спокойно. Но я почувствовал себя так, словно получил пощёчину.
— Значит, со мной он не разговаривает?
— Попробуй сам вспомнить, о чём вы говорили последний месяц.
— О многом!
— О его оценках. О том, что поздно приходит. О том, что мало читает. А когда он принёс тебе книжку о парусных судах, ты сказал, что у тебя нет времени на детские картинки.
Я вспомнил.
Действительно, было такое.
— У меня тогда сложный заказ был.
Мария устало села на кровать.
— У тебя всегда сложный заказ, Кирилл.
На следующий день я решил поговорить с сыном по-мужски.
Алёша сидел у себя за столом и разбирал какие-то бумаги.
На стене висела карта Балтийского моря. Рядом — фотография большого грузового судна.
Раньше я не обращал на них внимания.
— Ну что, мореплаватель, — сказал я, — поговорим?
Он отложил бумаги.
— Давай.
Я сел напротив.
— Почему именно море?
Алёша пожал плечами.
— Нравится.
— Это не ответ.
Он подумал.
— Хочу ходить на судах. Увидеть другие страны. Научиться навигации. Мне это интересно.
— А резьба?
— Что резьба?
— Ты ведь в детстве хотел стать мастером.
Алёша улыбнулся.
— Пап, я в детстве ещё пожарным хотел быть. И машинистом.
— Но у тебя хорошие руки!
— Руки и там нужны.
Я почувствовал раздражение.
— Ты не понимаешь, от чего отказываешься. Я мог бы тебя всему научить. Со временем у тебя были бы хорошие заказы, настоящий заработок.
Алёша посмотрел на меня.
— Пап, а ты счастливый?
Я растерялся.
— При чём здесь это?
— Просто спрашиваю.
— Конечно, счастливый.
Он немного помолчал.
— А почему тогда ты всё время сердитый?
Я открыл рот.
И не нашёл слов.
Сын смотрел без насмешки. Ему действительно хотелось понять.
Я поднялся.
— Ты ещё слишком молод, чтобы рассуждать о таких вещах.
Он опустил голову.
— Ну вот. Я же говорил.
В воскресенье я поехал к Семёну Ильичу.
Старик сидел возле открытого окна. На коленях у него лежал плед, хотя день был тёплый. Нина Павловна принесла нам чай и, прежде чем уйти, велела мужу не курить.
— Слышал? — буркнул он, когда дверь закрылась. — Пятьдесят лет живём, а она всё надеется меня перевоспитать.
Я рассмеялся.
Потом рассказал об Алёше.
Семён Ильич слушал, изредка покашливая.
— Значит, моряк будет?
— Собирается.
— Хорошее дело.
Я возмутился.
— И вы туда же!
Старик удивился.
— А чего плохого?
— У него ведь способности к дереву! Я ему столько показывал!
— Ну, показывал. А он чего хотел?
— В том-то и дело, что неизвестно чего!
Семён Ильич поставил чашку.
— Кирилл, ты когда ко мне пришёл, помнишь?
— Помню.
— Отец тебя привёл?
— Нет. Сам пришёл.
— И чего хотел?
— Резать научиться.
— А если б я сказал, что тебе надо сапоги шить?
Я усмехнулся.
— Ушёл бы.
— Вот и он уйдёт.
Мы помолчали.
Потом Семён Ильич спросил:
— Ты своему Алёшке когда-нибудь говорил, что гордишься им?
— За что?
Старик посмотрел на меня.
— Ну вот. А ведь парень в училище поступил. Сам, без твоих знакомств. Небось старался.
Я ничего не ответил.
Семён Ильич протянул руку к подоконнику, взял коробку с папиросами, вспомнил наказ жены и сердито поставил обратно.
— Ты ему лучше сапоги хорошие купи. На море сыро.
За неделю до отъезда Алёша принёс мне деревянную коробку.
В ней лежали его детские поделки, которые Мария когда-то убрала на антресоли.
— Пап, это тебе. Я всё равно не повезу.
Я принялся перебирать вещи.
Кривая птичка с одним крылом. Деревянный домик. Маленький пароход с двумя трубами.
И самый первый кораблик.
Сосновая дощечка с обломанной мачтой.
Я поднял её.
— А этот помнишь?
Алёша засмеялся.
— Ещё бы! Мы его по луже пускали. Ты тогда сказал, что он утонет.
— А он поплыл.
— Поплыл.
Мы оба улыбнулись.
Потом сын стал серьёзным.
— Пап, ты очень расстроился, что я не резчиком буду?
Я посмотрел на него.
Он уже почти сравнялся со мной ростом. На верхней губе пробивались первые тёмные волоски. Руки стали большими, крепкими.
Но я всё ещё видел перед собой мальчишку, который когда-то попросил меня не переделывать его корабль.
— Расстроился, — признался я.
Алёша опустил голову.
— Я знаю.
Я повертел дощечку.
— Но ведь это твоя жизнь.
Он поднял глаза.
— Правда?
Я кивнул.
— Правда.
Помолчал.
И прибавил:
— Только учти, море ошибок не прощает. Учись как следует.
Алёша улыбнулся.
— Буду, пап.
Вечером я достал из ящика солдатский складной ножичек, подаренный мне ещё в детстве.
Раскрыл лезвие.
Проверил шарнир, осмотрел рукоятку.
Нож был старый, потемневший, но исправный.
Я немного поправил лезвие, смазал механизм и завернул его в чистую тряпицу.
На вокзал мы приехали всей семьёй.
Алёша нёс тяжёлый чемодан. Мария держала небольшой свёрток с едой и без конца спрашивала, взял ли он документы, тёплые носки и зубную щётку.
— Мам, всё взял!
— А полотенце?
— И полотенце!
Нина хихикала.
— Она сейчас спросит, взял ли ты голову.
Алёша показал сестре язык.
Я шёл рядом и молчал.
На перроне было шумно. Пахло горячим металлом, мокрыми шпалами и дымом. Люди торопились к вагонам, обнимались, спорили с проводниками.
Мария обняла сына.
Долго не отпускала.
— Ты пиши, Алёшенька. Не забывай.
— Буду, мам.
— И ешь нормально.
— Буду.
— И...
— Маш, — сказал я, — дай парню хотя бы доехать.
Она засмеялась сквозь слёзы.
Алёша поцеловал Нину.
Потом повернулся ко мне.
Я достал из кармана нож.
— Вот. Возьми.
Он развернул тряпицу.
— Пап... Это же твой!
— Теперь твой.
Алёша осторожно раскрыл лезвие.
— Ты ведь его всю жизнь берёг.
— Берёг.
— А зачем отдаёшь?
Я посмотрел на сына.
— Хорошая вещь должна работать.
Он улыбнулся.
— Совсем как дед Семён говорит.
— Это его наука.
Раздался свисток.
Алёша быстро обнял меня.
Так крепко, что я почувствовал, какой он уже сильный.
— Спасибо, пап.
Я похлопал его по спине.
— Ну, иди. А то без тебя уплывут.
Он засмеялся, подхватил чемодан и вскочил в вагон.
Поезд тронулся.
Мария махала платком. Нина подпрыгивала, пытаясь разглядеть брата за стеклом.
Алёша стоял у окна.
Улыбался.
Потом приложил ладонь к стеклу.
Я поднял руку.
И мы так смотрели друг на друга, пока вагон не прошёл мимо.
Домой возвращались молча.
В квартире сразу стало непривычно тихо.
Мария ушла на кухню. Нина закрылась у себя.
Я сел возле окна.
На столе лежала коробка с Алёшиными поделками.
Достал первый кораблик.
Перевернул.
На нижней стороне всё ещё виднелись три неуклюжие буквы:
«МОЙ».
Я долго смотрел на них.
Потом поставил кораблик на полку рядом с палисандровым львом.
И впервые за много лет не стал спрашивать у льва, правильно ли поступил.
Первое письмо от Алёши пришло через две недели.
Он писал о занятиях, о товарищах, о старом преподавателе навигации, который ругался так затейливо, что курсанты записывали его выражения в отдельную тетрадку.
В конце была приписка:
«Пап, нож пригодился. У одного парня ремень на чемодане порвался, я ему подрезал и починил. Все спрашивали, откуда такой старый. Я сказал — от отца. А он от солдата получил. Так что у ножа теперь целая история».
Мария прочитала письмо дважды.
Потом передала мне.
Я дошёл до последних строк и невольно улыбнулся.
— Что там? — спросила она.
— Да ничего. Ножом своим хвастается.
— Твоим?
Я посмотрел на неё.
— Нет. Теперь уже его.
Мария улыбнулась и стала убирать со стола.
А я ещё долго держал письмо.
Потом достал чистый лист бумаги.
Написал:
«Здравствуй, Алёша. Письмо твоё получили. Рады, что устроился хорошо...»
Остановился.
Мне хотелось написать, что я скучаю.
Что без него в квартире стало пусто.
Что я горжусь им.
Но эти слова почему-то давались труднее, чем все остальные.
Я долго сидел с ручкой.
Потом всё-таки написал:
«Ты там держись, сынок. Я тобой горжусь».
Перечитал.
И не стал зачёркивать.
Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым
Свидетельство о публикации №226112200655