Гл 43
Распятие. Шадр
Нестеров никогда не писал бессмысленных картин. И эта, задуманная в 1918, самая загадочная, но, безусловно, продуманная, так что ее загадки нам разгадывать. Назвал он ее - Распятие. Так же, как назвал свою книгу другой русский гений, Илья Глазунов – «Россия распятая» и как он назвал Нестерова: «самый православный русский художник». И его же: «Постоянное сознание своего несовершенства перед совершенством мира и дерзостью его воплощения человеком. Мне суждено идти преодолением несовершенства, этой Голгофой русского художника, - так говорил последний великий православный живописец Нестеров». Нестеров и до этой картины писал Распятие, в 1899 и 1908, тогда он писал их для церквей, первая размером 214 на 187 – роспись южной стены храма Александра Невского в Абастумане, вторая размером 144 на 108 для Успенской церкви, сейчас находится в Пермской галерее. Задумал он третье Распятие в страшное время, когда распинали всю православную веру с ее церквями, священниками, верующими. В Армавир, только за 4 года до приезда Нестерова получивший городские права, прибыла его семья, спасаясь от голода. Дом на Новинском бульваре был весь разграблен, все бумаги, этюды, рисунки лежали грудами, устилая двор. Больше он их никогда не нашел, ибо никто их не спасал. В Никольском храме Армавира служил священник Леонид Федорович Дмитриевский. Ему было тогда 43 года. Конечно, они познакомились, да и жили рядом – Нестеровы на улице Розы Люксембург, 253. Дмитриевский ни революцию, ни новую власть не поддерживал, но из христианского милосердия сам ухаживал за ранеными красноармейцами и к тому же призывал прихожан. Несмотря на бескорыстную помощь раненым, его семь раз арестовывали, но народ тогда был еще не замордован, и прихожане отстаивали своего священника. Первый арест состоялся в 1918 году. «Почти весь город следил за ходом моего дела, население охраняло меня и только этим я объясняю, что большевики, испугавшись толпы, вынуждены были меня выпустить», — объяснял сам священник. Тогда, во время пребывания в Армавире, Нестеров сделал зарисовки его образа, а самому священнику подарил несколько этюдов. В 1935 Дмитриевский был сослан на 3 года. Возвращаясь из ссылки, он был принят Нестеровым, переночевал у него, но больше они никогда не виделись. Переписка, которую они вели долгие годы, не сохранилась. Возможно, Дмитриевский вынужден был спрятать или уничтожить письма Нестерова, дабы не навлекать на него преследования. Вернувшись в Армавир, он стал опять служить в храме, который в 1912 сам закладывал – Молельный дом Святой Троицы, из которого потом вырос целый храм. Когда он вернулся из ссылки, нашел Свято-Троицкий храм разоренным, стал заново его украшать и проводить службы.
В письме Турыгину от 1 февраля 1933 впервые возникает намек на картину: «Моя тема – типичная моя тема. Она, конечно, имеет свои элементы, из которых можно безошибочно сложить мою художественную персону. Тут есть и русский пейзаж, есть и народ, есть и кающийся (черт ли в том) интеллигент, все есть, а есть ли или будет ли соответственное умение – это посмотрим, когда хорошая картина будет кончена». «Увидеть нашего земляка можно только на последней картине («Страстная Седмица» - Н.Т.) в музее Сергиева Посада, остальные же хранятся в частных коллекциях или запасниках», - сообщает газета «Армавирский собеседник» в номере от 24 апреля 2019.
Страна без Бога. Страшное определение. Страшнее, чем без царя в голове. Это не Христос распят – это Россия распята. В 1933 художник это ясно понимал. Удивляться приходится его смелости, чтобы решиться на такую картину. Распятие - это постоянная, обыкновенная, даже избитая тема для художников Средневековья, Возрождения и далее, до Xриста Святого Хуана да ла Крус (средневекового монаха, автора стихотворения о возвращении к Богу после черной меланхолии) Сальвадора Дали, как и вторая тема – изображение Богородицы, Пресвятой Девы Марии. Но не в советской стране, потерявшей даже свое имя и сменившей его на аббревиатуру. Перечислять, кто как эту тему трактовал – томов не хватит, потому обратимся к конкретно этому полотну, довольно большому – 192 на 108. Фигура распятого – это с русских икон, причем древнего письма. Так бесплотно, без анатомических подробностей, писали русские иконописцы- богомазы. Надпись над ним на дощечке – не на трех языках, как полагается в европейской традиции – на иврите, латинском и греческом, - а на русском – IНЦI – Iicус назаретянин царь иудейский. Кто пришел ему поклониться? Нет ни Богородицы, которая должна тут быть по канону, ни Марии Клеоповой, падчерицы Марии Богородицы – то есть дочери ее мужа, Иосифа Обручника, от первого брака. Нет и Марии Магдалины, в православной традиции вовсе не раскаявшейся грешницы- блудницы, а Равноапостольной святой, девы- мироносицы, которая принесла для погребения миро и которая первая сподобилась узреть Воскресение Христа. У подножия креста лежит череп. Это, по легенде, череп Адама, он есть и на картине Фра Беато Анжелико, «провинциальным» продолжателем коего когда-то называл себя Нестеров. Кто же пришел поклониться Христу? В левой стороне холста – коленопреклоненная крестьянка, она пала перед Всевышним на землю, в руках ее свеча. Она рыдает и скорбит. За нею стоит крестьянин, обычный русский мужик в лаптях с обнаженной головой. Его согбенная спина доносит до зрителей весть о его глубоком горе, сплетенные пальцы рук – о его молчаливой молитве. За ним стоит священник. Это Леонид Дмитриевский, он в черном траурном одеянии - фелони с полосами, которые символизируют Четвероевангелие. За ним стоит еще одна женщина. А в правой стороне картины мы видим коленопреклоненного Гоголя со свечой, далее – женщину с голубым гробиком – мертвым сыном – которая подняла взор свой на Христа, как на последнюю надежду. Крайний справа со свечой стоит Достоевский. Они все стоят по левую руку от Христа. Что хотел поведать нам Нестеров? Что Гоголь впал в конце жизни в мистицизм и стал не совсем православным? Что женщина – а это Юлия Урусман – не уберегла сына? Что Достоевский одинаково ярко описал и Алешу Карамазова, и брата его Ивана? Что его святой князь Лев Николаевич Мышкин никого не спас, даже самого себя? Что красота, которая должна спасти мир, попрана – физическая – в образе Настасьи Филипповны, духовная – в образе князя Мышкина. Но наравне с простым народом и его священником они пришли поклониться Христу! Гоголь стоит на коленях, так, как простая крестьянка стоит по другую сторону креста. Достоевский смотрит прямо перед собой и взор его полон глубокой скорби и размышлений. Он не падает в падучей, как это случилось с ним, по свидетельству Анны Григорьевны Сниткиной, его жены, перед картиною Ганса Гольбейна- младшего, представившего на полотне мертвого Христа. Он застыл перед его страданием, где Христос почти бесплотен, как Дух святой.
Позвольте процитировать Марину Петрову из Московской Духовной Академии, где она, хотя с некоторыми ошибками в именах и датах, описывает процесс создания картины со слов внучки Нестерова Ирины, которую она называет Шреттер, а дату ареста ее отца, Виктора Николаевича Шрётера, сдвигает на 7 лет: « …она хорошо помнила, как дед в начале 1930-х годов писал эту картину. Каждый раз по окончании работы он снимал ее с мольберта и прятал за старый диван с высокой спинкой. На следующий день снова доставал, прописывал и опять убирал. И так каждый раз, чтобы никто ее не видел. Во всяком случае, из посторонних. Потом законченную уже картину подписал и проставил неожиданно дату: “1914”. Удивляться теперь тому не приходится. Художник, чей авторитет продолжал оставаться всегда очень высоким, академик, имевший, несмотря на религиозное прошлое его искусства, награды от советской власти, тем не менее не был застрахован, наряду со всеми, от репрессивных мер этой власти. Ему было чего опасаться: его зять, отец Ирины Викторовны, уже был арестован. И все это время сам он жил в ожидании, что и за ним придут. Потому и исказил точное время создания “Страстной седмицы”. Если в ходе возможного обыска и найдут ее, то, ссылаясь на дату — “1914”, всегда можно сказать о ее еще дореволюционном происхождении. И дело было не только в самом сюжете, хотя и достаточно красноречивом, но и в той пронзительной образности, той откровенности мыслей и чувств, что переполняли небольшое по размеру полотно. Евангельская “страстная седмица” — это время беснующихся страстей, которые Христос принял на себя и унес с собой на крест, смертию смерть поправ. Но картина Нестерова не о событиях последней недели земной жизни Христа. Ее сюжет гораздо более близкий по времени и самому художнику, и нам, его зрителям. Пронизанный евангельским смыслом, он — как напоминание о великом грехопадении человека, но одновременно и о его великом очищении, которое совершается в “страстную седмицу”. Отсюда и главная тема картины — покаяние. Рядом с ним – крестьянин и две женщины. Справа – фигуры Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и безутешная мать с детским гробиком, устремившая свой взор на лик Христа. Каждый из них пришёл к Христу: одни – с болью, тоской и душевными терзаниями, другие – с покаянием и смирением, кротко склонив голову, и каждый прошёл свой путь, «полный великих подвигов, заблуждений и откровений» (Письмо А.А. Турыгину, 10.10.1915). Здесь же и писатели, властители умов, в образе Ф. М. Достоевского и коленопреклоненного Н. В. Гоголя. И у каждого из присутствующих в руках горящая свеча. А за всей этой группой — православный священник в черной траурной фелони — пастырь, единственно сумевший собрать расколотое общество воедино и привести свою паству к источнику смирения и спасения. Потому и свечка, что каждый пришел с молитвой. Потому и распятие, что в нем — победа над смертью, то есть жизнью, убитой грехом. Потому и череп у подножия распятия как символ падшего русского человека. Но потому здесь же и река, вошедшая в композицию не географическим элементом национального пейзажа, но символом грядущего очищения. Полноводным потоком прямо за распятием течет эта русская Иордань по просторам страны. Художественный образ, исполненный надежды на возвращение народа к своим истокам, веры в его нравственное оздоровление и преображение».
Письмо это нашла, но там речь совсем о другой картине, а не о «Распятии», которое будет написано много позже: «Сегодня с утра я начал своих «Христиан», или «Верующих», красками, а потому твое поздравление принимаю с особым удовольствием и благодарностью… В левой части картины взята верующая Русь с далеких времен, от князей и царей московских. И, подвигаясь вправо, заканчивается верующими людьми наших дней» - понятно, что это описание картины «На Руси. Душа народа».
Здесь, на этой картине 1933 года, - русский Христос, таким бесплотным его написал в 1500 году иконописец Дионисий и многие другие, менее известные богомазы- копиисты. И пейзаж здесь самый русский, и даже в самую русскую пору - осень – на картине пожелтевшие, поблекшие кроны дерев - что никак не соответствует канонам Евангелия. И люди, пришедшие поклониться ему - самые русские люди, от простых до властителей дум. А реальная страна СССР в это самое время, в 1932-33 г.г. «окутывалась черным дымом новых фабрик и заводов, полнилась гулом первых сталинских пятилеток, знаменующих насильственную «железную поступь» так называемого социализма, покрывалась кровавой коростой концентрационных лагерей. Тогда Максим Горький, вернувшийся по указанию Кремля с солнечного острова Капри, захлебываясь от восторга, воспевал Соловки и Беломорканал как «школу коммунистического перевоспитания». Перевоспитание трудом – давняя идея Льва Толстого, кривого зеркала русской революции. Левая интеллигенция Европы и Америки рукоплескала «русскому чуду», «новому миру», творимому большевиками» ( из книги И.С. Глазунова «Россия распятая»).
Сам Нестеров церковь посещал, о чем даже извещает в письме, правда, письмо это жене: «ходили с С.В. ( Серафимой Васильевной, женой Ивана Петровича Павлова) ко всенощной, хорошая, простая служба». Да и художников еще хоронили по-христиански: «Получил ли ты мою открытку с извещением о смерти Аполлинария Васнецова? Похоронили его по-христиански, хотя и на немецком кладбище, на Введенских горах, там, у немцев, и на кладбище больше порядка, чем у нас, грешных» (письмо Турыгину от 1 февраля 1933). 14 июля летит ему же уже другое, веселое письмо: « Был тут на выставочных торжествах. П.И. ( Петр Нерадовский – Н.Т.) посетил и меня дважды, порассказал много хорошего о музее, о развеске моих картин. Мы тут торжествовали, открывали выставки с большой помпой, теперь пожинаем лавры. На мою долю выпал тоже один или два оброненных ненароком лавровых листа. С непривычки не знал, что с ними делать, чуть было сдуру не положил их в суп. Грабарь и еще кое-кто признают мое «первенство» на выставке. Но ты знаешь, что всё в мире относительно, а потому я носа не задираю и даже совсем наоборот».
Радуется, и это очень хорошее его качество, успехам своих теперь уже коллег – Кориных. Грабарь пишет монографию о Репине – «какой это деятельный неутомимый малый, при всем вышесказанном он успевает и работать, написал живой, яркий по краскам этюд зимы из окна своей мастерской. Кстати, о мастерской. В ближайшее время ( октябрь 1933. Н.Т.) П.Д.Корин перебирается со своего чердака в новую огромную с колоссальным окном мастерскую – дом- особняк в несколько комнат с особой усадьбой… там он предполагает писать свою десятиаршинную картину. Хотел бы дожить до ее окончания и увидать»… хорошо, что не дожил…
В письме Нестерова от 8 июня 1934 дочери Вере в Ярославль мы точно узнаем дату, когда он задумал писать портрет скульптора Шадра: « Народу (на Дне рождения и именинах – Н.Т.) в том и другом случае было много, было шумно, весело. 5-го пел Кузьмич ( Михаил Холмогоров, дьякон) хорошо и играла Юдина – превосходно. Играла Бородина Перезвон и Бетховена Лунная соната. Из новых еще были супруги Шадры…». Шадр сам «проник», как выразился Дурылин, в дом Нестеровых, но не только не стеснил своим присутствием хозяев – наоборот, так восхитил художника, что он с удовольствием - а по-другому у него не бывало с портретами – решил писать с него: « Когда вошел ко мне Шадр, запрокинул немного голову назад, всё в нем меня восхитило: и молодечество, и даровитость, полет. Тут со мной что-то случилось. Я почувствовал, что не могу не написать его». У Ивана Дмитриевича Иванова - Шадр он потому, что из города Шадринска – было трудное детство. У отца-плотника была сезонная работа, и маленького Ваню в 11 лет отправили в Екатеринбург на фабрику купцов Панфиловых, откуда он бежал. После многих скитаний ему удалось попасть к Репину, а благодаря режиссеру Александринского театра Михаилу Дарскому поступить и в Императорское театральное училище ( Иван обладал прекрасным голосом и хорошо пел), и в Общество поощрения художеств Рериха (способности к рисованию и лепке). 23 лет от роду в 1910 он смог уехать в Париж, где занимался у самого Огюста Родена и его ученика Эмиля Бурделя, а уже они отправили талантливого юношу в Рим в Институт изящных искусств. Когда они познакомились, сначала он понравился Нестерову своими рассказами, остроумными, беззлобными, хотя в его повествовании о своей жизни было много нелегких моментов. Весь его облик напомнил художнику его знаменитых друзей, тоже выходцев из народа – Горького и Шаляпина. Потом он посмотрел его работы и уверенно заявил: «Шадр - лучший из советских скульпторов». 28 июня уже достигнута договоренность. Шадр согласился с большой радостью. Вопрос был - где его писать? Иван Дмитриевич жил очень далеко и высоко – 5й этаж, а Нестерову уже за 70. Писать у себя дома? Неинтересно. Нужна соответствующая обстановка. Но тут подвернулась удача – освобождалась мастерская Александра Корина, который уезжал работать в Палех. Набросал четыре рисунка. И уже они показывали полно и ясно характер персонажа и удачное совпадение взаимных интересов и симпатий. И хотелось показать Шадра в работе, чтобы зритель, даже без пояснений, мог понять, чем занимается герой портрета и чем он интересен. Тут важны и руки. Без рук Нестеров написал лишь раз, и то портретируемый – это был Корин - держал палитру. Сначала взял лицо в профиль, заставил модель поднять правую руку. Потом чуть изменил ракурс – почти три четверти. Получилась замечательная голова – сильная, умная, и как он ее назвал, «буйная» головушка. Появился и массивный гипсовый торс. Откуда он взялся? Помните, как ругал Бакшеев новых хозяев старого училища, которые с «парохода современности» готовы были сбросить не только Пушкина. Они буквально выбрасывали копии с античных гипсов, которые прямо на улице подобрали братья Корины и так их спасли. Один из барельефов попал на портрет братьев Кориных кисти Нестерова, а торс – на портрет Шадра. Всё стало на место. Вдохновение молодого скульптора – и классическая древность, как символ его академической школы, потому что, как сказал другой наш гений, «нужен не только порыв истерика, но руки ремесленника». Да и само слово искусство на других языках звучит как мастерство - мастацтво, мистецтво, skill. Почему именно античный торс? А не какое-нибудь создание самого скульптора? На портрете часть «Битвы богов с титанами», и этот образ очень соответствует характеру самого Шадра, и его работам, в которых без труда можно увидеть патетику, монументальность. Дурылин пишет: « Потрясающее напряжение «Битвы богов с титанами» вполне соответствует его творческому темпераменту. В этих словах верно, но не совсем полно угадано намерение Нестерова. Он не хотел давать на портрете образцов скульптуры самого Шадра по глубоко обдуманному основанию: пусть сам зритель вообразит то изваяние, над которым трудится скульптор. Художнику же достаточно передать то волнение, творческое устремление ваятеля по его образу, воплощаемому в глине». Кажется, здесь Сергей Николаевич не совсем прав. Шадра художник писал в чужой мастерской, где работ самого скульптора не было. Что видел, то и написал. Иначе почему бы на других портретах знаменитостей ему было не изобразить такие же намеки? Но Нестеров написал хирурга – в его операционной, Павлова – в его Колтушах, Веру Мухину – за ее работой над ее скульптурой. Так что объяснение, как всегда у Дурылина, очень поэтичное и символичное, но, кажется, в этот раз он не угадал. Нестеров работал, как всегда, с увлечением – иначе и не бывает в настоящем произведении искусства. Можете назвать это вдохновением, но вдохновение кратковременно, а работать приходится долго. «Портрет советского скульптора, творца памятнику Ленина в ЗАГЭСе ( Земо-Авчальская, на реке Куре в Грузии- Н.Т.), автора проектов двух памятников Горькому, Нестеров написал с глубоким вниманием, чисто реалистическим внедрением в его внутренний дух, склад, в его творческую волю советского художника» - так проникновенно описан портрет Дурылиным. Когда для Нестерова организовали выставку его работ, в числе немногих он представил этот портрет. Для нас Шадр – это прежде всего «Булыжник – орудие пролетариата», во всех альбомах он всегда стоял в числе главных произведений мастера. Вот как Нестеров пишет уже больному Шадру об этой его скульптуре ( письмо от 28 марта 1941): «Недавно был в Третьяковской галерее, видел там поразившую меня по силе таланта, страсти, мастерства, так, как бывало умел это делать Ф.И.Шаляпин, скульптуру, мной раньше не виданную.Рабочий, молодой рабочий, в порыве захватившей его борьбы за дорогое ему дело, дело революции, подбирает с мостовой камень, чтобы проломить им череп ненавистному врагу. В этой великолепной скульптуре, так тесно связавшей талантом мастера красоту духа с вечной красотой формы, всем тем, чем жили великие мастера, чем дышал Микеланджело, Донателло, а у нас «старики» и иногда еще один, неизвестно зачем покинувший Родину ( С.Т.Конёнков вернулся в СССР в 1946. Н.Т. Стою зачарованный, обхожу кругом - великолепно! Спрашиваю: Чья? – говорят – Иван Митрича… С восхищением смотрю и снова возвращаюсь, чтобы любоваться моим другом, моим дорогим истинным художником». Увы, не сумел проникнуться этими строками сам Шадр, который находился в очень тяжелом положении после операции по поводу рака желудка, удачно проведенной Юдиным, но осложненной заражением крови – сепсис с высокой температурой, что и привело к ранней смерти уже через несколько дней – 3 апреля 1941, скульптору было 54 года. Письмо пришло после его смерти.
Гл 44
Чертков. Выставка 1935
В 1935 году Нестеров написал три портрета: второй портрет И.П. Павлова с характерным жестом и второй С.С. Юдина на лекции с невидимыми слушателями. Третий – Владимира Григорьевича Черткова. Этому господину было тогда 80 лет ( родился 22 октября 1854) . Познакомились они задолго по писания портрета в Кисловодске в 1889, где оба гостили у художника Николая Александровича Ярошенко. Нестеров писал людей, которым симпатизировал. А Чертков был человеком, с которым в течение длинной жизни – до 1935 – особой близости не было. Расхождения. Казалось бы, Владимир Чертков, аристократ из древнейших родов Шуваловых и Строгановых, блестящий офицер лейб-гвардии, который в 20 с небольшим понял, какую неправедную жизнь он ведет, обратившийся к Богу, Евангелию, должен был быть близок Нестерову. Но так же, как Нестеров трудно сходился с Толстым, хотя там было восхищение его гением, его романами – назидательные сказки для детей и поучения для народа он воспринимал гораздо неохотнее, - так с Чертковым, жаждущим обратить Нестерова в свое учение, было еще тяжелее. Чем тот был настойчивее ( если не сказать – навязчивее), тем далее отходил от него Нестеров. Чтобы понять суть расхождений людей, казалось бы, одной веры, одного художественного круга, придется прочесть многое у Толстого, причем не художественных произведений – романов, рассказов, - хотя в них тоже рассыпаны его идеи, а именно статей. Хотя бы «Что такое искусство». В вере у них тоже были расхождения: Толстой и Чертков считали, что Христос шел на казнь за исповедуемую им истину, а церковь - за род человеческий и его грехи. Толстой считал догмат искупления неверным. Толстой считал, что цензуры не должно быть. Что искусство, особенно современное (он приводит огромное число книг немецких, французских и английских авторов по этой теме) оторвалось от потребностей народа и ведет его неправильной дорогой. Расходы на искусство, пишет Толстой, в современной Европе ( приводит как пример 8 млн франков из бюджета Франции) сопоставимы с военными расходами и при этом ничего полезного и доброго ( тут он разграничивает понятие добра и красоты, которые в европейских языках отсутствуют) не дают народу. «Вся эта гадкая глупость ( опера – «так в жизни не бывает», балет «разврат для удовлетворения господ») изготовляется не с доброй волей, а со злобой, звериной жестокостью». И далее: «Как богословы разных толков, так художники разных направлений исключают и уничтожают сами себя: романтики- декадентов, декаденты – символистов…». И заставляют работать на себя разных рабочих - декораторов, гримеров, рабочих сцены. Хорошо было греческим и римским художникам – на них работали рабы. И даже «Искусство не полезное, а вредное дело», ибо оно только для развлечения малого кружка. А что такое красота? - «Нечто, существующее само по себе, одно из проявлений абсолютного совершенства. И – известного рода удовольствие, не имеющее цели личной выгоды». Гонения на Черткова были при царе (при советской власти он сумел дожить до 82 и умереть своей смертью), и тогда вопрос был о вере: Толстой сочувствовал и даже помогал отколовшимся от официальной церкви – всяким духобором, молоканам, ибо церковь начала, особенно в 19 веке, сильно дробиться на секты. Староверов уже не хватало сил преследовать – они были очень богаты и влиятельны, указ о закрытии их скитов вышел еще при Николае I в 1853, но сами староверы уцелели. Советы не занимались каждой сектой по отдельности – закрыли всё и сразу, а дальше пошло и физическое разрушение храмов. Спасло Черткова то, что он и при жизни великого писателя занимался изданием его произведений, а тут вскоре подоспел юбилей – 100 лет со Дня рождения. 90-томное полное собрание сочинений – кому и поручить, как не Черткову. Он был душеприказчиком писателя. И, как установил исследователь жизни и творчества Толстого Павел Басинский, Чертков был человеком, которому Толстой всецело доверял и который был действительно ему «предан без лести». Было составлено завещание на его имя. Еще поручалось дочери Александре, и она много сделала для отца, но, как активно не любящую советскую власть, ее преследовали даже в Америке, куда она была вынуждена уехать. Для начала почитаем словесный портрет Черткова, оставленный Нестеровым: «Чертков тотчас же вносил свой особый тон, и, как бы то ни было перед тем шумно и весело, с его появлением всё замирало – замирало под его тихими, методическими, всё прощающими речами. Со мной Владимир Григорьевич был ласков, внимателен, он был гораздо осторожнее со мной, чем страстный южанин Н. Н. Ге. Чертков не терял надежды обратить автора «Отрока Варфоломея» в свою веру – дело ладилось плохо, и только упрямство еще заставляло его со мной возиться. И чем больше я к нему приглядывался, тем дальше уходил от него». Тем не менее переписка, хотя не интенсивная, между ними велась. Чертков интересовался Нестеровым как художником. Когда в 1907 нужно было писать портрет Толстого, Чертков очень помог с устройством сеансов, и Нестеров был очень благодарен за это. Нестеров почему-то полагал, что Толстого «отвращает» от православной церкви именно Чертков и заставляет заниматься морализаторскими сказками, притчами и статьями. Конечно, это было не так. Толстой раньше даже рождения Черткова занимался философскими вопросами, а устройство в своем имении школы для крестьянских детей и даже самоличное в ней преподавание было и без чьей-либо подсказки. Что же тогда заставило Нестерова писать портрет Владимира Григорьевича? - Он сам как человек. Художник любил такие натуры – смелые, горячие, настойчивые. Уйти от образа жизни высшей аристократии и заняться судьбой народа, его образованием, организацией издательства «Посредник» - это был своего рода подвиг. Комитет по юбилейному изданию академического Собрания сочинений Льва Николаевича Толстого возглавлял Чертков, который всю жизнь собирал всё написанное Толстым. У Черткова был личный секретарь, Петр Алексеевич Сергеенко, (1854-1930), его ровесник, и он пробовал уговаривать Нестерова написать когда-нибудь портрет Владимира Григорьевича. Тот отказывался: «Ну какой я портретист!». Однако лицо Черткова, теперь больше похожее на религиозного деятеля, сумело заинтересовать художника именно с живописной стороны: «Каков красавец! Интересное лицо. Сильный человек, но писать его не стану. Я заказов не принимаю». Как когда-то его заинтересовал … бухарский халат Северцова, да так сильно всколыхнул его чувство цвета, что создал не похожий на первый еще один портрет академика. Разговоры о портрете, однако, продолжались. Наконец в январе 1935 Нестеров поехал навестить Черткова в Лефортово, где тот жил. Сергеенко к тому времени умер, да и Чертков заметно дряхлел. 28 января 1935 он пишет Лёле Праховой: «Мне предстоит, м.б., написать портрет …Черткова, толстовца, когда-то конногвардейца, сейчас 80-летнего параличного старика, достойного, так сказать, «кисти Айвазовского». Однако, не невозможно, что я по разным причинам и откажусь (портрет по обыкновению не заказной, но почитатели и сам Чертков очень его желают иметь». По поводу, что «по обыкновению не заказной» - другим портреты заказывали, того же Северцова: «Академия наук решила заказать серию портретов академиков. Мне были заказаны портреты С.А.Чаплыгина, Н.Д.Зелинского, В.И.Вернадского и А.Н. Северцова». («Автомонография» Грабаря, 1936). Дурылин описывает с подробностями, как писался портрет: «… в 1934 году Черткову исполнилось 80 лет. По желанию сотрудников Комитета по юбилейному изданию академического Собрания сочинений Л.Н.Толстого, возглавлявшегося Чертковым, с него была снята хорошая фотография.
- Он был похож на старообрядческого архиерея, - вспоминал А.П.Сергеенко, - большая голова, седая борода, истово читает книгу. Благообразное лицо. Явилась мысль: нельзя ли заказать портрет Черткова от комитета?
Сергеенко отправился к Нестерову».
Очевидно, здесь ошибка памяти Дурылина. Полное Академическое собрание сочинений в 90 томах ( теперь, в 21 веке, есть и в 100 томах) начало выходить в 1928, тогда, видимо, Сергеенко по просьбе комитета ездил к Нестерову с фотографией, прося о возможном портрете, ибо, не будем забывать, что в 1935 он уже 5 лет как умер. Однако диалог с художником передан так живо, что не приходится сомневаться: он был! Судя по беседе, Нестеров тогда ограничился эскизами:
«Я заказов не принимаю, – но тут же обронил вопрос, - А где бы это можно было устроить? Не думайте, что я согласился написать портрет. Напишу эскиз, попробую. Но, вероятно, ничего не выйдет. Если даже начну писать, то портрет будет мой».
При первом свидании Нестеров сделал эскиз карандашом. Решил, что не удалось. Но все же пригласил:
- Заезжайте как-нибудь.
Петр Алексеевич не упустил приглашения. Следующий их визит был в поселок Сокол (тогда поселок!), где Чертков пребывал у сына. Был сделан второй эскиз. Опять не понравился художнику. Сергеенко провел свой маневр, сказав, что и сам Толстой бывал не удовлетворен собою, говоря, что он не писатель. Это привело Нестерова в восторг. Значит, сомнения бывают и у гениев. Сергеенко пробовал заметить, что хотел бы видеть Черткова на портрете патриархом, а не барином. На что художник ответил неожиданной резкостью: «Не лезьте не в свое дело!». В конце концов, как и бывало, работа увлекла Нестерова и захватил сам герой. Теперь, когда перед художником сидел старец, иногда начинавший дремать во время сеанса, он уже не был тем настойчивым проповедником, да и многие идеи оправдывали себя в свете событий последних десятилетий, так, в учении о непротивлении злу, которое считали вздором, теперь становилось все более убедительным, что противление злу всегда вызывает противление другому, ответному злу, и так без конца. Убивали революционеры, в ответ следовали казни, что вызывало новое озлобление. Благо не достигается насилием. А пацифизм? После страшной Великой войны, которая вскоре приобретет всего лишь порядковый номер, разве не справедливо принять любые попытки к миру! Когда-то Толстой стоял за общину, в противоположность премьер- министру Столыпину – теперь пришли к колхозам. Нестеров смотрел на модель глазами художника, ему нравилась гордая родовитость, стать, вельможность, за которую Черткова когда-то упрекали: де, проповедует опрощение, а сам не изжил в себе барина. Теперь, когда бар истребили, особенно отрадно и увлекательно для живописца было найти настоящую породистую красоту, подлинный аристократизм, а не жалкую пародию на него, расцветшую в партийной номенклатуре. После 15 сеансов по три часа каждый Нестеров заявил:
- Кажется, кончил. Если дальше буду работать, буду только портить.
Упоминают, что серые глаза Черткова на портрете стали синими. Руки написаны точно по Толстому, который однажды заметил о «говорящих» руках человека. Чертков был весьма немолод, и иногда засыпал в своем покойном кресле. Тогда ему стали читать Толстого, на рассказе «Смерть Ивана Ильича» он расплакался, а потом попросил оставить эту его слезу на портрете, но Нестеров не согласился. Всё же они видели каждый свое: Чертков хотел быть таким, как в своем учении: благообразным, смиренным. Нестеров видел аристократизм, не убиваемый никакими реформами и теориями. За ухоженные руки Черткова он и его модель еще получили свою долю критики. Горькому не понравился не портрет, а его герой: «Не люблю я его». Близкие тоже считали, что их Владимир Григорьевич намного добрее, чем тот, кто острым взглядом взирает с полотна. Сам художник так отозвался о модели: «красивая развалина». Но Чертков и его близкие, конечно, этого никогда не прочли – это в сугубо частном письме двоюродной племяннице.
В марте 1935 в квартиру Нестерова пришел с визитом сам нарком просвещения ( до октября 1937, до расстрела) Андрей Сергеевич Бубнов с уговорами сделать выставку. Нестеров так описывает дальнейшее ( письмо М.М.Облецовой от 24 апреля 1935): «Я не любитель выставок, но в этом случае пришлось уступить с некоторыми условиями. Выставка должна быть закрытой (бесплатной), для художников и приглашенных, продолжаться должна только три дня, причем я просил бы не возбуждать никаких ходатайств о наградах и проч.Выставка открылась 2 апреля. Пригласительных билетов разослано тысячи три-четыре, но т.к.их при входе не отбирали, то перебывало народу очень много. Бубнов продлил выставку еще на три дня, и будто бы по одному пригласительному проходило в последний день до сорока человек. Седьмого уже закрытую выставку посетил Горький, с которым мы не встречались тридцать два года. По всем признакам выставка имела успех. В печати появилась статья в «Правде» и очень сочувственная в газете «Советское искусство» и во «Французской газете». Особенно осталась довольна художественная молодежь».(адресат - Маргарита Михайловна - двоюродная племянница Нестерова. Н.Т.). Что же экспонировалось на этой выставке, проходившей в Музее изобразительных искусств? Всего 16 работ, созданных за последние 10 лет. «Элегия» 1928, «Весна» 1931, «Лето» 1932, портреты Наташи Нестеровой «Девушка у пруда» 1923, Виктора Михайловича Васнецова, 1925, С.И.Тютчевой, 1927, автопортрет 1928, «Больная девушка» 1928, А.М.Щепкиной, 1928, Алексея Нестерова, 1930, двойной портрет Кориных, 1930, И.П.Павлова, 1930, Юдина за операцией, 1934, Шадра, 1934, Черткова, 1935. Статьи были написаны Дурылиным 5 апреля 1935 и им же под другим псевдонимом в «Советском искусстве» за то же 5 апреля. Случился и грипп, но к маю Нестеров уже на ногах и собирается писать новый портрет с Юдина «в которого я влюблен, и, может быть, не без взаимности, что всегда приятно» ( письмо Т.Л. Щепкиной- Куперник от 5 июня 1935). Павловы опять пригласили художника погостить, но портрет в самом разгаре и не отпускает. В Москве идет выставки Серова, на осень намечаются Репина и Грабаря. А Нестеров встречает свой 73-й день рождения, усыпанный цветами, «как г-жа Гельцер в день бенефиса».
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
