Оселок для жизни 15

Глава пятнадцатая. Свой курс
О том, что Алёша собирается стать моряком, я узнал последним.

За ужином он вдруг положил на стол конверт и сказал:

— Пап, меня приняли.

Я посмотрел на конверт.

— Куда?

— В мореходку.

— В какую ещё мореходку?

— В Ленинградское мореходное училище. Я документы подавал.

Мария перестала разливать чай. Нина уткнулась в тарелку, но по тому, как подрагивали её плечи, я понял, что она всё знает.

— Погоди, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что уже поступил?

— Да.

— И меня даже не спросил?

Алёша выпрямился.

— Я с мамой советовался.

Я повернулся к жене.

— Маша?

Она спокойно поставила чайник.

— Кирилл, мы собирались тебе рассказать.

— Когда? После того как он в море уйдёт?

— Пап, я не завтра ухожу.

— А со мной поговорить нельзя было?

Алёша покраснел.

— Можно. Только ты сразу скажешь, что это глупость.

Я хотел возразить, но вдруг обнаружил, что именно это и собирался сказать.

В ту ночь мы с Марией поссорились.

— Ты понимаешь, что сделала? — говорил я, расхаживая по комнате. — Ты позволила мальчишке решить судьбу, не посоветовавшись с отцом!

— Кирилл, ему семнадцать. Он не маленький.

— Именно поэтому мог бы подумать!

— Он думал. И давно.

— Откуда ты знаешь?

Мария посмотрела на меня.

— Потому что разговаривала с ним.

Эти слова прозвучали совершенно спокойно. Но я почувствовал себя так, словно получил пощёчину.

— Значит, со мной он не разговаривает?

— Попробуй сам вспомнить, о чём вы говорили последний месяц.

— О многом!

— О его оценках. О том, что поздно приходит. О том, что мало читает. А когда он принёс тебе книжку о парусных судах, ты сказал, что у тебя нет времени на детские картинки.

Я вспомнил.

Действительно, было такое.

— У меня тогда сложный заказ был.

Мария устало села на кровать.

— У тебя всегда сложный заказ, Кирилл.

На следующий день я решил поговорить с сыном по-мужски.

Алёша сидел у себя за столом и разбирал какие-то бумаги.

На стене висела карта Балтийского моря. Рядом — фотография большого грузового судна.

Раньше я не обращал на них внимания.

— Ну что, мореплаватель, — сказал я, — поговорим?

Он отложил бумаги.

— Давай.

Я сел напротив.

— Почему именно море?

Алёша пожал плечами.

— Нравится.

— Это не ответ.

Он подумал.

— Хочу ходить на судах. Увидеть другие страны. Научиться навигации. Мне это интересно.

— А резьба?

— Что резьба?

— Ты ведь в детстве хотел стать мастером.

Алёша улыбнулся.

— Пап, я в детстве ещё пожарным хотел быть. И машинистом.

— Но у тебя хорошие руки!

— Руки и там нужны.

Я почувствовал раздражение.

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься. Я мог бы тебя всему научить. Со временем у тебя были бы хорошие заказы, настоящий заработок.

Алёша посмотрел на меня.

— Пап, а ты счастливый?

Я растерялся.

— При чём здесь это?

— Просто спрашиваю.

— Конечно, счастливый.

Он немного помолчал.

— А почему тогда ты всё время сердитый?

Я открыл рот.

И не нашёл слов.

Сын смотрел без насмешки. Ему действительно хотелось понять.

Я поднялся.

— Ты ещё слишком молод, чтобы рассуждать о таких вещах.

Он опустил голову.

— Ну вот. Я же говорил.

В воскресенье я поехал к Семёну Ильичу.

Старик сидел возле открытого окна. На коленях у него лежал плед, хотя день был тёплый. Нина Павловна принесла нам чай и, прежде чем уйти, велела мужу не курить.

— Слышал? — буркнул он, когда дверь закрылась. — Пятьдесят лет живём, а она всё надеется меня перевоспитать.

Я рассмеялся.

Потом рассказал об Алёше.

Семён Ильич слушал, изредка покашливая.

— Значит, моряк будет?

— Собирается.

— Хорошее дело.

Я возмутился.

— И вы туда же!

Старик удивился.

— А чего плохого?

— У него ведь способности к дереву! Я ему столько показывал!

— Ну, показывал. А он чего хотел?

— В том-то и дело, что неизвестно чего!

Семён Ильич поставил чашку.

— Кирилл, ты когда ко мне пришёл, помнишь?

— Помню.

— Отец тебя привёл?

— Нет. Сам пришёл.

— И чего хотел?

— Резать научиться.

— А если б я сказал, что тебе надо сапоги шить?

Я усмехнулся.

— Ушёл бы.

— Вот и он уйдёт.

Мы помолчали.

Потом Семён Ильич спросил:

— Ты своему Алёшке когда-нибудь говорил, что гордишься им?

— За что?

Старик посмотрел на меня.

— Ну вот. А ведь парень в училище поступил. Сам, без твоих знакомств. Небось старался.

Я ничего не ответил.

Семён Ильич протянул руку к подоконнику, взял коробку с папиросами, вспомнил наказ жены и сердито поставил обратно.

— Ты ему лучше сапоги хорошие купи. На море сыро.

За неделю до отъезда Алёша принёс мне деревянную коробку.

В ней лежали его детские поделки, которые Мария когда-то убрала на антресоли.

— Пап, это тебе. Я всё равно не повезу.

Я принялся перебирать вещи.

Кривая птичка с одним крылом. Деревянный домик. Маленький пароход с двумя трубами.

И самый первый кораблик.

Сосновая дощечка с обломанной мачтой.

Я поднял её.

— А этот помнишь?

Алёша засмеялся.

— Ещё бы! Мы его по луже пускали. Ты тогда сказал, что он утонет.

— А он поплыл.

— Поплыл.

Мы оба улыбнулись.

Потом сын стал серьёзным.

— Пап, ты очень расстроился, что я не резчиком буду?

Я посмотрел на него.

Он уже почти сравнялся со мной ростом. На верхней губе пробивались первые тёмные волоски. Руки стали большими, крепкими.

Но я всё ещё видел перед собой мальчишку, который когда-то попросил меня не переделывать его корабль.

— Расстроился, — признался я.

Алёша опустил голову.

— Я знаю.

Я повертел дощечку.

— Но ведь это твоя жизнь.

Он поднял глаза.

— Правда?

Я кивнул.

— Правда.

Помолчал.

И прибавил:

— Только учти, море ошибок не прощает. Учись как следует.

Алёша улыбнулся.

— Буду, пап.

Вечером я достал из ящика солдатский складной ножичек, подаренный мне ещё в детстве.

Раскрыл лезвие.

Проверил шарнир, осмотрел рукоятку.

Нож был старый, потемневший, но исправный.

Я немного поправил лезвие, смазал механизм и завернул его в чистую тряпицу.

На вокзал мы приехали всей семьёй.

Алёша нёс тяжёлый чемодан. Мария держала небольшой свёрток с едой и без конца спрашивала, взял ли он документы, тёплые носки и зубную щётку.

— Мам, всё взял!

— А полотенце?

— И полотенце!

Нина хихикала.

— Она сейчас спросит, взял ли ты голову.

Алёша показал сестре язык.

Я шёл рядом и молчал.

На перроне было шумно. Пахло горячим металлом, мокрыми шпалами и дымом. Люди торопились к вагонам, обнимались, спорили с проводниками.

Мария обняла сына.

Долго не отпускала.

— Ты пиши, Алёшенька. Не забывай.

— Буду, мам.

— И ешь нормально.

— Буду.

— И...

— Маш, — сказал я, — дай парню хотя бы доехать.

Она засмеялась сквозь слёзы.

Алёша поцеловал Нину.

Потом повернулся ко мне.

Я достал из кармана нож.

— Вот. Возьми.

Он развернул тряпицу.

— Пап... Это же твой!

— Теперь твой.

Алёша осторожно раскрыл лезвие.

— Ты ведь его всю жизнь берёг.

— Берёг.

— А зачем отдаёшь?

Я посмотрел на сына.

— Хорошая вещь должна работать.

Он улыбнулся.

— Совсем как дед Семён говорит.

— Это его наука.

Раздался свисток.

Алёша быстро обнял меня.

Так крепко, что я почувствовал, какой он уже сильный.

— Спасибо, пап.

Я похлопал его по спине.

— Ну, иди. А то без тебя уплывут.

Он засмеялся, подхватил чемодан и вскочил в вагон.

Поезд тронулся.

Мария махала платком. Нина подпрыгивала, пытаясь разглядеть брата за стеклом.

Алёша стоял у окна.

Улыбался.

Потом приложил ладонь к стеклу.

Я поднял руку.

И мы так смотрели друг на друга, пока вагон не прошёл мимо.

Домой возвращались молча.

В квартире сразу стало непривычно тихо.

Мария ушла на кухню. Нина закрылась у себя.

Я сел возле окна.

На столе лежала коробка с Алёшиными поделками.

Достал первый кораблик.

Перевернул.

На нижней стороне всё ещё виднелись три неуклюжие буквы:

«МОЙ».

Я долго смотрел на них.

Потом поставил кораблик на полку рядом с палисандровым львом.

И впервые за много лет не стал спрашивать у льва, правильно ли поступил.

Первое письмо от Алёши пришло через две недели.

Он писал о занятиях, о товарищах, о старом преподавателе навигации, который ругался так затейливо, что курсанты записывали его выражения в отдельную тетрадку.

В конце была приписка:

«Пап, нож пригодился. У одного парня ремень на чемодане порвался, я ему подрезал и починил. Все спрашивали, откуда такой старый. Я сказал — от отца. А он от солдата получил. Так что у ножа теперь целая история».

Мария прочитала письмо дважды.

Потом передала мне.

Я дошёл до последних строк и невольно улыбнулся.

— Что там? — спросила она.

— Да ничего. Ножом своим хвастается.

— Твоим?

Я посмотрел на неё.

— Нет. Теперь уже его.

Мария улыбнулась и стала убирать со стола.

А я ещё долго держал письмо.

Потом достал чистый лист бумаги.

Написал:

«Здравствуй, Алёша. Письмо твоё получили. Рады, что устроился хорошо...»

Остановился.

Мне хотелось написать, что я скучаю.

Что без него в квартире стало пусто.

Что я горжусь им.

Но эти слова почему-то давались труднее, чем все остальные.

Я долго сидел с ручкой.

Потом всё-таки написал:

«Ты там держись, сынок. Я тобой горжусь».

Перечитал.

И не стал зачёркивать.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым


Рецензии