Возвращение-Глава 17-18

                Глава 17


        – Алексей Николаевич! – сказал секретарь. – Вас хочет видеть Байбаков.
        – Скажи Николаю Константиновичу, чтобы заходил, – ответил Косыгин.  – Закончим с ним, и распорядись, чтобы подали машину.
        – Я задержу ненадолго, – сказал вошедший в кабинет Председателя Совета Министров СССР его заместитель и председатель Госплана. – Мы с вами уже говорили об этом на утреннем совещании.
        – Садитесь, Николай Константинович, – сказал Косыгин. – Чего от нас хотят белорусы?
        – Они развернули масштабные работы в области электроники, не предусмотренные семилетним планом. Бросили на них свои силы и средства, не включённые в программу, и просят нас о содействии. И я не могу отмахнуться. Смотрите, это письмо, подписанное Киселёвым. Они вышли на Академию Наук и ряд отраслевых институтов. Не знаю, что у них стряслось, но нам навязывают двенадцать тем, отсутствующих в перечне на текущий год. И Академия их поддерживает. Почитайте письмо Келдыша. Подключили и Министерство обороны.
        – Что, и Родион Яковлевич написал?
        – Да, вот письмо Малиновского.
        – И чего они хотят?
        – Как всегда в такие случаях, финансирования. Им нужно много валюты. Основная просьба – это приобретение оборудования, и всё нужно закупать за границей. Мало того что требуется валюта, больше половины заказанного можно купить только в США и нам его никто не продаст. Обычно такое приобретали через посредников, пользуясь возможностями Первого управления КГБ, но это были единичные закупки, а здесь...
        – Я вижу, что мы не решим это за пять минут, – сказал Косыгин. – Вряд ли руководство Белоруссии занялось чем-то зряшным. Видимо, вопрос важный и не требует отлагательств, иначе его включили бы в следующую пятилетку. Келдыш не восторженный мальчишка и, если пишет такие письма, значит, уверен в написанном. Я должен уехать, а вы передайте в секретариат, чтобы завтра к девяти утра подготовили совещание по этому вопросу. Заодно рассмотрим ещё кое-что. Пусть вызовут из министров Малиновского и Гарбузова, да и Семичастному нужно поприсутствовать, если есть вопросы по его комитету. Пригласите Лебедева и позвоните Келдышу. Раз Мстислав Всеволодович в таком восторге, пусть он нам популярно всё расскажет, чтобы мы смогли разделить его радость. Если дело действительно стоящее, посмотрим, без чего можно обойтись. В Министерстве финансов есть резервы, это Василий Фёдорович вечно прибедняется, а запасец в кармане имеет. Всё, Николай Константинович, мне пора ехать.

*******

        – Как дед, Митя? – спросила мужа Арина. – По-прежнему бузит?
        – Да ну его! – ответил младший лейтенант милиции Дмитрий Казинец. – На него вся деревня молится, а он полдня матерится и кричит, что всё бросит на... Подумаешь, заставляют учить карту мира! А то, что через месяц у всех будет электричество, не в счёт? До зимы должны закончить дорогу, а в следующем году протянут газ. Кому ещё в районе так подфартило? А весной наедет куча врачей. Сколько там изучать деда, а в селе им придётся сидеть. От безделья не только людей, собак вылечат. А ещё был разговор о клубе, но это уже после всего остального. Главное, чтобы Масея не хватил Кондратий, а он, старый чёрт, не думает о людях и себя не бережёт. Доругается до домовины.
        – Мне Гелька сказала, что у деревни солдаты ставят палатки.
        – Деревню будут охранять. Нам дадут пропуска, а с пришлыми будет особый разбор. А через пару дней приедут строители. Пока сухо и тепло, хотят заложить фундаменты, а строить начнут, когда подведут дорогу. Ладно, я сейчас пообедаю и побегу, а ты отнеси деду свежей сметаны, может, хоть на время угомонится.

*******

        – Красавчик! – сказала Таня, когда я перед школой рассматривал себя в зеркало. – Вы с Сергеем, как два брата-близнеца, только у него фонарь под левым глазом, а ты подставил правый.
        – Смейся, смейся, – отозвался я. – Мне недельку посидеть бы дома... Ладно, от славы пока никто не умирал.
        – Хорошая слава! – проворчала мама, которая до сих пор не успокоилась. – Ты мог остаться без глаза.
        – Ну вы и красавчики! – повторила Люся слова сестры, когда мы встретились на их лестничной площадке. – Шуму будет...
        Когда мы последними пришли в класс, шума не было, наступила гробовая тишина. Потом шумели, пока не пришла классная. У нас была кабинетная система, поэтому в своём классе проводили только несколько уроков, и русский, который вела Ольга, был одним из них.
        – Красавчики! – услышал я третий раз за утро уже от неё. – Где же вы умудрились обзавестись такими украшениями?
        – Не в школе, – ответил я. – Это наработано в свободное от занятий время. Бытовая травма.
        – А вы такую травму никому не поставили?
        – Что мы совсем без рук? – сказал Сергей. – Их было три здоровых лба, но поле боя осталось за нами. И милиция нас оправдала.
        – Ладно, начинаем урок, – сказала Ольга. – На эту тему вы поговорите на перемене.
        Разговоры начались, едва прозвенел звонок.
        – Ну вы даёте! – сказал  Валерка Свечин. – Кто же это был, что вас так разукрасили?
        – Да так, хулиганьё, – ответил я, бросив взгляд на Светку, которая сидела, уткнувшись в учебник. – Их было много, а мы с Сергеем не бегаем от опасностей, особенно когда идём с девушкой.
        – Так Люся была с вами? – спросила Нина, с которой я сидел за одной партой.
        Девчонки оживились и обступили мою подругу, выпытывая у неё подробности баталии. Она рассказала, не упоминая о том, кто был инициатором инцидента.
        – Так вы действительно были в милиции? – спросила староста.
        – Кто-то увидел из окон, что на нас напали, и позвонил, – объяснила Люся. – Но там быстро разобрались и отвезли нас домой.
        Этот разговор имел продолжение у директора, куда нас вызвали на большой перемене.
        – Как это понимать? – спросила Анна Гавриловна, сверкнув очками. – Как вы могли прийти в школу в таком виде?
        Я разозлился.
        – Вы даёте нам с Сергеем больничный для залечивания нанесённых хулиганами ран? – с облегчением сказал я. – Как это мило с вашей стороны!
        – Не ёрничай! – повысила она голос. – Нужно ещё разобраться, кто хулиганил!
        – А вы здесь для чего? – делано удивился я. – Разбирайтесь сколько угодно. Вот номер телефона капитана милиции Синявина. Он разбирался в той драке, в которой мы пострадали. А нам идти по домам или всё-таки на урок?
        – Я разберусь, – пообещала она. – А вы идите заниматься и меньше болтайтесь в таком виде по школе.
        – Зря ты с ней связался, – сказал мне Сергей, когда мы шли в кабинет математики.
        – Если она стерва, то зря, – отозвался я, – а если просто помешана на дисциплине, то может быть польза. В любом случае я не собираюсь перед ней расстилаться. А ведь нас с тобой заложила Сычевская. Уверен, что учителя ничего не передавали. Сейчас проверим.
        Мы вошли в кабинет и пошли на свои места.
        – Ну что, Анечка, отчиталась? – спросил я старосту.
        – Я только выполнила свой долг! – гордо сказала она.
        – Бывают же дуры, – сказал я, усаживаясь за парту. – И нечего сверкать на меня очками. Так поступить могла либо дура, либо дрянь. Выбирай сама, что больше нравится.
        На перемене я подошёл к Светке.
        – Как брат? – тихо спросил я.
        – Лучше, – так же тихо ответила она. – Обещали через два дня выписать. Спасибо, что промолчал.
        Хоть мы и без совета директора старались лишний раз не выходить в коридор, но к концу занятий вся школа знала о наших подвигах. Хорошо, что сегодня пятница. Отучимся ещё день, а за выходной от синяка мало что останется.
        Сентябрь подошёл к концу. Я уже написал треть книги и в этот раз писал на отдельных листах, ежедневно отдавая их читать друзьям.
        – Здорово! – каждый раз хвалила Люся. – Не зря взялся писать. Я читала все книги с твоей полки, но космос не очень нравится, то ли дело приключения в «Волкодаве»!
        За весь месяц меня ни разу не вызвали на консультации. Сентябрь был беден событиями, разве что Индия и Пакистан опять схлестнулись между собой, но вряд ли это интересовало команду Машерова.
        Мои родители сдружились с Черзаровыми и часто ходили друг к другу в гости. Одна из квартир на время лишалась взрослых, и это давало возможность без помех шлифовать исполнение наших песен. Песню «Ты говоришь мне о любви» теперь пела Люся и, по-моему, не хуже Бродской. Я по-прежнему не был уверен в том, стоит ли нам светиться с песнями о любви, но мы подготовили их к выступлению.
        Октябрь мало отличался от сентября. Петь прекратили. Уже разученное приелось, а учить новое было рано. В написании книги я дошёл до засады при переправе через Сивур, то есть написал уже половину. В школе всё шло скучно и однообразно. Класс стал своим, но мы не дружили ни с кем из ребят, кроме Сергея. Выбрали время, когда родителей Иры не было дома, и дважды ездили к ней в гости. Сергей всё-таки показал нам свои рисунки, и я понял, почему он не хотел делать этого раньше. На полусотне листов бумаги карандашом была нарисована Ирина: весёлая, грустная, задумчивая и даже злая, но всегда узнаваемая.
        – Тебе нужно учиться на художника! – сказал я. – Нарисовано мастерски.
        – Мне хочется рисовать только её, и я не умею и не хочу возиться с красками, – ответил он. – Хочу поступить в Минскую высшую школу милиции и работать в уголовном розыске, как отец.
        С его отцом я встречался довольно часто, но о делах не говорили.
        Ноябрь начался со снега. Два раза он выпадал и таял. Было холодно, ветрено и сыро. Десятое ноября выпало на среду. Начало праздничного концерта, посвящённого дню советской милиции, было назначено на шесть вечера. Большинство передач по телевидению шло в записи, и этот концерт не стал исключением. Телевизионщики присутствовали, но только снимали всё подряд. Что оставить для показа, решали уже потом и не они. Хорошо, что мы начали готовиться к выступлению за три дня.
        – Я не могу надеть туфли! – со слезами на глазах сказала пришедшая ко мне Люся. – В июле были нормальными...
        – Не реви! – сказал я. – Денег навалом, друзья тоже есть, так что мы решим этот вопрос.
        Тут же позвонил Сергею, узнал, что его отец дома, и спустился к ним в квартиру.
        – Пётр Сергеевич, – поздоровавшись, обратился я к нему, – у меня проблема, а кое-кто обещал помощь. Свяжитесь, пожалуйста, с Васильевым. Нам через три дня выступать на вашем концерте, а Люся выросла из туфель. Деньги есть, но зимой трудно быстро купить что-то хорошее из летней обуви. И хотелось бы, чтобы туфли были на каблуках сантиметра три-четыре. Поможете?
        – С этим я помогу сам, – пообещал он, – тем более за твои деньги. Сегодня выходной, а завтра свожу вас куда надо, сами выберете.
        Он выполнил обещание, и туфли купили, причём импортные.
        – Никогда не ходила на таких каблуках, – сказала Люся, когда ехали обратно. – В них сантиметров пять, у мамы и то меньше.
        – Ерунда, – подбодрил я подругу. – Вечером потренируешься и выйдешь павой. Они добавят роста и стройности. Знала бы ты, на каких каблуках ходили в моё время. Не понимаю, как можно долго ходить буквально на цыпочках. Очень красиво, но при частом использовании гробит здоровье, поэтому умные надевали только в таких случаях, как наш.
        На концерт нас отвезли в машине. В нём было два отделения. Мы должны были выступать во втором чуть ли ни самыми последними. В зале не было свободных мест, поэтому мы только слушали концерт, сидя в подсобном помещении за сценой. Нам дали два стула, которые поставили так, чтобы не мешать другим артистам. Слышно было плохо, потому что в комнату набилось много людей и почти все болтали. Слава богу, что они не курили, а то мы оттуда сбежали бы. Время тянулось медленно, артисты уходили и уже не возвращались. Никого из знаменитостей не видели, наверное, они ожидали выступления в других комнатах. Наконец пришли за нами.
        – Быстро, ребята, – поторопил один из ведущих. – Сейчас закончится танец и будет ваш номер.
        Мы зашли за кулисы и пару минут слушали музыку и топот каблуков по сцене. Танцевали что-то из украинских народных танцев.
        – Перестань дрожать! – сказал я Люсе. – Надо будет заняться с тобой медитацией. Чего ты боишься? Мы так отработали все песни, что не напортачим при всём желании.
        Танец закончился, и объявили нашу песню. Я взял Люсю за руку, и мы вышли на сцену. После положенного поклона она села за рояль, а я взял из рук ведущего гитару. В зале три четверти собравшихся были работниками милиции, поэтому за песню о своей службе они отблагодарили нас овациями. Видя, что аплодирующие не унимаются, я кивнул Люсе, и она опять села за рояль. Ведущий не вмешивался, наверное, думал, что мы повторим свой номер.
        – Мы рады присутствовать на вашем празднике и выразить любовь и уважение, которые испытываем к людям в милицейских погонах, – сказал я публике. – Недавно я написал две новые песни, которые мы нигде не пели. Нам хочется подарить их вам. Песни не для нашего возраста, но я надеюсь, что вы это простите. Первую будет петь Людмила, и называется она «Ты говоришь мне о любви».
        Она замечательно спела и сыграла, а я стоял и слушал вместе со всеми. Аплодировали моей подруге, не жалея ладоней. Видя, что это будет продолжаться долго, я с гитарой подошёл к микрофону и постучал по нему пальцем. Шум стих.
        – А сейчас я спою под гитару песню «Всё для тебя», – объявил я. – В моей судьбе есть только ты, одна любовь и боль моя...
        Мне аплодировали не меньше Люси, мы так и ушли со сцены, не дождавшись конца оваций.
        – Здорово вы выступили, – сказал отвозивший нас сотрудник. – Дома не ругают за такие песни?
        – Дома пока не знают, – ответил я. – Но домашних мы как-нибудь переживём. Вот после того как концерт покажут в записи, придётся пережить разговор с нашим директором, а она женщина строгих правил. Одна надежда на то, что эти номера вырежут из записи.
        – Это вряд ли, – сказал он, – так что готовься к разговору с директором. Никто не станет вырезать одни из лучших номеров. Ты прав: песни не для вашего возраста, но они замечательные.
        Он довёз нас до подъезда и уехал.
        – Пошли скорее домой, холодно! – сказала Люся.
        – Давай руку, торопыга, – сказал я. – Загремишь сейчас в этих туфлях. Надо было обуть сапожки, а туфли взять в сумке. Пока ничего не говори своим. Спели, похлопали, и всё. Иван Алексеевич воспримет спокойно, а от мамы наслушаешься.
        – Маму я не боюсь, – ответила подруга, – вот в школе будет разговоров... Ладно, целуй, и я побежала.
        Концерт показали на следующий вечер.
        – Вы совсем сбрендили со своей любовью! – высказалась сестра. – А Люська сошла с ума: вышла на сцену на каблуках! Твоя работа?
        – А что тебе не понравилось? – спросил я. – Сразу прибавила пару лет, да и красивей.
        – Не знаешь нашего директора? – ответила она. – Анна Гавриловна припомнит вам и эти песни, и каблуки.
        – Песни замечательные, – сказала мама, – но как вы на такое решились?
        – Концерт показывали в записи, – сказал отец. – Раз сочли возможным показать, значит, не нашли ничего порочащего, иначе вырезали бы эти номера. Но лучше на будущее петь что-нибудь вроде «Качелей».
        На этом и закончилось обсуждение нашего выступления. Когда я на следующее утро сбежал с портфелем на второй этаж, на лестничной площадке уже ждали друзья, к которым присоединилась Ольга.
        – А почему с нами это чудо? – спросил я. – Ты же всё время ходишь в школу со своей Ниной.
        – Её подружка заболела, – объяснила Люся. – Как твои отреагировали на показ?
        – Пошли, а то уже много времени, – сказал я, беря у Ольги портфель. – По пути поговорим. Разговоров было мало, только Таня прошлась по твоим каблукам.
        – Мама тоже прошлась, даже мерила мои каблуки со своими. Мои оказались длиннее. Я успокоила её тем, что ты купил их только для выступлений.
        – Ты покупаешь ей обувь? – удивился Сергей.
        – Они скоро поженятся, – вмешалась Ольга, – а так больше денег останется для меня.
        – Быстрее перебирай ногами, болтушка, – сказал я. – Уже и портфель взял, а идешь еле-еле. Скоро звонок, а мы ещё не прошли сквер. Поднажали все!
        Мы вбежали в вестибюль, быстро переобулись и повесили в гардеробе верхнюю одежду.
        – Чеши, – сказал я Ольге, вручая портфель. – Сейчас будет звонок.
        Он прозвенел, когда мы поднимались по лестнице. Хорошо, что до кабинета физики было рукой подать. Когда мы вошли, на мгновение все замерли, а потом подняли такой шум, что его, наверное, было слышно даже в директорской.
        – Хватит лупить! – сказал я Валерке, когда он от избытка чувств второй раз огрел меня по плечу. – И вообще, угомонитесь. Слышите? По-моему, это Лариса.
        Мои слова дружно проигнорировали, поэтому, когда учительница физики открыла дверь, она увидела бардак. Её саму заметили не сразу.
        – Быстро расселись по своим местам! – скомандовала Лариса Дмитриевна. – Я вас понимаю, но сейчас у нас урок. Обсуждать наших артистов будете на перемене.
        Можно было посочувствовать учителям, которые вели сегодня уроки в нашем классе. Им постоянно приходилось одёргивать самых несдержанных и делать замечания всем остальным. На переменах, когда не меняли класс, нас обступали ребята и начинались бесконечные расспросы, а когда шли в другой кабинет, было ещё хуже: концерт смотрели почти все. А вот с директором я ошибся. Она нас так и не вызвала. Умная женщина, зря я катил на неё бочку.
        – Часть твоей славы досталась и мне, – сказала за ужином Таня. – Все как с ума посходили. Как твой брат пишет песни? – передразнила она кого-то. – Пришлось показывать.
        – Когда я закатывал глаза? – возмутился я. – Небось, и о Люсе спрашивали?
        – А ты как думал? Ходите в обнимку, поёте такие песни и хотите, чтобы ни у кого не возникли вопросы?
        – И что ты на них отвечаешь?
        – Ничего не отвечаю, отсылаю к вам. Идите, говорю, и спрашивайте у них сами.
        – К директору не вызывали? – спросила мама.
        – Нет. В коридоре разминулись, но она ничего не сказала.
        Этим же вечером мне позвонил Самохин.
        – Здравствуй, – сказал Николай. – Хочу сообщить, что москвичи взяли себе записи вашего выступления, так что, может быть, их покажут и по центральному телевидению. Ты пишешь что-нибудь новое?
        – Пока нет, – ответил я.
        – Не хочешь написать новогоднюю песню? Выступили бы у нас на новогоднем концерте.
        – Не уверен, что успею. Я думал, что такие концерты снимают заранее.
        – Правильно думал, но в этом году припозднились, и кое-кто из исполнителей, на которых рассчитывали, не сможет приехать.
        – И когда нужна песня?
        – Комиссия будет утверждать план концерта в конце месяца. Успеешь?
        – Очень мало времени, поэтому не могу ничего обещать. Если получится, позвоню.

*******

        – Здравствуй! – поздоровался Юркович. – Как слетал в Москву?
        – Здравствуй, Илья, – сказал Машеров. – Хуже, чем хотелось, но лучше, чем могло быть. Средства выделили, но валюты дали процентов восемьдесят от того, что мы запросили. Остальное перенесли на конец следующего года. И большие сложности в приобретении оборудования. Семичастный сказал, что они постараются, но ничего не обещал. У комитета есть чистые счета, но трудно найти посредников, которым можно доверять. Там только такое оборудование, которое делается малыми сериями под заказ, и не заключают контрактов абы с кем. При наличии денег всё сделают, только может потребоваться много времени. А как дела у тебя?
        – Заканчиваю с набором людей. В Киеве, в окружении Шелеста, есть подходящие кандидаты и кое-кто и в Москве, в аппарате Совмина. Ты не думал поговорить с Мазуровым? Его поддержка многое упростила бы.
        – Слишком большой риск, – покачал головой Машеров. – У меня неплохие отношения с Кириллом, но не дружба. Пока будем действовать своими силами. Нет у нас необходимости в спешке. Деда готовят?
        – Уже подготовили. Масей вымотал мне все нервы с этой учёбой! Как, говорю ему, будешь предсказывать переворот в Гане, если понятия не имеешь, что это за страна и где находится?
        – И что он?
        – Я же говорю, потрепал нервы, но выучил. Фундаменты под научный центр и общежитие уже готовы и завозятся стройматериалы. Для рабочих поставили теплушки, так что до сильных морозов будут работать. Оборудование строителям завезли, село электрифицируют, а дорогу вот-вот закончат. Въезды в село контролируются комитетом, а с периметром будем работать весной. Подвод газа им запланировали на следующую осень.
        – Кто знает из научной группы?
        – Только руководитель, остальные будут изучать наш феномен без дураков.
        – До съезда четыре месяца, – сказал Машеров. – Вряд ли до землетрясения стоит ожидать гостей, но лучше быть готовыми раньше. Продолжайте заниматься Казинцом и всем объектом. Ликвидаторы готовы?
        – Их подготовил в первую очередь. Эти парни отделены от остальной группы. Что бы ни случилось, их с нами не свяжут.
        – Чистку нужно растянуть на как можно больший срок, и сделать её максимально незаметной. Партийное руководство среднего звена никто не охраняет, и этим нужно воспользоваться. Главное – не вызвать подозрений.
        – Там настоящие профессионалы, – заверил Юркович. – Отбирали только лучших. По большинству можно не спешить, срочных только пять человек.
        – А как наш молодой человек?
        – Поёт песни и пишет книги. Скоро придёт с просьбой, чтобы его женили.
        – Не удержался, значит, – улыбнулся Машеров. – А что с женитьбой?
        – У него с этой девчонкой любовь с поцелуями и объятиями. До конца они, по-моему, не дошли, но это только вопрос времени. В остальном у него всё нормально. В деньгах из-за писательства не нуждается, от наших отказался. Недавно за драку побывал в милиции.
        – Что за драка? – заинтересовался Машеров.
        – Отверг первую красавицу класса, а она нажаловалась брату. Тот встретил Геннадия по дороге из школы и решил в воспитательных целях повозить носом по асфальту. Ему уже восемнадцать, столько же и двум приятелям, которых он захватил для компании. Наш кадр шёл не один, а со своей девчонкой и другом – сыном следователя УГРО. В результате баталии главного зачинщика отвезли в больницу, а четверо остальных с мелкими телесными повреждениями доставлены в ближайшее отделение милиции. Там быстро разобрались и отвезли нашу компанию домой. В общем-то, ерунда, поэтому мы ни во что не вмешивались. А пять дней назад он отблагодарил всю милицию. Спел со своей подругой на нашем концерте несколько песен. Народ отбил руки, аплодируя, а моя жена даже прослезилась.
        – Это не ерунда, – нахмурился Машеров. – Хорошо, что он может за себя постоять, но никто не застрахован от случайностей. А если он в следующий раз нарвётся на кого посерьёзней? Выяснения отношений на кулаках нужно запретить. Выдайте ему что-нибудь вроде «Коровина» и при необходимости проведите обучение.
        – Сделаем, – сказал Юркович. – Только «Коровин» для мальчишки тяжеловат и не получится скрытое ношение. Дадим карманный «Браунинг», у нас они остались чёрт-те с каких времён.


                Глава 18


        – Да знаю я, как из него стрелять! – сказал я Семёну. – Не служил, но перед получением звания на сборах достаточно подморозил задницу. Да и потом были сборы. Стрелял и из Калашникова, и из пистолета Макарова. Без инструкции ваш браунинг быстро не разберу, но отстреляться смогу.
        – Держи, грамотей, – отдал мне пистолет Семён. – Посмотрим, попадешь ли ты в мишень.
        – За это не беспокойся, – заверил я, изготавливая оружие к стрельбе. – Пока не село зрение, стрелял неплохо.
        Я навёл пистолет на мишень и выстрелил шесть раз подряд. Хлопки были негромкие, а отдача почти не чувствовалась. Даже для меня пистолет был небольшой, хоть по весу не пушинка.
        – Две девятки, две восьмёрки, семерка и шестерка, – подвёл итог Семён, посмотрев в оптику. – Однако!
        – Из него трудно стрелять лучше, – сказал я, возвращая пистолет. – Это, скорее, психическое оружие.
        – А тебе для того и дают, чтобы мог припугнуть, – сказал он. – Стрелять на поражение только в случае угрозы жизни. Сейчас покажу сборку-разборку и как за ним ухаживать. Потом получишь пистолет и боеприпасы и распишешься в куче бумажек. Учти, что ствол у тебя нелегально. Бумага на него будет, но это для тех, кто не знает, что у тебя не может быть таких бумаг. Поэтому постарайся им не светить. Если попадёшься кому не надо, мы тебя отмажем, но кое у кого могут быть неприятности. В школу не носи, в остальное время пусть будет при тебе. И постарайся не выяснять отношения кулаками. Если будут наезжать, звони нам. Понял?
        Шёл третий день новогодних каникул, мы собирались на каток, а тут этот вызов и куча подписок.
        Во второй половине ноября произошли два события. Первое можно было назвать приятным. Нас приняли в комсомол и я избавился от галстука. Вот второе огорчило, потому что нам отказали в выступлении. Виноват был я. Надо было подготовить для Люси что-нибудь вроде «Снежинки» из «Чародеев», а я взял «Годы бешено несутся».
        – Изумительная песня, – сказал после прослушивания председатель комиссии, – и спели вы замечательно, но я не выпущу вас с ней на сцену. Жаль, что уже поздно, а то можно было бы дать её в работу взрослым исполнителям. Она вам не по возрасту, люди будут смеяться.
        С последним утверждением я не согласился, но спорить было бесполезно, поэтому мы попрощались и ушли.
        – Не расстраивайся, – подбодрил я Люсю. – Мы её ещё споём. Надо будет разучить несколько новых песен, чтобы спеть при случае.
        Двадцать девятого на классном часе проставили оценки, и мы на одиннадцать дней стали свободными людьми. А теперь на мою свободу покушались из-за куска металла, от ношения которого я не видел большой пользы. Но я понимал Машерова: мало ли на кого может нарваться подросток в большом городе, а так хоть какая-то гарантия.
        Каникулы пролетели как один день. Мы почти ежедневно ездили на каток, дважды вместе с Ирой. Погода стояла замечательная: лёгкий мороз при почти полном отсутствии ветра и через день-два шёл снег, присыпавший грязь большого города. Мы каждый вечер гуляли, и мне приходилось таскать в кармане куртки пистолет.
        Мама увидела его, когда я, придя домой после получения оружия, бросил кобуру на кровать и стал доставать из кармана пачки патронов. Она страшно перепугалась, мигом забыв о моём настоящем возрасте.
        – Успокойся, – сказал я. – Мне не нужна эта железка, но придётся носить. Вот на него документы, так что всё законно.
        – Они сошли с ума! – заявила она. – Давать ребёнку боевое оружие!
        – Это не боевое оружие, а карманный пистолет для самообороны. Из него даже застрелиться не так легко, а у меня есть офицерское звание, да и здесь прошёл инструктаж. И не нужно шуметь, Тане не обязательно об этом знать.
        Пришедший с работы отец отнёсся к новости спокойно, посмотрел пистолет и вернул его мне, справившись, стрелял я из него или нет.
        – Конечно, – ответил я. – Кто бы мне его дал без тренировки? Из шести выстрелов выбил сорок восемь очков. Но ствол несерьёзный, из него стрелять только в упор.
        – Всё нормально, Галя, – успокоил он маму. – Раз выдали, значит, так нужно.
        Во вторник, одиннадцатого, я пошёл в школу как на каторгу.
        – Закончилась наша свобода! – сказал Сергей, у которого было такое же настроение.
        – Мне с вами поплакать? – рассердилась Люся. – Сколько осталось учиться? Капельку зимы и весна. И нам с вами уже по пятнадцать лет!
        Первый день занятий прошёл неожиданно быстро. Секции сегодня не было, поэтому я с Люсей пошёл домой, а Сергей побежал в гастроном за продуктами.
        – Через несколько дней мир будет на грани ядерной войны, – сказал я подруге. – Семнадцатого американский Б52 столкнётся в воздухе с заправщиком, и на Испанию рухнут четыре термоядерные бомбы. Две из них разрушатся и не взорвутся только чудом. Детонаторы сработают только частично. А каждая бомба по полторы мегатонны.
        – А почему война? – вздрогнула она. – Мы-то тут при чём?
        – А кто стал бы разбираться, если бы произошёл взрыв? – пожал я плечами. – Сработала бы система оповещения, и всё. У американцев ещё будут такие происшествия с атомным оружием.
        – А у нас?
        – Может, были и у нас. Не принято у нас писать о неудачах и катастрофах. Самолёты не падали и не тонули корабли. Кое о чём узнали после развала Союза, но я не читал о таких катастрофах. Смотри, снег выпал только вчера, и уже видна грязь. А в городке лежит по две недели белый-белый.
        – Ты бы ещё сравнил город с лесом, – сказала Люся. – Что-то получили, что-то потеряли. Здесь всё равно интересней жить.

*******

        – Илья, ты определился? – спросил Машеров.
        – Я за его ликвидацию, – жёстко сказал Юркович. – И лучше это сделать сейчас, пока он в Молдавии. Когда переедет в Москву, всё сразу усложнится.
        – Когда Брежнев перетянет его в Москву?
        – Мы спрашивали, но Геннадий не знает. Сказал, что министром он станет в сентябре этого года, так что времени осталось не так уж много.
        – Щелокова будем убирать, я спрашивал о другом. В том, чтобы у власти остался Тикунов, заинтересованы многие. Прекрасного министра и профессионала фактически уничтожат, чтобы освободить место дружку Брежнева. Это одна из пяти ключевых фигур, если не считать военных. Может, подождём съезда, а потом подбросим материалы Семичастному? Его ведь тоже должны убрать из Комитета через год с небольшим. Если не вычистить сейчас все фигуры по списку и дать Брежневу укрепиться, через несколько лет повсюду будут его люди. Семичастному не поможет и ликвидация Андропова.
        – Вы знаете моё мнение. Я за то, чтобы действовать своими силами и никому не давать информацию по кадрам. Зарубежной и научно-технической можно делиться сколько угодно, всё остальное только наше. Сейчас у Брежнева нет большинства в Политбюро, на этом и нужно играть, если вы не хотите убрать главную фигуру.
        – Слишком многих придётся убирать, – возразил Машеров. – Мы с тобой не боги, как бы нас самих не убрали. Пока ясен расклад и то, к чему всё идёт, а убери центральную фигуру – и всё изменится. Ты уверен в том, что вместо него выберут достойного человека и не станет ещё хуже? С Брежневым ясно, на чём играть. Уберём его дружков и подставим в нужный момент плечо, чтобы он не бросился за поддержкой к генералам. Весь список – это его друзья, которых не так уж и много, тем более таких, кого можно протолкнуть наверх. Абы кого на такие посты не поставишь. Придётся искать поддержку в Москве, не раскрывая при этом наших планов. А людей в Молдавию посылай. И надо искать подходы к Павлову. Материалы по его охране я отдал Васильеву, потом посмотришь. Что у нас по объекту?
        – Центр построили, сейчас заканчивают общежитие. Коммуникации подключили, а отделочные работы сделаем зимой, поэтому к весне можно отправлять специалистов.
        – Отлично, так и сделаем. С Петровым будет легче разговаривать: всё-таки охрана режимного объекта, а не села, и в Москве это сыграет свою роль. Вы дали нашему мальчику ствол?
        – Мальчик, – усмехнулся Юркович. – У него было воинское звание старшего лейтенанта, а из нашей хлопушки отстрелялся так, что ребята были удивлены. Предлагаю в дальнейшем в личных разговорах и в документах, если они будут, называть его лейтенантом.
        – А как его успехи в секции?
        – Плохо, – поморщился полковник. – Васильев разговаривал с тренером. Развит прекрасно, всё запоминает и может применять. В той жизни занимался чем-то вроде каратэ. Пока есть время подумать, может применить то, чему его учат, а если думать некогда, начинает драться по-старому: быстро и жёстко. Он чуть не искалечил того парня, который хотел его проучить.
        – Пусть занимается дальше. Нам важна его безопасность, всё остальное – второстепенно.

*******

        – Начало марта, а так метёт! – сказала Люся, глядя в окно моей комнаты, за которым бесновалась пурга.
        – Люблю смотреть в окно на метель, – отозвался я. – Есть в этом что-то завораживающее.
        – Романтик! – Она взлохматила мои волосы. – Я тоже люблю на такое смотреть, вот на улице не погуляешь.
        Подруга села мне на колени и прижалась к груди, вызвав волну нежности и желание.
        – Люся, слезай, не надо.
        – Мне уже пятнадцать лет!
        – Пятнадцать тебе будет через месяц. Встань, я не железный.
        – Иногда мне кажется, что ты из железа.
        – Хочешь, чтобы мы пошли до конца?
        – Давно этого хочу, – вздохнула она, – только пока боюсь. Но до восемнадцати точно не буду ждать.
        – Там будет видно, – сказал я, обняв её за плечи.
        Сам чувствовал, что долго мы не продержимся.
        – Пойдём посмотрим новости, – предложил я.
        – Зачем? Ты и так всё знаешь, а я уже слушала. Наши атомные подводные лодки совершили без всплытия кругосветное путешествие, а больше нет ничего интересного. Когда я слушала, пожалела моряков. Участвовали в кругосветном путешествии и ничего не увидели.
        – Гена, тебя к телефону! – крикнула мама.
        Звонил Сергей.
        – Можешь зайти? У отца к тебе дело.
        – Сейчас подбегу, – ответил я.
        Начиная с января, ко мне стали регулярно обращаться за консультациями. Интересовало многое, но ответить мог в лучшем случае только на половину вопросов.
        – Если я чего-то не видел и не читал, откуда мне об этом знать? – говорил я отцу Сергея. – Очень много выкладывали в Сеть, но не всё, а потом интерес к тому времени начал угасать. У всех хватало своих забот.
        Сегодня мне удалось ответить на два вопроса из трёх.
        – Чем занят? – спросил я Сергея, когда довольный Пётр Сергеевич ушёл в свою комнату с исписанным мной листом бумаги.
        – Уроки сделал, теперь сижу и смотрю в окно. Возьми последние листы. Когда допишешь книгу?
        – Думаю управиться за неделю. Ладно, побежал к себе. Мы тоже смотрим на снег.
        – Закончили? – спросила подруга, когда я вернулся. – Чем занят Сергей?
        – Тем же, чем и мы: смотрит на снег и балдеет. Мою писанину дочитал, а больше читать нечего, и по телевизору нет ничего интересного.
        – Давай выучим ещё одну песню? Что ты знаешь о зиме, кроме «Снежинки»?
        – Мне не нравится, как мы исполняем «Снежинку», – сказал я. – Поёшь ты прекрасно и с каждой песней всё лучше, а вот музыка... Не хватает пианино с гитарой, не так она звучит! Песни я знаю, но не всё можно нормально исполнить. Можно разучить «Три белых коня», но там должна звучать труба... Слушай, у меня появилась мысль. В Минске много небольших музыкальных коллективов. Можно договориться с одним из них через мою крышу. Они сами сделают аранжировку для своих инструментов. Разучим с десяток песен и запишем у Самохина.
        – А никого не удивит, что ты столько сочинил?
        – Все молчат, а мы исполнили уже шесть песен и седьмую спели для комиссии. А пока всё подготовим, пройдут ещё несколько месяцев. Люсь, ты кем хочешь стать? Не певицей?
        – Пока не знаю, но мне нравится петь. Дыхательные упражнения и мантры делаю регулярно, и заметила, как усилился голос.
        Я тоже заметил. У неё и раньше был красивый голос, но слабый. Сейчас был не голос, а голосище!
        – И твой голос продолжает меняться, – сказала она. – Когда пел в городке, все были в восторге от самих песен, а не от твоего исполнения, а сейчас поменялся тембр. Ещё не Магомаев и даже не Трошин, но твоё пение уже приятно слушать. А что ты имел в виду, когда говорил о крыше?
        – Почитай детективы. Возьми у моей мамы, у неё их целая полка. Крыша – это покровители. Завтра попрошу передать мою просьбу. Будем лепить из тебя народную певицу, а репертуар обеспечу на сто лет вперёд.
        К утру пурга прекратилась, и дворники спешили очистить от снега тротуары, пока народ сидит по домам. К нашему выходу в школу дорожки выскребли почти до асфальта.
        – Красота! – говорил я друзьям. – В городке я сейчас пёрся бы через сугробы и набрал снега в ботинки.
        – Зато у нас зимой на физкультуре ездили в лес, – сказала Люся. – Помнишь?
        Как я мог не помнить? В школе было много лыж, и наш учитель физкультуры часто вместо урока загонял нас в лес. Это было классно, особенно если не нужно прокладывать лыжню. В конце урока девчонок забрасывали снежками и ехали в школу сдавать лыжи и забирать портфели.
        – Да, здесь так не покатаешься, – ответил я, – зато у нас был хуже каток.
        – Что толку говорить о том, что было, – недовольно сказал Сергей. – Было и сплыло. Идите быстрее, а то мы с вами вечно прибегаем к звонку.
        Во втором полугодии мы окончательно стали в классе своими, а я на большинстве уроков мысленно шлифовал текст книги и не сильно тяготился учёбой. Легко было говорить Семёну, что я маюсь дурью. Не мог я целые дни оставаться без Люси. Даже сидя на разных партах, я чувствовал её присутствие. В самом начале мы хотели сесть за одну, но девчонки отказались пересаживаться.
        – Ген, дай посмотреть тетрадь по алгебре! – подкатил ко мне Витька Дроздов.
        – Списывать не дам, ты же знаешь, – ответил я. – Могу объяснить решение. Не хочешь? Тогда иди лесом.
        – Говорят, что ты знаешь много анекдотов, – подошёл Олег Вешняков.
        – Кто это говорит?! – едва не подскочил я.
        В этой школе я не рассказал ни одного анекдота и не собирался этим заниматься.
        – Её сестра, – кивнул он на Люсю. – Она смешит ими весь второй «Б». Даже что-то рассказала своей классной. Говорят, та смеялась.
        Ответить я не успел из-за звонка. После окончания химии пошли на алгебру с первого этажа на второй. Когда проходили мимо учительской, из неё вышла директор.
        – Зайди! – сказала она и вернулась обратно.
        Я зашёл следом в учительскую, в которой, помимо Анны Гавриловны, находились несколько учителей, в том числе и наша классная.
        – Что это за история с анекдотами? – строго спросила она.
        – Могу поклясться чем угодно, что в этой школе не рассказал ни одного анекдота! – торжественно сказал я. – Я слишком дорожу своим временем.
        – А при чём здесь твоё время? – не поняла она.
        – Все люди любят смеяться, – ответил я. – В той школе, где я раньше учился, мне не давали проходу и школьники, и учителя. Даже директор попросил рассказать анекдот. А почему вы спрашиваете? Из-за младшей Черзаровой? Так я ничего не знал о её рассказах. Сегодня же вправлю мозги.
        – О директоре соврал?
        – Зачем врать? Я и вам могу рассказать. Ученик  спрашивает у учителя, следует ли наказывать кого-нибудь за то, чего он не делал. Учитель отвечает, что за это наказывать ни в коем случае нельзя. Ну ученик ему и говорит, мол, очень хорошо, потому что я не сделал домашнее задание.
        – Смешно, – сказала она. – Ещё?
        – Учительница спрашивает ученика, почему он опять опоздал, а тот ей отвечает, мол, вы, Марья Ивановна, сами говорили, что учиться никогда не поздно!
        – Это прямо о вашей компании, – опять улыбнулась она. – Иди и поговори с Ольгой. После её рассказов класс долго не может успокоиться. Классная уже сделала ей замечание, но пока без толку.
        «Ни фига себе, – подумал я, выходя из учительской – И это наша директор!»
        Зазвенел звонок, и я рванул к лестнице. Хорошо, что пока не было учительницы.
        – За что Гавриловна утянула тебя в учительскую? – спросил Валерка.
        – Захотела послушать анекдоты, – неосмотрительно ляпнул я, ещё не понимая, что сказал.
        – Так это правда, что ты их знаешь? – оживился он.
        Я не успел ответить: вошла учительница и начался урок. Следующая перемена была большой, и меня обступил весь класс, включая старосту, с которой я не общался.
        – Колись! – сказал Валерка. – Не будь жмотом, тебе жалко немного посмешить друзей?
        – Немного? Один анекдот, и отстанете? Ладно, слушайте. Учитель спрашивает на уроке ботаники: «Какое самое благоприятное время для сбора яблок?» Петя: « Август». Таня: «Сентябрь». Вовочка: «Когда собака привязана». Всё, пошли в свой класс.
        Если кто-нибудь думает, что они от меня отстали, то зря. Анекдотов пять за день выцыганили. Большое спасибо Оле я озвучил в тот же день, после того как вернулись домой.
        – Зови сестру на суд и расправу! – сказал я Люсе.
        – А что она натворила? – спросила Надежда.
        – Сейчас узнаете. Иди сюда, чудо в перьях! Ты зачем начала рассказывать одноклассникам анекдоты, да ещё ссылаться на меня?
        – Я не хотела! – Ольга чуть не плакала. – Я рассказала Нинке, а она пересказала их в классе, поэтому все захотели узнать остальные... Пришлось рассказать. А потом они закончились...
        – И ты разболтала о том, кто тебе их рассказал? Ладно, голову на первый раз отрывать не буду...
        – А анекдоты расскажешь? – оживилась она.
        – Я тебе расскажу! Я по твоей милости имел сомнительное удовольствие беседовать с директором. Откупился анекдотами, но она просила тебя предупредить. Если не прекратишь, снизят оценку по поведению. Это не шутки! Ты мешаешь учителям вести уроки и не реагируешь на замечания.
        – Оля, как ты могла! – возмутилась Надежда. – Иди в свою комнату, у нас будет разговор!
        – Ты действительно рассказывал Гавриловне анекдоты? – удивилась Люся, когда за ними закрылась дверь.
        – А чем она хуже нашего Новикова? Такой же человек. Она даже два раза улыбнулась.
        Зазвонил телефон, и Люся пошла в прихожую. Я двинулся следом.
        – Таня передала, что тебе звонили, – сказала она, положив трубку на рычаг. – Беги домой, сейчас будут перезванивать.
        Звонил Васильев.
        – Ты просил разузнать насчёт ансамбля, – сказал он. – Мы договорились с Окружным домом офицеров. Несколько музыкантов согласны с вами поработать. Точнее, они вас послушают, а потом примут окончательное решение. Но у них своя работа, поэтому вам придётся подстраиваться под них, а не наоборот. Сможете сейчас туда съездить?
        – Без проблем, – ответил я. – Нам добираться самим?
        – Таких жертв от вас не требуется, – засмеялся он. – одевайтесь и выходите, а я сейчас подъеду.
        Через десять минут мы стояли на выезде со двора, а вскоре подъехал «Москвич», за рулем которого сидел Виктор.
        Музыкантов оказалось пятеро.
        – Олег Астахов, – представился один из них. – Я здесь вроде старшего. Инструменты – гитара и скрипка.
        – Игорь Гордеев, – сказал самый высокий из парней. – Те же инструменты.
        – Виктор Калачов, – кивнул нам самый старший из них. – Ударные.
        – Николай Маклаков, клавишные и труба, – сказал невысокий парень с круглым лицом и уже заметной полнотой.
        – Тоже Олег, но Бельский, – представился последний член группы. – Контрабас.
        – Нам сказали, что вы хотите с нами поговорить, а уже потом решите, помогать или нет, – обратился я к ним. – Я пишу песни, и не только детские. К сожалению, мы ограничены только двумя инструментами. В некоторых случаях этого хватает, в остальных хорошая песня звучит... так себе. Сейчас у меня есть несколько новых песен, а до лета их будет ещё две-три. Мы хотим, собрать из моих песен небольшой концерт и записать его на телецентре. Вам нужно сделать аранжировку для своих инструментов и свести всё воедино. Если захотите, потом можете исполнять наши песни сами. Если будут проблемы с худсоветом по репертуару, мы сможем решить их своими силами.
        – Мы хотели бы услышать что-нибудь из нового, – сказал Олег Астахов. – Давайте пройдём на сцену, там сейчас никого нет. Игорь, принеси гитару.
        Для начала мы исполнили «Годы бешено несутся».
        – А теперь представьте, как эта песня прозвучит, если будем играть все вместе, – сказал я. – Что кислые лица? Тоже скажете, не по возрасту?
        – Даже если пропустит худсовет, зрители засмеют, – виновато сказал Астахов. – Песня замечательная, и поёте вы её хорошо...
        – Кажется, я уже где-то такое слышал, – сказал я, обращаясь к Люсе, – причём именно такими словами. Олег, вы слушали наше выступление на концерте для милиции?
        – Да, но...
        – Я извинился за то, что песни не по возрасту, но мог бы и не извиняться, они и так отбили бы себе руки аплодисментами. Если бы была готова и эта песня, я вас уверяю, что точно так же с восторгом встретили бы и её. Сделаем запись, и ищите себе взрослых певцов или пойте сами.
        – Сыграйте что-нибудь ещё, – попросил он.
        – Мы споём «Снежинку», – сказал я. – Только учтите, что без ударных она не очень хорошо звучит. Точнее, петь будет Люся, я здесь только играю.
        – Когда приходит год молодой, а старый уходит вдаль, снежинку хрупкую спрячь в ладонь, желание загадай! – запела Люся.
        – Припев здесь лучше петь всем, – сказал я, когда мы закончили. – Есть ещё одна песня, но мы её не разучивали, потому что она не звучит без трубы.
        – Мы подумаем, – сказал Гордеев. – Вы не обижайтесь, ребята.
        – Думайте, – ответил я. – Когда решите, позвоните по этому телефону. Если откажетесь, мы не обидимся.
        – Я обижусь! – сказала Люся, когда мы шли мимо постамента с танком к своей машине. – Мог бы за меня не расшаркиваться. Потеряли целый вечер!
        – Если откажутся, будем петь песни из мультиков, – утешил я. – Такие пропустит любой худсовет. От улыбки станет день светлей и слону, и даже маленькой улитке...
        – Закрой рот, сумасшедший! – рассердилась подруга. – Нахватаешься холодного воздуха и заболеешь! И люди оборачиваются.
        – Садитесь в машину, – сказал Виктор. – Не согласятся эти, договоримся с другими. У тракторостроителей есть хорошие ребята. А ты действительно подбери что-нибудь детское.
        – Подберём, – пообещал я. – Пусть продолжает тренироваться. Для многих песен голос пока слабоват.
        – А как вы его тренируете? – поинтересовался он. – Спрашиваю потому, что твой голос заметно изменился.
        – Йогой мы его меняем, – объяснил я. – Дыхательные упражнения и мантры. Увеличивается объём лёгких, и укрепляются голосовые связки. В небольших пределах можно поменять тембр голоса. В этом нет ничего сложного, кроме каждодневного труда. Ну и, само собой, пение.
        – Только не перестарайся с песнями, – предупредил Виктор. – Три-четыре новые песни в концерте могут удивить, но не являются чем-то из ряда вон выходящим. А вот десятка полтора... А мы весной начнём давать кое-какую информацию в Москву. Маловероятно, но кто-нибудь сможет сопоставить. Куда вам торопиться, вся жизнь ещё впереди!

Главы 19-20  http://www.proza.ru/2017/05/24/528 


Рецензии
Здравствуй, Геннадий!

Конечно, согласен, только в 60-е ещё можно было что-то менять в истории нашей страны, позже подобная корректировка бы не прокатила...

" – Ты бы ещё сравнил город с лесом, – сказала Люся. – Что-то получили, что-то потеряли. Здесь всё равно интересней жить." В шумном городе интересно жить по молодости, затем всё больше это надоедает. Помню, как снег во дворе с каждыйм годом становился менее белым: всё больше бурых и серых примесей, гарь из открытого окна, шум и выхлопы автострады. Такой воздух - не шутки. Ну, а радиация не пахнет...

"Наши атомные подводные лодки, не всплывая, совершили кругосветное путешествие."
У нас был знакомый офицер-подводник атомоходов - Геннадий - отличный человек. Вообще наши подводные лодки - это удивительные машины.

"– Йогой мы его меняем, – объяснил я. – Дыхательные упражнения и мантры. Увеличивается объём лёгких, укрепляются голосовые связки. В небольших пределах можно поменять тембр голоса." Интересно - дело полезное.

"Пётр Иванович не дурак и сразу сложит два плюс два. Ясное дело, что мы всех водим за нос и знаем гораздо больше того, чем делимся. И долго мы тогда сохраним контроль над объектом?" Ох, ох, надеюсь у Геннадия будет всё нормально - очень опасные игры, требующие особых способностей и чутья.

"А теперь иди сюда, я тебя поцелую. Пока они прилипли к телевизору, это можно сделать не один раз." Если у парня есть хорошие познания как избежать нежелательных последствий, помочь в этом девушке, то всё путём - всем надо бы управлять, а тогда и тормоза можно приотпускать - на здоровье!

Теперь кое-что по технике звука и по инструментам. Здесь, само собой, у нас тоже приключилась беда при том, что русские люди уважают музыку и хорошие технари - вновь тут ленивые бездари погуляли... Итак.

Звук. Много усиления и мощности не бывает. Не обязательно громыхать - тут даже другое - нечто типа мощного потенциала аппаратуры в целом и её качества. Аппаратура генерирует низкие частоты. Фильтруем 40, 80, возможно и 120 герц. Ритм-секция - без неё никуда, а это в первую очередь также низкие частоты от бас-инструмента и барабанов. Значит при помощи правильного эквалайзера корректируем те частоты, которые фильтруем, возвращая сочное и глубокое звучание для ритм-секции - а в целом - для всей звуковой панорамы. Обращаем внимание на отражение звука, обратную волну, резонанс и поглощение звуковых волн от поверхностей, особенно потолка и типа того. Обращаем внимание на звуко-динамические характеристики микрофонов и определяем до сантиметра расстояния от звукоснимателей до источников звука. Особое внимание обратить также на технику микширования каналов. Заставлять мыслить техников звука в сочетании со звукорежиссёром. Обратить внимание на конструкцию музыкальных инструментов - исправить отечественные гитары - они все изначально ни к чёрту - заведомый конструктивный брак по причине головотяпства и лени - будто у нас нет физиков и инженеров, материаловедов, радиотехников. Придётся закупить образцы американской музыкальной техники - усилители, управление аппаратурой, гитары, струны, даже медиаторы, подсветку, а затем это всё может быть переработано и запатентовано нашими спецами из патентного бюро - этот момент тоже важен.

У нас довольна сильна традиция классической академической музыки - на этой базе оттолкнуться и провести в жизнь комплексную программу по сохранению яркого и живого звука на сцене. Эстраду считать также важной культурной составляющей - требовать и осуществлять самый высокий уровень акустических составляющих - в том числе внести целевую правку в архитектуру залов и эстрадных площадок - это форма и качество материалов. Допустить любые вокальные приёмы, способствующие выражению жанровой палитры в музыке - считать любое направление в музыке как естественный приём и способ работы, как клавишу, регистр единого музыкального инструмента нашей отечественной эстрады. Любая классика - это отражение своего времени в искусстве.

Реально - музыка - это терапия, оружие и душа нации. Остаётся убрать блятский блат в текстовках - наши люди обожают хорошие тексты и могут писать в самых разных жанрах - мы тут вообще молодцы можем быть - я уверен, тогда и народ пить стал бы вдвое меньше, а это хорошая жизнь.

Кристен   30.08.2020 12:58   •   Заявить о нарушении
Технические средтва - это прекрасно, но гораздо важнее, что через них воспроизводят. Нынешняя эстрада по большей части - это отстой. Впрочем, искусство отражает жизнь под тем углом, который требуется хозяевам государства. Жизнь не фонтан, да и угол косой, отсюда и результат. И не молодёжна субкультура, которая всегда с взбрыками, а то, что преподносят всем. Ветрина эстрады - "Голубой огонёк", куда по традиции свозят всё самое лучшее. Нынешние кривляния "звездушек" не смотрю.

Геннадий Ищенко   30.08.2020 14:01   Заявить о нарушении
"Технические средтва - это прекрасно, но гораздо важнее, что через них воспроизводят." Геннадий, это две половины одного творческого процесса. Эта так только на первый взгляд кажется, что содержание и желание одно, а техника воспроизводства - это вторично и совсем другое. Более того, как только мы подумаем, что ничего страшного в том, что, скажем, звук можно и в главной студии сделать - пусть просто рот открывают, мол, исполняют то заведомо правильную вещь - так всё искусство начнёт загнивать.

Вот эти "поющие трусы", либо с певцы с правильным звуком, но неспособные воспроизвести его в живую - это уже обман и фальшь - являются продуктом Бездарной системы. Наша попса это даже не подражание Запада - хуже - это заигрывание с низшим слоем общемировой массовки в искусстве.

Есть ещё одна сторона - шоу-бизнес воспроизводит такие финансы, что многие короли иных отраслей экономики нервно курят и плачут. И тут не просто большие деньги. Тут информационные потоки и власть. Это, в конченом счёте, разговор не о прыгающих обезьянках. Через музыку была проявлена такая машина, которая воздействовала на элиту и политику. Трудно поверить, но, например, при работе корпорации под вывеской Led Zeppelin была в смятении мировая Мафия - юристы, пресса, импресарио. Эти люди обладали такой властью, что президенты и другие королевы считали за честь удостоиться встречи с ними.

Вероятно, именно сейчас этот процесс имеет несколько иную природу - всё взято под новый контроль, и реальной структуры с именем рок просто нет. Но как бы шоу продолжается, деньги, естественно делаются...

Геннадий, тут дело не в Битлз, скажем так, а в умении порождать и отслеживать те мировые процессы, которые влияют на мир, на цивилизацию. Как я понимаю, тебя это очень волнует. Это совсем не игрушки. Просто эти моменты Власти в каждое время проявляются через разные двери, не всегда очевидные, но на то и дана людям голова, чтобы реагировать на эту подоплёку вещей. Я этого понимания очень желаю нашему Гене и другим его двойникам в параллельных мирах - иначе никогда наша страна не умоется от слёз.

Кристен   30.08.2020 15:55   Заявить о нарушении
Я говорил не о влиянии искусства на массы, а о самом искусстве. В прошедшие 50 лет шло неприрывное усовершенствование средств воспроизводства звука. И что в итоге? Средства практически пробили потолок. а используются для всякой муры. Шедевр я прослушаю и на граммофоне, не сильно морщась треску и шипению. Конечно, хорошее качество звука даёт совсем другое впечатление, но оно вторично. Первично всё-таки - это то, что поют и играют и как!

Геннадий Ищенко   30.08.2020 16:06   Заявить о нарушении
"В прошедшие 50 лет шло неприрывное усовершенствование средств воспроизводства звука. И что в итоге? Средства практически пробили потолок. а используются для всякой муры. Шедевр я прослушаю и на граммофоне, не сильно морщась треску и шипению."

Геннадий, в конце 1963 года Битлз захватили умы своей страны, 1964-65г.г. всего мира, лишь СССР отгородился. В 1966 году битломания сошла на нет и это явление было ОСМЫСЛЕННО. В СССР в это время решили просто украсть одну из поп-песенок того времени, типа, "Голубую песню", приписав музыкальное авторство некоему коллективу Голубые гитары. Исподволь началось не изучение современной музыки, а просто тупое воровство - того, что подвернётся - вроде, Песни про дождь, Про Карлсона и пр. Битлз создавали в это время шедевры мирового уровня, которые надо было с 1966 года просто изучать на уроках музыки, а не прятаться и воровать их мелодии, идеи. Изучали бы эту музыку, творили бы нормальный звук и были бы способны воспроизводить его в живую на сцене - никогда бы не было этого Вторжения Без Оружия, как класс отсутствовало бы подражание и унижение...

Теже Битлз и Лед Зеппелин так усложнили популярная эстраду, заставили мыслить и работать в таком направлении, что многие схватились за голову - что происходит? - кстати, не коммунисты ли подсунули нам эту социальную бомбу?.. Лед Зеппелин ненавидят некоторые властные круги до сих пор, из-за того, что ребята заложили абсолютно иной принцип - главный в искусстве - это автор - и он же получает наибольший доход - раньше было совсем не так (и во многих местах так до сих пор) - автор марионетка - деньги получают люди из Системы, обеспечивающей структуру Шоу и другие юристы.

Мировая сокровищница, включая симфоническое сопровождение - это в первую очередь те самые "волосатики". Их качеству звука, приёмам мастерства, композиционным построениям теперь учится весь мир. Если нам прекратить воровать музыкальные идеи, то мы просто разоримся - ибо сегодня в этом классе искусства нет ничего своего. И уже положение не исправить - 60-е,70-е,-80-е закончились - сейчас иная игра.

Над нами давно уже отсмеялись в этом плане - например, Машина Времени при всей своей "любви" к Битлз, делала пародии на один из моментов в творчестве группы Слэйд, иногда моменты из Дип пёпл, академики "серьёзной" музыки таскали до себя композиции Юрай Хип, неуклюже воровали куски из рок-оперы Иисус Христос и прочее-прочее позорище...

И ещё раз о звуке - у него есть окраска, тепло, глубина, эхо, характер наконец, любой звук сочетается с моментом тишины - этого звука и качества добивались мастера типа Страдивари - этот Звук с трепетом искали современные музыканты - сейчас, да, есть общая "усталость" - но суть остаётся той, что этот звук всегда будут звать из-под облаков и воспроизводить настоящие музыканты. По иронии судьбы - Граммофон - символ современного уникального звука - такого, который никак не способен воспроизвести аппарат граммофон - но, если бы не было в своё время граммофонной культуры, то никто бы в искусстве музыки не двинулся дальше. И это нормально - всегда искать новые приёмы и способы.

Кристен   30.08.2020 17:28   Заявить о нарушении
Я не понимаю, о чём ты споришь. Я отрицаю роль искусства, в частности, музыкального? Нет. Я отрицаю те возможности, какие нам подарил в этом технический прогресс? Тоже нет. Просто я сказал, и никто меня в этом не переубедит, что искусство первично, а средства его выражения вторичны, хотя это очень связанные явления. Мастеру трудно создать шедевр хреновыми инструментами, но бездарь не создаст его и самыми совершенными! А в том, что советское искусство было отчасти изолировано от мирового, глупо спорить. Изоляция была и вынужденная, и искусственно созданная по идеологическим причинам. Что-то воровали? А сейчас этого нет? Было много и своего. А битлз... В искусстве, как ни в одном другом роде человеческой деятельности важны вкусы и пристрастия людей. Одним что-то нравится, другие плюются. Что-то мне у них нравилось, другое оставляло равнодушным. Не знаю, какой переворот в сознании они совершили у западной аудитории, но у нас их просто слушали с удовольствием и не писяли кипятком от счастья. Слова почти никто не понимал, а музыка и исполнение нравились многим. На вкус и цвет товарищей нет, поэтому в искусстве любые оценки будут субъективными.

Геннадий Ищенко   30.08.2020 18:07   Заявить о нарушении
Ладно, Геннадий, как тут немного не поспорить? Какая это музыка вообще, если не начать колотить гитары? Просто вспоминаю своё прошлое увлечение в те времена... Это, кстати, очень классно, когда люди помнят о субъективном восприятии, о вкусе и цвете фломастеров - так и есть... И очень классно, если по предмету, тем паче в искусстве, человек имеет собственное мнение, а не поёт, как большинство в его окружении - при всём при том, что нам уютно дружить в кругу общих интересов...

Конечно, всё путём, Геннадий, это тебе спасибо за творческий стол.

Кристен   30.08.2020 20:18   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.