Честертон о встрече с Гумилёвым в июне 1917 годаЭтот эпизод запомнился мне очень хорошо отчасти потому, что я впервые оказался под бомбёжкой, хотя много ездил в то время по Лондону, а во-вторых, из-за неких не упомянутых полковником Ренингтоном обстоятельств, обостривших ироническое несоответствие абстрактного предмета разговора и реальных бомб. Дело происходило в доме Джулиет Дафф, и среди гостей был майор Морис Беринг, который привёл с собой какого-то русского в военной форме. Последний говорил без умолку, несмотря даже на попытки Беллока перебить его — что там какие-то бомбы! Он произносил непрерывный монолог по-французски, который нас всех захватил. В его речах было качество, присущее его нации, — качество, которое многие пытались определить и которое, попросту говоря, состоит в том, что русские обладают всеми возможными человеческими талантами, кроме здравого смысла. Он был аристократом, землевладельцем, офицером одного из блестящих полков царской армии — человеком, принадлежавшим во всех отношениях к старому режиму. Но было в нём и нечто такое, без чего нельзя стать большевиком, — нечто, что я замечал во всех русских, каких мне приходилось встречать. Скажу только, что, когда он вышел в дверь, мне показалось, что он вполне мог бы удалиться и через окно. Он не коммунист, но утопист, причём утопия его намного безумнее любого коммунизма. Его практическое предложение состояло в том, что только поэтов следует допускать к управлению миром. Он торжественно объявил нам, что и сам он поэт. Я был польщён его любезностью, когда он назначил меня, как собрата-поэта, абсолютным и самодержавным правителем Англии. Подобным образом Д’Аннунцио был возведён на итальянский, а Анатоль Франс — на французский престол. Я заметил на таком французском, который мог бы прервать столь щедрые излияния, что любому правительству необходимо иметь общую идею и что идеи Франса и Д’Аннунцио полярно противоположны, что, скорее всего, пришлось бы не по душе любому французскому патриоту. Он же отмёл все сомнения подобного рода — он уверен в том, что, если политикой будут заниматься поэты или по крайней мере писатели, они никогда не допустят ошибок и всегда смогут найти между собой общий язык. Короли, магнаты или народные толпы способны столкнуться в слепой ненависти, литераторы же поссориться не в состоянии. Примерно на этом этапе нового социального устройства я стал различать звуки за сценой (как обычно пишут в ремарках), а затем вибрирующий рокот и гром небесной войны. Пруссия, подобно Сатане, извергала огонь на великий город наших отцов, и что бы там ни говорили против неё, поэты ею не управляют. Разумеется, мы продолжали беседу, и никаких изменений на сцене не произошло, если не считать того, что хозяйка дома сходила наверх и принесла в гостиную младенца. Великий план создания всемирного правительства продолжал разворачиваться. В подобные минуты человека всегда посещает мысль о возможной смерти, и многое уже написано о том, в каких именно обстоятельствах — идеальных или, наоборот, иронических — нас может настигнуть смерть. Однако мне трудно вообразить более удивительные обстоятельства собственной смерти, чем эту сцену в большом доме в Мейфэре, когда я слушал безумного русского, предлагавшего мне английскую корону. © Copyright: Николай Викторович Куц, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
