1936-37. Женские портреты
Всё чаще у Нестерова проскальзывают в разговорах жалобы на то, как он стар. Сначала это было в шутливой форме в письмах Турыгину: мол, мы с тобой два старых гриба, да и грибы-то, так себе, опенки, но теперь идут серьезные жалобы на недомогания, одолевают сомнения, сможет ли добраться, если портретируемый живет далеко, сможет ли закончить начатую работу. Себя на автопортретах он пишет безжалостно, с морщинами, в очках, с серьезным и порой недовольным видом. А ведь в жизни он таким не был. Он был человеком отнюдь не тяжелого нрава – скорее наоборот, был интересным собеседником, потому и удавались портреты: он умел во время долгих сеансов разговорить героя, часто сам рассказывал о себе, своем детстве, становлении как художника, а если герой был человек его круга, мог увлечь беседой об искусстве, Любил в портрете «останавливать мгновение»: « Стой как стоишь, так и зарисую». Старость проявлялась в том, что не брал заказов, хотя за них сразу давали большой аванс, а в конце еще более крупный расчет, но связывали строгими сроками выполнения, а Нестеров, как человек обязательный, этого боялся: «Я стар, не уложусь в сроки, да и портрет по окончании будет не мой».
Но и было кому следить за здоровьем, имею в виду не только супругу. Это - семейный доктор, Елена Павловна Разумова, которая была к тому же горячим поклонником творчества своего пациента, а потому берегла его «как драгоценный сосуд», - по выражению Дурылина, - «она в совершенстве изучила организм своего пациента, великолепно знала психологию своего больного и, как никто, умела успокаивать его мнительность, принимать те врачебные меры, которые, помогая больному, меньше всего препятствовали художнику заниматься насущным делом творчества». Разумова лечила многих знаменитостей, в числе ее пациентов были и писатели, и физик Абрам Федорович Иоффе, и пианист Генрих Густавович Нейгауз, и скульптор Мухина, и художник П.Корин. С Нестеровым она была знакома уже более 10лет, берегла его, но сейчас ей самой требовалась помощь и поддержка – арестовали ее мужа. На портрете видны боль, страх неизвестности в ее прекрасных глазах, обведенных темными кругами, а ведь художник старался сделать всё, чтобы смягчить эту боль: писал он Елену Павловну в привычной обстановке – в ее комнате, одета она в светлый наряд, украшенный ниткой бус, в руках яркая диванная подушка. Во время сеансов он рассказывал о своих былых скорбях, которые прошли, как всё проходит. Видно, это мало ее утешало, хотя лицо ее внимательно, сосредоточенно, но мыслями она не здесь. Дурылин бодро заканчивает описание портрета: «в ее душе есть еще силы пережить горе ( какого рода это горе, он благоразумно умалчивает): в лице запечатлена воля к жизни, к труду». Нет, неизбывность этого горя сквозит поверх наряда, бус, а подушку она сжимает так, как бессознательно – хотя Нестеров ее дал для оживления живописным пятном – хочется обнять того, кого нет рядом. 19 июля он поделился с А. Д. Кориным: «Я сейчас кончаю портрет с Елена Павловны, сам еще не знаю, что выйдет. Вот приедете, рассудите, быть может, помилуете, а бывает, и казните». Не казнили! «По снисходительности», как пишет сам портретист, сказали, что всем нравится, « а я, не будь дураком, не верю». Теперь портрет можно увидеть в Саратовском художественном музее имени А.Н. Радищева.
У Наташи была школьная подруга, сейчас никто бы не вспомнил, если бы не ее портрет, созданный Нестеровым в 1936. Сейчас он в Русском музее, но, как с обидой пишет племянница героини портрета, спрятан он в запасниках, давно не экспонировался и даже название потерял, став безликим «Портретом советской девушки». А сам художник назвал его без затей «Лиза Таль». В 1921 она стала одноклассницей Наташи Нестеровой в выпускном классе Алферовской гимназии, когда семья художника вернулась из Армавира. Тогда две девочки сели за одну парту и вскоре подружились. Лиза приходила в гости в дом Нестеровых, где привлекла внимание художника умными разговорами , энергией – он видел в ней олицетворение того нового, к чему стремится страна. Он даже хотел ее писать, но тогда дело ограничилось рисунком. Через много лет, когда Лиза, Елизавета Ивановна, уже стала взрослой и даже познавшей невзгоды, Нестеров опять вернулся к мысли о создании портрета. Он только оправился от тяжелого недуга – воспаления легких – и томился бездельем. Да, а вовсе не «dolce far niente»! Вот рассказ самой Лизы Таль: « …один раз Михаил Васильевич обратил внимание на чрезвычайную бледность моего лица, сравнив его с белизной мраморной «флорентийской девы», стоявшей в углу за диваном и вдруг сказал: «Вот бы сейчас ваш портрет написать. Да что об этом говорить, вы, как всегда, заняты!» Я ответила, что в настоящее вреия совершенно свободна, так как дело было во время каникул. Неожиданно и быстро этот вопрос был решен. Михаил Васильевич предупредил меня, что ждет от меня серьезного отношения, точности прихода на сеансы и пр. Тут же усадил меня на диван под «флорентийскую деву». Помимо моей позы уделил большое внимание мелочам – подушкам, цветам».
Лицо Лизы Таль в самом деле привлекает неординарной красотой. Удачно, хотя скорее продуманно, была поставлена и «флорентийская дева», повторяющая ракурс портретируемой. Процитирую воспоминания Лизы далее: « Никаких предварительных эскизов и рисунков не было. В первый же день весь портрет был сделан углем ( угольный карандаш, более мягкий для растушевки. Н.Т.). Руки разрешил держать так, как мне хочется. Не помню, сколько было сеансов, но не более 10-12. Сеансы продолжались 3- 3 с половиной часа, иногда больше, но редко. Сеансы проходили в непринужденных и часто веселых разговорах и шутках». Портрет камерный, 86 на 55. 29 октября 1936 отчитался Александру Корину: «Я плетусь в хвосте художественной жизни. Написал что-то вроде портрета, да боюсь, что заругаете, опять потом бессонная ночь, думы, чем и как на вас потрафить. Вот до чего довели бедного старика!». Не заругали, приобрел лучший музей русского искусства страны. Бывал он в свое время и на выставках.
Конечно, художник такого масштаба, как Нестеров, был вхож в лучшие артистические дома Москвы и был, в частности, знаком с выдающейся певицей, солисткой Большого театра Ксенией Георгиевной Держинской. Увы, нынче о ней мало кто знает, а она была примадонной Большого театра. Увы, если не оставить после себя Центра Оперного пения, то и будут знать вас только ценители и знатоки, а новым взяться почти неоткуда: всего одна грампластинка да несколько записей из опер, а учитывая, что Ксения Георгиевна ушла из жизни в 1951 и было ей всего 62 года. Из семьи дореволюционных интеллигентов, она получила великолепное всестороннее образование, в 1911 благодаря кузену музыковеду Александру Оссовскому она познакомилась с Рахманиновым, успела продемонстрировать ему свои вокальные данные и уже по его содействию выступить в концерте РМО в Киеве. По его совету отправилась в Петербург, где с нею согласилась заниматься знаменитая певица Елена (Эгине) Терьян- Корганова ( 1864, Тифлис -1937, Ницца), после революции преподаватель Парижской консерватории. В Большой театр тогда даже с прекрасными данными путь был закрыт, но управляющий конторой Большого театра Сергей Трофимович Обухов, аристократ (из рода Боратынских) и артист (оперный певец) дал юной Ксении хороший совет: «В Большом Вы будете на вторых-третьих ролях, а Вы пока заявите о себе в Сергиевском Народном доме». Так же в свое время, только без чужих советов, поступил Шаляпин и не проиграл! Сергиевский народный дом существовал от Общества трезвости. Инициатива была Елизаветы Федоровны, той самой, которая заложила Марфо-Мариинскую обитель, супруги Великого князя, а покровительство самого Сергея Александровича, генерал- губернатора Москвы. На его сцене ставилась русская и мировая оперная классика, там Ксения Держинская прошла за два года замечательную школу сценического мастерства. Общество занималось народным просвещением, включавшим театр с драматической и оперной труппой, библиотеку, лекторий и народной трезвостью. Прошла молодая певица хорошую школу у Матильды Маллингер, бывшей оперной примы и прекрасного вокального педагога и, наконец, в 1914 была принята в Большой театр. На этой, главной сцене страны она блистала более 30 лет. Однажды была и заграничная гастроль, в 1926 в Париж, в Гранд- опера, где в малознакомой парижанам опере Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» она спела главную партию и получила восторги зала и блестящую прессу. В эвакуации преподавала в только за 5 лет до войны открытой Ташкентской консерватории. После войны была деканом вокального факультета Московской консерватории. Ушла из жизни вследствие тяжелой болезни в возрасте 62 лет в 1951. В тот период жизни, когда создавался ее знаменитый портрет, ей было 48. Это был возраст прекрасной зрелости, еще без следов увядания. Поскольку Нестеров был вхож во многие артистические - в широком смысле – дома Москвы, он непременно должен был познакомиться и с Ксенией Георгиевной. Очевидно, что такая яркая дама, к тому же знаменитая певица – а он был истинным ценителем! – не могла не остановить его внимания как художника. Ксения Георгиевна и сама вспоминала, что замечала его внимательные, хотя вроде мимолетные взгляды в свою сторону на любых общих собраниях. А 7 июня 1937 он отправляет Держинской свое письменное восхищение: «Сумею ли выразить в письме то чудесное чувство, кое вы вызвали у меня и у всех( кто присутствовал на Дне рождения художника в его квартире. Н.Т.), вас слышавших, своим пением: «Я помню чудное мгновенье», «Форель», также арии Лизы и Тоски (романс Глинки, песня Шуберта, из оперы «Пиковая дама», из одноименной оперы Пуччини.Н.Т.). Непосредственно я был глубоко тронут этими чудными звуками, образами… Когда-то я слышал больших мастеров пения: Марчеллу Зембрих, Ван-Занд, Марию Дюран, «оперную Дузе» - Беллинчиолли и наших лучших своего времени. У вас счастливо совпадает (говорит с вами художник) такая приятная внешность, ваше милое лицо, с чудесным тембром, фразировкой, с вашим искренним «пережитым» чувством. Такое сочетание даров божьих со школой, умением дают эффект, коим вы так легко делитесь с нами и покоряете слушателей – старых и молодых, восторженных и рассудочных. Вот в чем ваша большая сила и «магия», и я ей был покорен на минувшем прекрасном вечере, коего вы были радостью и украшением, и я безмерно вам благодарен... Я ваш должник, но не неотплатный». Наконец они оба пришли к пониманию, что он хочет, а она не против, чтобы писался ее портрет. Но с нею нельзя было, как с дочкой или ее подружкой, скомандовать: «Стой как стоишь, так и зарисую», хотя и там, как помним, тоже подолгу выбирался фон. К приме ГАБТа СССР требовался другой подход и большая предварительная работа. Надо было тщательно выбрать наряд, позу, декорацию, аксессуары. Выбирали из четырех нарядов – от светлых до классического черного, но остановились на нежно – сиреневом, гармонировавшем с рано поседевшей головой певицы. Подбирались ваза, цветы. Руку однажды она непроизвольно подняла, но жест был изящен и мил, и Нестеров попросил так и оставить для портрета. Она согласилась. Неужели это 1937 год? Это прекрасное полотно как будто из другой эпохи, из другого мира… роскошный интерьер ее комнаты, тяжелая портьера, ваза с живыми цветами на столике старинной работы ( портрет писался в январе!). Самой Держинской портрет нравился, а художнику – нет. В судьи был призван сын Ксении Георгиевны, но тот замялся, застеснялся и ничего не сказал. Художнику казалось, что она выходит слишком «душкой», как он выразился, а ему нужно – артистку! При первом показе портрет всем понравился, все поздравляли художника с успехом, и он 27 марта 1937 написал Держинской: «Портрет видят многие, не бранят». Не только не бранили, а моментально закупочная комиссия Третьяковской галереи приобрела новое произведение Нестерова, хотя он, как и предыдущие работы, писался не по заказу.
Тревожные мысли одолевали Нестерова. Всё лучшее, что накопило за два столетия живописное искусство России, подвергалось переоценке – и кем? Людьми малосведущими, что не могло не заставить обратиться к главному человеку в стране, кто на то момент этим занимался: к председателю Комитета по делам искусств Керженцеву. Платон Михайлович возглавлял его с 1936 по январь 1938,когда вследствие критики Жданова был снят с этой должности. Но в апреле 1936, когда Нестеров обращается непосредственно к нему с большим личным письмом, Керженцев еще в силе. Что же волнует Нестерова? «Наш беглый разговор о делах искусства, - пишет Нестеров, - что был во время Вашего посещения, оставил ряд затронутых, но не выясненных вопросов. Мы говорили о необходимости школы ( заметим, Института имени Сурикова еще нет. Н.Т), о грамотности в живописном деле, без которой немыслим прогресс в нем.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
