Лоскутное одеяло моего послевоенного детства

Написать воспоминания о своём послевоенном детстве мне предложил Владимир Чайка, художник, краевед, друг. В названии «Лоскутное одеяло» моего детства» я попыталась создать и представить образ того времени, своего города, страны, как я его понимаю.
 
Жизнь послевоенной страны, как и моё послевоенное детство, было у всех трудным, голодным и у каждого - со своими горестями и радостями. В то нищее время богатством и самым «ходовым», необходимым бытовым предметом было лоскутное одеяло. Оно, это одеяло, состояло из разноцветных кусочков, сшитых между собой, и представляло собой единое целое. Одеяло укрывало, согревало, будило детское воображение. Одни лоскутки - яркие, другие - невзрачные, третьи - совсем без рисунка.
Как те лоскутки, так и жизнь вышедшей из войны победителем страны была разной. Жизнь отдельных семей, людей тоже была разной. Это зависело от многих обстоятельств. От того, где жили, в какой семье; чем занимались родители; каков был достаток; культурная и нравственная среда послевоенного ребёнка. В больших городах она одна, в провинциальных городах, посёлках, деревнях - другая, а на когда-то оккупированных территориях, разорённых, сожженных - третья. Но всех объединяла радость от того, что закончилась война, что можно строить планы на будущее.
Мне, уже в преклонном возрасте, встречались люди, мои сверстники, с самыми разными мнениями и воспоминаниями о том времени. И, как правило, эти мнения переносились на то время без учёта обстоятельств, о которых я упоминала.  Так, одна из моих собеседниц вспоминала своё детство как довольно благополучное, сытое. Она рассказала о том, что как-то к ним приехали гости и в качестве гостинца привезли соевый шоколад, который детям не понравился и не показался угощением, так как у них и настоящий шоколад был не редкостью. Дело в том, что эта моя собеседница жила на юге страны, а её отец работал на мясокомбинате, что давало возможность обеспечивать семью.
А я вот и этот соевый шоколад видела редко, поскольку жила на разорённой войной Смоленщине. Мои родители были немолоды, да и здоровье их подорвала оккупация. В городе была безработица. Всё наше имущество сгорело в сожжённом дотла доме. Родственников, способных поддержать семью, чтобы стать нам на ноги не было. Да, беспросветная бедность была моей средой. А ведь рядом с нами жили люди и гораздо благополучнее, чем моя семья…У кого-то - обширные родственные связи; у кого-то - взрослые дети, приносившие в семью заработок; а кто-то занимал хорошие должности, которые давали постоянный хороший доход.
Кстати, если говорить о воспоминаниях, то, наверное, людям свойственно видеть прошлое не только в светлых тонах, забывая о тёмных, но и переносить свои ощущения и понимание времени на всех, на все события. У меня есть один знакомый из московской среды, мы с ним - представители одного поколения. Его отец занимал ответственный пост, а в окружении были благополучные люди. Так вот, как-то на мои слова о том, что мы жили очень бедно, знакомый сказал: «Мы тоже не были богатыми».
Я думаю, что мою бедность никак нельзя соотнести с его «бедностью». Всё дело в том, что и с чем сравнивать. Вероятно, в той среде, в которой он жил, общался с ровесниками, были и более состоятельные семьи. В юношеском возрасте он стал «хиппи» и через всю жизнь пронёс критическое отношение к действительности, к власти, воспринятое им в детстве. Я так же пронесла через свою жизнь те моральные, нравственные ценности, которые были заложены в моей семье.
Да, мы – послевоенные дети… это и те, кто родился накануне войны; и те, кто помнил оккупацию: и те, кто осиротел в ту лихую годину; и те, кто родился в самые первые послевоенные годы. В основном разница между нами была восемь - десять лет.
Сквозь шум и гам - на белый свет               

Моё явление на свет. …Четвёртое послевоенное лето. Жаркий июньский день... В народном календаре – это «Стратилат, что грозами богат» тогда Духов день. А ему предшествовала Троица. Вот поэтому наше убогое жилище было убрано берёзовыми ветками, полевыми цветами; на полу расстелен ароматный речной аир.
Как правило, этот праздничный день отличался необычайной тишиной и благорастворением в воздухе. Сильно парило. К вечеру собрались тёмные тучи, похолодало – быть грозе. К ночи усилился ветер. Началась не просто гроза, а буря с ураганным ветром: этакий мятеж в воздушных сферах.
Беременная, на последнем сроке мама затыкала выбитые ураганом стёкла в нашем гнезде, убогом домишке, слепленном ею ещё осенью 43-го года, после освобождения Вязьмы от фашистских захватчиков. Помимо выбитых стёкол, повалило ветром одну из стен в сенях. Десятилетняя и восьмилетняя сёстры ещё не родившегося ребёнка сжались от страха.
Младшенькая Лена спрашивает: «Мама, это война? Снова бомбят?».  «Нет, это гроза», - и мама обращается к старшенькой:
- Люда, беги к тёте Дуне! Скажи, что маме совсем плохо.
- Я боюсь! 
- Не бойся, всё будет хорошо!
В этом грохоте, сверкании молний, ветре и ливне на свет просилось дитя.  И это была Я – Наденька. Пересилив страх, Люда побежала к соседке, жившей через дорогу - на другой стороне улицы.
В это самое время отец семейства, едва не погиб: хибару, в которой он находился во время дежурства, сорвало ураганом с места и перевернуло. В соседних домах срывало ураганом крыши, повыбивало окна. Шквалистый ветер ломал и с корнем вырывал деревья. А единственный на всю округу телефон был в помещении инкубатора, находившемся недалеко, на берегу речки Бебри. И вот в таком светопреставлении соседка тётя Дуня, а попросту Тарасиха, с трудом дозвонилась до «скорой помощи». Машина приехала быстро. Люду с Леной соседка забрала к себе.
А непогода продолжала свирепствовать. Шквалистый ветер едва не сбросил в речку старенькую машину «скорой помощи», которая везла роженицу по берегу речки в роддом. В здании роддома, как и во всем послевоенном городе, из-за грозы не было света. Мама вспоминала, что я, её третья дочка, родилась при свете лучины. Она чувствовала, как сгоравшие угольки падали на её живот. Вот так, с шумом и гамом, я появилась на свет и не без участия нашей соседки...
Отцу в это время было уже 45 лет, а маме - на три года меньше. Тогда для родов этот возраст считался уже пожилым.
Папа вернулся с войны живым, но нельзя сказать, что здоровым. Два ранения - в голову и ногу да больной желудок. Мама, перенесшая с двумя старшими детьми оккупацию, была измождена, с ослабленным здоровьем. О каком достатке тут могла идти речь?! Однако, несмотря на бедность, я постоянно чувствовала родительскую любовь, знала, что я им в радость.
В детской памяти отложились слова отца: «Как хорошо, мать, что мы не выбросили такую славную девочку на помойку». У родителей были сомнения: рожать маме или делать аборт. Но решение было принято обоюдное и в тех тяжелейших условиях они подарили мне жизнь.
В первое десятилетие после войны нашей семье было очень трудно: разруха, весь город в руинах, так как немцы преднамеренно его заминировали, а при отступлении взорвали и сожгли, превратив в развалины. Работы нет, а семью содержать надо. Мама была так истощена, что у неё не было молока для своей малютки. Пока она лежала в роддоме, меня кормили молодые соседки-роженицы по палате, у которых молока было в избытке. Потом родители купили козу.
Смутно помню жилище, построенное мамой сразу после освобождения города от фашистов. Дом же, в котором до войны жили мы, Турчины, и ещё несколько семей, немцы сожгли при отступлении. Все погорельцы, оставшиеся без крова, обитали в деревянном бараке, который, как только факельщики-поджигатели стремительно покинули улицу, поскольку показались наши освободители, залили водой, рассолом из-под огурцов и капусты, хранившимися в бочках.
Пока отец воевал, мама с помощью старого деда, работавшего с ней в инкубаторе, построила домишко, где семья провела около десяти лет. И это мой первый дом. Он был небольшим. Почему-то помнятся тёмные стены (вероятно, из старых брёвен), маленькие окошки без подоконников. Справа у входа в дом была печка-плита, у стены напротив входной двери - стол, который являлся   обеденным, за ним же старшие сёстры делали уроки.
Посреди комнаты печка-чугунка с трубами; небольшой сундук; полка для скудного кухонного скарба; лавка для самодельных ведер, сделанных отцом; несколько табуреток; вместо вешалки – гвозди, вбитые в стену для верхней одежды. Помню и железные кровати (их называли солдатскими) с сенниками на голых досках вместо матрасов. А на них такие же набитые сеном подушки.
У родителей была старая железная кровать, но двуспальная. На ней - перина и подушки, спасенные ещё тогда, когда немцы подожгли прежний двухэтажный дом. Постельного белья не было. Накрывались какими-то покрывалами, а в холодное время - ещё и верхней одеждой. И это громко сказано. Укрывались тогда домочадцы старенькими пальтишками.
Вот и все наше семейное добро в те тяжелые времена… Да, едва не забыла о спасённом от огня зеркале (уже без туалетного столика), когда-то привезённом умершей во время войны бабушкой. Много позже появились постельное бельё и одеяла.

Одеяла и козёл
 Помню, какая мама была довольная, когда приобрела настоящее ватное одеяло. Она заказала его у сестёр-монашек, живших через луг от нас, на улице Глинной, на горке, напротив колодца. Они тоже были очень бедные, зарабатывали на жизнь шитьём стеганых одеял из материалов заказчиков и стёганых бурок. Такие бурки, пошитые из сукна с прошивками из кожи и кожаными задниками, тогда многие носили с резиновыми галошами. Особенно осенью, а то и зимой...
А ещё у них был козёл, приносивший тоже им маленький доход: к нему на случку приводили коз, которых в послевоенное время держали жители небольших городов и посёлков. Для прокорма козы требовалось меньше сена. Кроме того, помимо сена, они ели высушенные ветки деревьев, очистки картошки, моркови, свеклы. Коровы были только у самых состоятельных, в больших семьях, где много работников, чтобы можно было заготавливать сено.
То одеяло было двуспальное. С одной стороны - бардовый сатин, с другой лицевой - оранжевая подкладочная саржа. Для закрепления ваты одеяло было выстрочено сложным орнаментом. Маме оно служило лет 35 - до самой её смерти.
Любимый папа и шоколадное ассорти

          Себя помню отрывочно, эпизодами, «лоскутками»: лет с трёх - четырёх. Вероятно, самое раннее воспоминание: утро, кровать… Я лежу рядом с мамой. Она спит. Через окно без занавесок льется яркий солнечный свет. Я начинаю маму будить. Она открывает глаза и опять закрывает. Пальчиками пытаюсь снова открывать ей глаза. Мама сердится.
А так не хочется, чтобы у нее были закрыты глазки. Мне страшно.  Хотя, точнее, страха тогда не было, так как я ещё не понимала, что такое смерть.  Скорее, это неосознанное ощущение тревоги. Открывала же маме глаза я не из-за капризов, а из-за этого самого чувства тревоги. Хорошо это помню. А вот ещё одно из ранних воспоминаний. Мама купает меня в корыте, сделанном руками отца. Она поливает меня из кружки водой и приговаривает: «С гуська - вода, а с моей доченьки Надюшки - худоба!».
В детстве я считалась папиным ребёнком. Он меня очень любил. А я обожала с ним обниматься и забираться на колени. Всем, кто к нам приходил, хвастливо заявляла, что папка меня из Германии привёз в вещевом мешке, чем вызывала непонятный для меня смех. Осталась в памяти и такая картинка. Мне - года четыре. Помню, как я накинулась с кулаками на тётку, которую все странно называли «Мотяизгаража», именно так, одним непонятным для меня словом, ведь она сказала, что заберёт у меня папку.  И я пыталась её столкнуть в подполье: вероятно, была весна, и родители выбирали картошку для посадки, поэтому пол раздвинули.
…Папа меня баловал, хотя из-за недостатка в семье таких возможностей было совсем мало. Одним из ярких «лоскутков» детских воспоминаний стал июньский солнечный день. Видимо, мне было лет пять. Раннее солнечное утро. Я проснулась, а папа говорит:
- Посмотри, Надюша, что у тебя под подушкой!
- Папа, кто это принёс и почему?!
 - У тебя, доченька, сегодня день рождения!
На всю жизнь я запомнила ту круглую коробочку с тремя вишенками на веточке. Это было шоколадное ассорти. А вместе с ним - такая радость, такой восторг! Возможно, с тех пор раннее солнечное утро и ассоциируется у меня со счастьем, приподнятым настроением…

Мои сёстры

Две мои сестры были очень разные. Старшая, Люда, - всё время с книжками. Вместе с ней я выучила такую стихотворную строчку: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…». Мне было жалко этого «с вещами» Олега, которого укусила змея. До сих пор помню «бедного   снипорока» … Повзрослев, с улыбкой вспоминала свой детский образ, полученный из пьесы Островского «Бедность - не порок». Ещё до школы, благодаря Люде, я выучила почти всего Лермонтовского «Мцыри», строки из поэмы «Демон»: «Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землёй…».
Среди сверстников у самой старшей сестры было прозвище – Пушкин. Вероятно, из-за её любви к поэзии, музыке. Помню, как она пела: «В низенькой светёлке огонёк горит, молодая пряха под окном сидит…». А в комнате, на стене, - портрет девушки, то ли вышивающей, то ли плетущей кружева. Возможно, это была репродукция картины Тропинина «Кружевница». Сестра из своих скудных сбережений покупала репродукции художников: Поленова «Заросший пруд», Леонардо да Винчи «Мадонна Литта», Крамского «Неизвестная» и еще какие-то.
На одной из стен висела большая карта мира. Я помню географические названия, врезавшиеся в мою детскую память, и как я себе их представляла, хотя знала, где они находятся на карте. Панама – как детская шапочка с ленточками, Сахара – большой кусок сахара, Ямал – как, я мал!
Средняя сестра была совсем другая – непоседа, озорница, насмешница.  Поскольку Лене приходилось следить за младшенькой, она пыталась от меня поскорее избавиться. Часто сваливала свои проказы на плечи сестрёнки, за которые я безвинно страдала. А за это Лена меня ещё и дразнила. К урокам она относилась прохладно, часто бегала с подружками на танцульки в городской сад. Здесь, на площадке, более взрослые девушки танцевали с парнями под духовой оркестр. Зимой, привязав к валенкам коньки, Лена с подружками бегала на каток, находившийся в том же городском саду.


Соседка тетя Дуня
Ещё одним человеком, запомнившимся мне из очень раннего детства, была наша соседка тётя Дуня, Тарасиха, как тогда ее называли знакомые.
Да, тётя Дуня и её дом...
В разговорной, бытовой речи в 50-х – 60-х годов при упоминании кого-то из соседей к фамилии добавляли это «ха»: Капыриха, Морозиха, Турчиха. Или обращались друг к другу по прозвищу: Дуня Рыжая, Витя Сивый, Марина Глухая. Но для меня Тарасиха всегда была тётей Дуней. Я любила бывать у неё дома. Наверное, потому часть моих самых ранних воспоминаний и связана с соседкой и ее домом.
Вот, например, разговор тёти Дуни с кем-то (не помню с кем) о том, что Сталин умер. И в моей памяти всплывает такая картинка. В конце зимы по нашей улице на санях лошадка везёт гроб. Наверное, для незнакомого мне Сталина... Прошли годы, и я поняла, что в детских ассоциациях, воспоминаниях   смерть мужа тёти Дуни (это для него везли гроб) и Сталина сплелись в одну картинку. Спустя много лет, когда говорили о кончине вождя, первым делом невольно всплывала та картинка: бредущая по раскисшему снегу лошадь с гробом...
Ещё один яркий «лоскут» из воспоминаний тогдашней пятилетней девочки. Большая русская печка, «челом» выходящая, на окно; под ним - лавка, сбоку - обеденный стол на пузатых ножках; стены из струганных золотящихся брёвен... Тётя Дуня печёт блины. Помню их запах… Горячих, только что снятых со сковородки золотистых блинов, жаренных на подсолнечном масле.
Кроме меня, в комнате был ещё кто-то, с кем тётя Дуня беседовала. Они говорили о Берии, которого расстреляли, как собаку. Запомнились такие слова: «Берия, Берия обосрал доверие, а товарищ Маленков дал нам маслица, блинков». Моё детское воображение представило себе собаку Берию в виде большого, тощего, грязного пса со свалявшейся шерстью и репейником в хвосте, бредущего по берегу нашей речки Бебри. Он злой, опасный и потому в   эту псину кто-то стреляет. Все радуются, как тётя Дуня. Ведь теперь пёс никого не укусит.  А товарищ Маленков – хороший дядя, раз он дал маслица и блинков. И теперь тётя Дуня их печёт и угощает меня. Такими румяными, вкусными блинами...
С кухней сообщалась комната хозяйки дома, где в простенке между окон стоял комод, с висящим над ним зеркалом. Но больше всего мне нравился буфет: к нему меня влекло любопытство. Это был большой резной шкаф для посуды. В XIX – начале XX века такие буфеты были предметом купеческого быта. Через много лет сестра Лена как-то в случайном разговоре о послевоенном времени сказала, что этот резной шкаф принадлежал нашей бабушке Саше. К соседям он попал в 41-м году. Тогда мама с сёстрами и бабушкой пытались эвакуироваться. Попытка не удалась, и они вернулись в свой дом, где соседи уже разобрали оставшиеся вещи.
По решению бабушки, мебель осталась у Тарасовых. Да и некому было её перетаскивать. Тётя Дуня тогда помогла маме вернуть от других соседей кое-какие, не такие громоздкие вещи, в том числе и большую бабушкину перину, подушки, туалетный столик с зеркалом, посуду, бельё. Тарасовы сумели спасти мебель, когда немцы готовились жечь дом, потому что в их большой семье были почти взрослые дети. А у нас, можно сказать, всё сгорело в том огне, и то, что осталось от неудавшейся эвакуации, кроме тех мелочей, что спасли соседи.
Тетя Дуня присутствовала в жизни нашей семьи ещё с предвоенного времени. Родители переехали в город в 39-м году. Вскоре к ним присоединилась бабушка. Она умерла в оккупации в 1942 году: задолго до моего рождения. По рассказам мамы, свекровь её не любила, зато обожала соседку Дуню Тарасову. В оккупации, с которой мама ходила в ближайшие пригородные деревни, чтобы обменивать, оставшиеся, скудные вещи на
продукты.
В нашем доме не было немцев на постое, так как болела бабушка, а они, как огня, боялись заразы. Вот поэтому все отходы, не пригодные немцам: кишки, лёгкие, желудки и тому подобное, и выпрошенные Дуней и её детьми на бойне скота, у нас мыли, варили, перекручивали на мясорубке. Так и выживали в оккупации, помогая друг другу существовать в тех непереносимых условиях.
Соседи – это особый вид «родства», особое взаимопроникновение в жизни друг друга. Русский человек приходил на помощь другому во время всеобщих бедствий, даже несмотря на то, что в мирное время у них могло не быть ладу. Ведь бытует такое выражение, характеризующее отношение соседа к соседу: «Чтоб у него корова сдохла!». Но это бывало до тех пор, пока не приходила беда…
В русской культуре, православии всегда проповедовалась общинность… А это коллективизм, взаимопомощь, единство интересов. Потому соседство, как одна из основ русской жизни, культуры, являлось важнейшей чертой российского национального характера, особенно проявившегося в годы Великой Отечественной войны.

Вот тебе и гусыни…
С тётей Дуней связано еще одно яркое детское воспоминание: то, как она уберегла меня от замерзания. Говорят, что гуси спасли Рим, а вот меня, где-то в возрасте шести лет, эти «птички» чуть не заморозили до смерти.
Вообще-то у нас, кроме кур, никогда не было никакой другой живности. И вот как-то родители решили завести гусей (и мясо, и яйца, и пух). На соседней улице располагался инкубатор, где для колхозов и индивидуальных хозяйств выращивали цыплят кур, гусей, уток. Родители и купили десяток таких милых птенцов. Из них выжили только шестеро гусят. За лето они выросли и превратились в противных, вытягивающих свои длинные шеи «подростков», шипящих и норовящих ущипнуть. Для гусей в сенях выгородили угол. Здесь находился их загон за закрытой дверцей.
Отец был хорошим мастером по ремонту и реставрации швейных машинок. В начале зимы к нему пришла женщина со своей испортившейся техникой. Пока папа занимался ремонтом, она общалась с мамой. В разговоре эта женщина рассказала о своём хозяйстве, о том, что держит и кур, и уток, и гусей. И в итоге она вызвалась посмотреть гусей, чтобы понять, когда же они занесутся, как надеялись родители. Женщина перещупала всех гусей, после чего авторитетно заявила: «Жопки просторные, скоро занясутся. Не волнуйся, хозяйка: в ближайшее время яиц не оберешься!». Но все оказалось по- другому…
Зимой сестра Лена уходила в школу во вторую смену. В тот день и   родителей также не было дома. Словом, я оставалась одна в ожидании того, когда с первой смены из школы вернётся старшая Люда. Я выбежала, как была - в лёгкой кофточке и юбочке, без верхней одежды. Всего-то нужно было пробежать по холодным сеням несколько шагов и, набросив крючок, закрыть входную дверь. Только я успела это сделать, как из своего загона выскочили гуси: видимо, кто-то плотно не прикрыл дверцу. Они вытянули шеи и, зашипев, быстро кинулись на меня. Я едва успела добежать до деревянной лестницы, ведущей на чердак, и, как кошка, мгновенно забралась на неё.
Гуси расположились под лестницей. Стоило мне спуститься на одну ступеньку вниз, как они начинали гоготать и вытягивать шеи. Птицы явно меня стерегли. Скоро мне стало так холодно, а ещё и страшно, что я заревела во весь голос.
Услышав детский плач, к двери подошёл сосед дядя Володя. Поняв, в чём дело, он долго уговаривал меня: слезть с лестницы и открыть дверь. Но как я могла?! Ведь внизу гоготали и шипели гуси... Через какое-то время дядя Володя снова пришёл и снова стал уговаривать открыть дверь. Потом появилась тётя Дуня, которая тоже долго убеждала меня не бояться гусей.
Не помню, по какой причине: то ли гусям надоело меня сторожить, то ли соседке удалось меня уговорить, но я мгновенно спустилась с лестницы, откинула крючок и открыла дверь. Тётя Дуня забрала меня к себе, на русскую печку, тем самым спасла от замерзания. Что было потом в тот злосчастный день, не помню. Знаю только, что от переохлаждения заболела. И надолго: у меня было тяжёлое воспаление лёгких.
Когда я вернулась домой из больницы, гусей уже не было. Просто-напросто их зарезали и съели. Но самое интересное было в том, что все шестеро оказались гусаками. Наверное, потому они были такими агрессивными. Вот тебе, и «жопки просторные, скоро занясутся…». Через год я пошла в школу, но гусей я боялась ещё длительное время. Этот страх долго оставался в моей памяти. Часто, так случалось, что, пройдя половину пути, я возвращалась домой. А дело было в том, что на дороге, ведущей в школу, была огромная выбоина, от проезжающих машин, заполненная водой, и где любили плескаться гуси.
С той поры у меня были ослабленные лёгкие. Чтобы поправить здоровье своей младшей дочурке, маме приходилось, что называется, с трудом добывать путёвки в санаторно-лесную школу, находящейся в Красном Бору, под Смоленском. Дважды, в четвёртом и седьмом классах, я по полгода жила и училась в этом санатории. Хорошее пятиразовое питание, свежий воздух хвойного леса подлечили мои лёгкие.
…Вот такая история приключилась у меня с гусями. И здесь тётя                Дуня, смогла уговорить меня спуститься с лестницы, не бояться гусей, и тем спасла от трагического переохлаждения и возможной смерти.    


Моя улица

Мои детские годы и воспоминания о них тесно связаны и с улицей, на которой мы жили. Она была ещё одним ярким «цветочным лоскутком» «одеяла» моего послевоенного детства. Одной стороной улица была обращена к речке Бебре, притоку реки Вязьмы, другой стороной - к большому заливному лугу. Она была в двух шагах от Советской (Торговой) площади - исторического центра города. Называлась улица и Олешинской, и Трудовой, а ныне - Урицкого. Эта часть города была когда-то окраиной, поросшей ольхой.
В стародавние времена Бебря протекала по нынешнему заливному лугу, а улица Глинная была её правым высоким берегом. Эта речка имела старое и новое русла. К пойме, старому руслу, ставшему огромным лугом, улица выходила своими огородами. А её противоположная сторона - к новому руслу Бебри, впадающей в реку Вязьму у Богородицкой церкви. Вероятно, появление нового русла связано с активным развитием кожевенных производств в городе, требующих большого количества воды.
Как говорит предание, кожевники отвели от старого русла новое - более полноводное, глубокое, но небольшое по протяженности, однако отвечающее их требованиям. Тогда же здесь, вероятно, построили мельницу с запрудой. Еще задолго до моего детства их уже не было. Остались лишь фрагменты деревянных свай, которые тогда называли плёскалкой или шумелкой. С них вода с шумом обрывалась и падала вниз, растекаясь по мелководью и впадая в речку Вязьму у островка, что напротив церкви.
Это мелководье было любимым местом для плескания в воде детей, а для взрослых Буковка… Так называлось то глубокое место, где сливались река и её приток. Здесь был островок, на остр, часто паслись одна - две козы, переправленные её владельцами  по мелководью, которое было с одной его стороны.
 Щемящей тоской о невозвратно ушедшем времени детства веет от стихотворения, написанного моей старшей сестрой, ушедшей из жизни в возрасте 62 лет от тяжёлой болезни, незадолго до ее кончины.
Итак, его автор Людмила Валентиновна      
Петрова (Турчина).
Плёскалка – рукав Вязьмы-речки.
            Там водились перловицы-ракушки.
 За глубину - всего до колена
          Это место дети любили, наверно.

           Пескарики пёстрые, хвостики острые,
Там жили обыкновенно.
                Дети ловили их кружками, плошками.
               
       А на берегу поджидали две кошки,
              Лакомство ждали они терпеливо,
               Греясь на солнышке молчаливо.
          
    А вода была, как слеза, чистая,
Как парное молоко, тёплая,
От солнца лучистая.
        На дне - песочек золотой.         
         Лето чудесное, солнечный зной.

                Зелёный островок был рядом,
                Окинуть его можно взглядом.
             Паслась на нём коза белая,
              К воде подходила несмело.

          А чуть выше была «Буковка» -
Место глубокое,
                Берег один поднимался высоко.
                Дети и взрослые там купались.

Дети водяного боялись.
                Тот, водяной, был с длинной рукой.
                Он мог утащить на дно реки.
                И рыбу ловили там рыбаки.

          А левее, «шумелка» журчала,
                Потому, что запруда стояла.
                В камнях, под берегом, раки водились,
              Дети там руками рылись.

Река детства далёкая,
                Ты была для нас широкая,
Всеми любимая,
       А теперь – незримая.

              А выше - речушка Бебря текла,
                Она кувшинками вся заросла,
         Летом сильно мелела,
                Дети купались в ней смело.
 
                Над речушкой был мостик висячий…
          И в тишине звенящей
                С него в воду смотреть любили,
                Как бумажные кораблики плыли,
                Как мыльные пузыри летали,
                Цветами радуги играли.

Многоцветье луга моего детства

В моём детстве, когда луг был большим, заросшим многоцветьем разных трав, ещё сохранялась часть древнего русла, поросшего старыми ракитами и аиром. Называлось это место, ещё более- менее похожее на речку, Саранкой, а потом попросту - Сранкой. И там, в одном из мест старого русла, росли царственные водяные лилии. Ребята-подростки вплавь добирались до них, срывали, а потом дарили своим девчонкам. Мне всегда было жалко лилий. Изящные, словно тончайший фарфор, они, как только их срывали, никли своими головками. Умирали, теряя свою красоту...
В остальном же это старое русло было ручьём с ржавой водой, который зарос осокой и местами переходил в мелкое болотце. На лугу, обрамлявшем улицу с двух сторон, росло множество трав и цветов. Ранней весной, как только после половодья сходила вода, первыми появлялись низкие ярко-жёлтые цветы с широкими темно-зелеными листьями. Их почему-то называли куриной слепотой…
С середины мая по начало июня луг был покрыт белым облачком соцветий лёгких, как бабочки, цветов на высоких стеблях. Они через неделю - другую отцветали. В многоцветье луга детское внимание привлекали яркие пятнышки цветов: с оттенками - от нежно-голубого, почти до синего, до розоватого. И это были незабудки. В июньском - июльском буйстве красок своим бархатом выделялись шишки-колосья змеиного горца: с оттенками - от бледно-розового, до тёмно-розового. На этом же лугу, в двух местах, росли редкие луговые орхидеи: кукушкины гнёзда.
Босыми ногами были исхожены и ближний, и дальний луга. То здесь, то там встречались круглые воронки, поросшие осокой и заполненные водой.  Следы от бомбёжек во время войны... Ближе к огородам, выходившим задами на луг, находились пруды-мочило с цементированным дном. Они когда-то служили кожевникам для обработки кож.

После сенокоса луг покрывался стогами сена. Оно принадлежало ассенизационному обозу (его в народе называли сраным обозом), располагавшемуся на одной из соседних улиц. Здесь была конюшня с десятком лошадей. Работников этого заведения, вместо мудрёного слова – ассенизаторы, попросту называли «золотарями», «говночистами». Лошади таскали телеги, на которых были установлены большие лежачие бочки с отверстиями посередине, с крышками и ведёрным черпаком на длинной ручке… Здесь было и место, где восседал возница. Эти «золотари» ездили по улицам города и по заявкам чистили общественные и индивидуальные туалеты: в разрушенном войной городе не сразу появилась канализационная сеть.
Но вернемся к любимому лугу. Если летом здесь играли только малыши, то в пору сенокоса, это было и любимое место для игр подростков. Между стогами играли в прятки, футбол, волейбол. Жаркими летними днями ребята бегали купаться на дальний луг, где на части старого, сохранившегося русла были купальни: помельче - женская и поглубже - мужская.
Мои сёстры не раз пытались уходить от меня тайком, чтобы искупаться. Конечно, им не очень-то хотелось присматривать за младшенькой. Но не тут-то было! Я неслась за сестрицами во всю прыть. Да так, что только пятки босых ног сверкали… Я догоняла сестёр даже на полпути, и им больше ничего не оставалось, как только брать меня с собой.
Но чаще дошколята с нашей улицы и те, кто был немного постарше, плескались в жару около старой запруды, где вода с шумом падала на мелководье. Здесь было чуть выше колена. Со дна дети доставали раковины перловиц (чаще всего пустые - без моллюсков); искали под берегом руками раков; боялись какого-то речного обитателя, похожего на конский волос, который, извиваясь, плыл в теплой воде. Да, развлечений было не так много, но главным среди них являлось кино.
 ««Тарзан» и «Кубанские казаки»

Показывали кино в уцелевшей от войны Богородицкой церкви, где в её трапезной находился зрительный зал. Сёстры бегали смотреть фильмы, и, конечно, брали меня с собой: у них просто не оказывалось выбора.
Мне было лет пять. Помню, мы сидели где-то на ступенях (это была лестница, ведущая на хоры). Много народу, жарко, душно… Я вспотела, зачесалась голова. На экране же - огромная страшная обезьяна, качающаяся на дереве и жутко орущая во все горло. Мне здесь не нравилось, дышать было нечем, и я тоже кричала громко во весь голос: «Ой, Людочка, миленькая, писать хочу, «вошки» заели, пойдем скорей отсюда!». И это был очень тогда популярный американский, фильм «Тарзан». Сестры смотрели его с большим интересом, и потому сидеть рядом с орущей младшей сестрицей и из-за этого уходить с сеанса им совсем не хотелось.
Примерно в том же пятилетнем возрасте помню еще два фильма. Я с сестрами сижу где-то на задних рядах, а в кино две тетеньки, Христофоровна и Никаноровна (с тех пор помню их имена), пляшут. Я потом, когда пришли домой, показывала папе, как они танцевали: вертела попой и махала платочком. Это был фильм «Кубанские казаки». Навсегда осталась в памяти и «Свадьба с приданным»…
Вот такие ранние воспоминания связаны с этим местом. А еще - зимняя дорога по льду Буковки. Так называлось та часть речки Вязьмы, по которой жители нашей улицы по замёрзшему льду сокращали путь до Советской площади.

Мы жили за речкой, на улице Урицкого. И мои детские воспоминания – это жаркое лето и яркое солнце; тёплая дорожная пыль, в которой утопают босые ноги; и главное – любовь родителей. Да, и ещё - отсутствие своих игрушек: у меня не было даже куклы. Но эта бедность не угнетала. Я с раннего детства понимала: что такое: нет денег и неоткуда их взять. Не завидовала другим, потому у меня и не появлялись несбыточные желания. Играть приходилось с чужими игрушками: подружки приходили ко мне, или же я - к ним.
Я всегда знала, что чужое брать нельзя, как бы этого ни хотелось. Хотя был один случай. Нашими соседями была состоятельная семья моей подружки Милы, которая имела много игрушек. Я часто бывала в их большом, красивом доме с садом и огородом. Вплотную к забору, разделявшему наши участки, росли вишнёвые деревья.
Мне было где-то лет шесть – семь. В тот год уродилось много вишни.  Усыпанные ягодами ветки свешивались и на нашу сторону. Я решила нарвать ягод и угостить ими среднюю сестру. Однако отец подружки застал меня за этим делом, начал стыдить. Я от позора и страха упала на землю, закрыв лицо руками. С граблями пришла мама, которая работала в огороде. Она стала ругаться и тыкать в меня ими, приговаривая: «Нельзя брать чужого! Бесстыдница!» Я потом долго не ходила к соседям, пока меня не позвала к себе бабушка подружки.

Половодье и мои игрушки
Яркие детские воспоминания у меня связаны и с половодьем - большой водой. Особенно красиво было во время весенних разливов, когда ломался лёд и плыл по реке. Она выходила из берегов и заливала округу. Тогда наша улица превращалась в остров. Заливной луг и река становились одним большим водным пространством. Это зрелище завораживало. Связывал улицу с остальным городом только висячий мостик над притоком Бебрей – с деревянным настилом и железными перилами. Он располагался на двух бетонных опорах на противоположных берегах.
Мостик, шириной чуть больше метра, был только пешеходным. Он стал и местом романтических свиданий молодёжи, и их шалостей. Были любители раскачивать мостик. А зимой с него прыгали в сугробы, наметенные ветром на речку. Но приятнее всего было стоять на мостике и любоваться весело бегущей водой, жёлтыми кувшинками, стайками играющих рыбных мальков. Ниже по течению реки были ещё и пешеходные мостки. Если их не успевали убирать, то в разлив они сносились большой водой. Лавы для полоскания белья постигала та же участь.
Наш огород в половодье всегда почти весь был под водой. Она вымывала разноцветные стёклышки, старинные монеты – даже XVIII – XIX - начала XX веков. После схода воды, когда подсыхало, но ещё далеко до начала огородной поры, мы, дети, любили, бродить здесь в поисках «сокровищ».

Помню, как во время одного из таких путешествий я утопила в раскисшей земле обувь и в слезах прибежала к соседке тёте Дуне. Почему к ней, а не домой? Наверное, там никого не было, или я боялась, что попадёт за утопленную обувь.  Уже и не помню... Тётя Дуня достала и отмыла обувь и, поскольку я прибежала к ней в одних чулках, отправила меня на теплую русскую печку. Здесь у нее лежали запасы муки, крупы, сахара, и я боялась протянуть ноги, чтобы случайно не развязались мешочки с сахаром, и она не подумала, что я таскаю сахар.

…Как-то мы с ребятами нашли клад. Недалеко от дороги, где кончался наш луг, в траве мы обнаружили много битой посуды. Это были красивые стеклянные и фарфоровые черепки от сахарниц, ваз для цветов, дорогих сервизов. Видимо, всё это «богатство», посудный бой привезли из какого-нибудь склада и сгрузили в укромном месте. Попадалась почти целая посуда (с небольшими сколами, или трещинами) из красного, синего, зелёного стекла; осколки с круглыми шариками, шишечками; с золотым рисунком; фрагменты фарфоровых блюдец, чашек. Вот с этим «богатством» мы играли в магазин. А ещё украшали ими свои устроенные на земле «дома», комнаты в которых разделяли битым кирпичом. Вот такие были у меня игрушки! Но я не чувствовала себя обделённой...

Своя покупная игрушка появилась у меня только тогда, когда мне было уже десять лет. После окончания школы Люда уехала к маминым сёстрам в западную Белоруссию, в Гродно, где заочно училась в институте и работала. В Вязьме с этим было очень сложно. Да и жизнь в Гродно оказалась сытнее: город почти не пострадал во время войны.
Так вот, приехав в отпуск, Люда привезла подарки, продукты, крупные вкусные яблоки, а мне - красивую кофточку с юбочкой и большого надувного попугая. Почему она купила его? Непонятно... Ведь мне этот попугай был явно не по возрасту. Но всё равно я была очень рада и долго играла с ним. До тех пор, пока однажды, играя среди кустов крыжовника, случайно не проколола своего попугайчика.

У послевоенных детей было и ещё одно любимое занятие: «секретики». Откуда взялась такая игра? Никто не ответит на этот вопрос, поскольку и до нас дети этим увлекались. В земле выкапывалась небольшая ямочка, утрамбовывалась ладошками. И главное, чтобы было красиво, ее дно аккуратно устилали бутончиками, лепестками, листиками живых растений, колосками. А сверху ямочка прикрывалась кусочком стекла и засыпалась землёй. Для маскировки…   
А потом начиналось самое интересное. Мы сравнивали свои «секретики» и определяли, чей из них лучше. Для этого освобождали от земли окошечко, через которое рассматривали узор, и выбирали самый красивый.  Победитель получал какой-либо приз: яблоко, морковку и самое ценное - конфетку.

В нашем огороде было интереснее место, где находились развалины то ли часовни, то ли кирпичной беседки, заросшие вокруг оранжевыми ноготками, цветами мыльницы, белой сиренью. В кустах которой на цветах любили сидеть изумрудные бабочки, перламутровые жуки-бронзовки, божьи коровки, шумные майские жуки, мохнатые шмели, трудяги-пчёлы. Среди этого природного великолепия старшая сестра, когда ещё жила дома, расчистила ровную площадку, где поставила узкую железную кровать и столик, сделанный из ящиков. Здесь ей никто не мешал читать книжки, слушать стрекот кузнечиков и вечерние «концерты» лягушек. Потом это место «по наследству» перешло ко мне.

В нашем огороде росли несколько яблонь, дерево чернослива, кусты чёрной и красной смородины, а также крыжовника. О последнем вспоминается особо.  Кусты нашего крыжовника были большие и колючие. Зато поздняя и овальной формы ягода, бардового цвета, была отменной. Родители заставляли сестёр обирать крыжовник с кустов, что они делали с большой неохотой, словом, отлынивали. Но деваться им было некуда. Ягоду собирали, варили варенье, а когда в магазинах появились крышки, то закатывали компоты. Часть заготовок пытались продавать, но особого дохода это не приносило. То ли не умели ими торговать, то ли поздней ягоды на рынке было много, к тому же более привлекательных сортов. Мама раздаривала всем знакомым крыжовник, а некоторым предлагала самим собирать его прямо с куста, что больше всего устраивало сестёр.

Как-то, когда я ещё не ходила в школу, мы нашли под кустом маленького ежонка и принесли домой. В самом начале он был тихий, незаметный… Потом малыш освоился, попил козьего молочка и зажил у нас в доме, как хозяин. По ночам он шумел, громко топал, фыркал, что-то двигал. Мы его назвали Крыжовником. Ведь он был такой же колючий. К тому же мы нашли ежонка под кустом крыжовника. Людей он не боялся, но зато не любил кошку. К концу лета гость сбежал. Сестра Лена ставила под куст блюдечко с молоком и говорила, что видела нашего ежа. Может, да, а, может, это была ее фантазия. Однако молоко кто-то выпивал.

У наших коз были козлята. Они были очень красивые, кудрявые и озорные. В общем, забавные создания. Козлят особенно любила Люда. Средняя сестра Лена была неравнодушна к кошкам. А я всех любила, кроме петуха, который меня обижал и которого боялась.
Зимы, несмотря на холода, я тоже любила. В моём детстве они были морозными, снежными. Среди зимних забав, как и у всех других детей, - санки, лыжи (хотя своих лыж у меня не было), катание с горки, возведение крепостей и пещер из снега. Вечером - скудный ужин и отогревание на тёплой русской печке.
Зимой на речке прорубали лунки, из которых брали питьевую воду. Здесь в эту же пору женщины и полоскали бельё. Среди них бывала и я, когда подросла... Поначалу рукам было холодно. Потом они становились красными. И тогда холод уже так не ощущался.

Развлечения - на любой вкус

Наша улица одним своим концом упиралась в луг. А дальше была хорошо утоптанная тропинка. Она шла через весь луг - заболоченное старое русло у западной окраины Вязьмы. Тропинка значительно сокращала расстояние. Кроме того, она связывала центр города с дальней его окраиной. По тропинке любители плавания ходили к купальням.
В этой же части луга подростки играли в футбол, натягивали волейбольную сетку. Поздними летними вечерами они рассаживались на уличных лавочках. Кто-то находил себе пару, а кто-то совершал набеги на сады соседних улиц или хулиганил... Здесь с целью ограбления даже было совершено убийство одинокого деда, у которого и денег-то не оказалось...
Скаредным выглядел тот дед, потому что доедал прокисший суп, добавляя в него пищевую соду. Холодильники тогда были большой редкостью, которая была недоступна простым людям. А прокисший суп дед доедал от бедности, а не от жадности.
Убийство совершил глухонемой подросток, наш ближний сосед, учившийся в спецшколе. По выпавшему из картуза ободку с фамилией и указанием группы его сразу и нашли.  Денег малолетний преступник не обнаружил. Только на столе, под клеёнкой, работники милиции нашли три рубля.
Я помню тот случай, который тогда взбудоражил нашу тихую улицу. На меня он особого впечатления не произвёл: мала ещё была. А вот у средней сестры Лены это трагическое событие вызвало нервный срыв. В тот вечер она, как все её ровесники, среди которых оказалась и сестра подростка, допоздна была на улице. И вдруг случилось такая трагедия! Словом, впечатлительная натура Лены, как и ее психика, не выдержали. Мама даже водила её к врачу. Но это страшное событие вскоре забылось, и молодежь продолжала проводить свое свободное время на улице

В те далёкие годы модным было ещё одно увлечение: разведение и содержание голубей. Этим занимались уже взрослые жители улицы, между которыми иногда происходили драки, конфликты из-за этих птиц. Соседи-мужики выясняли тогда отношения с помощью выдернутых из забора жердей, кулаков, а еще – и нецензурной лексики, матерщины.
 В бытовой речи к последнему частенько прибегали не только мужчины и    женщины, но и мои сверстники. Наверное, наша семья была единственной на улице, где сквернословие было под запретом. Этого, прежде всего, не выносил отец. Хотя, конечно, как и у всех, ссоры между родителями или сёстрами бывали.
А вот еще одно увлечение на нашей улице. В саду соседей Тарасовых играли в лото: все вместе - и взрослые, и подростки. Среди участников была и   сестра Лена. Я же просто наблюдала за игрой. Здесь же, в тарасовском саду, собирались и любители карт. Играли «в подкидного дурака», «в пьяницу», «очко». И за вечер съедалось много жареных семечек. А так как я бывала у Тарасовых на печке, то знала, где хранились запасы этого лакомства. Мне как зрителю тоже перепадали горсточки этого угощения.
Помню, как по улице ходили цыганки с привязанными под грудью платками с чумазыми цыганятами, настойчиво предлагавшие погадать. Сестра Лена была шкодница и вместе с подружкой решила разыграть тётю Дуню. Они подговорили цыганку сходить к ней в дом, чтобы погадать, предварительно, рассказав той о жизни соседки. Под каким-то предлогом девчонки пришли вслед за цыганкой в дом, чтобы насладиться зрелищем, как та будет дурить Тарасиху.  Потом уже у нас дома они помирали со смеху, вспоминая эпизоды. А мне же, увидев, что я переживаю за тётю Дуню, девчонки пригрозили: если их выдам, то буду предателем. А быть предателем мне совсем не хотелось...

В основном я росла в единении с природой, почти в её буквальном смысле – с босыми ногами, с созерцанием её звуков, запахов, щедрот. Семья была, хотя и бедная, но, благодаря воспитанию родителей, мы знали, что такое хорошо и что такое плохо; нас учили правилам поведения, вежливости. В семье по вечерам было принято вслух читать книги. С детства помню сюжеты из «Войны и мира» Л.Н. Толстого, «Хождения по мукам» и «Петра I» А.Н. Толстого, «Князя Серебряного» А.К. Толстого и других классиков. Да, как правильно говорят: то, что вынесешь из семьи в детстве, потом остаётся с тобой на всю жизнь. Даже, несмотря на то, кто и как жил: бедно или богато...

Впечатления на меня производила и жизнь за пределами улицы, куда я попадала с родителями или сёстрами. В основном это были Советская площадь, базар (тогда так говорили, а не рынок), чуть позже – кинотеатр и городской сад. У меня сохранились те детские впечатления. В начале 50-х годов в городе ещё было много развалин. Помнится, как с отцом ходили в магазин, что на Советской площади. Мы спускались по ступеням вниз, куда-то под землю, где было несколько отделов. В одном из них покупали селёдку, а ещё, чтобы побаловать меня, - маленький кулёчек с квадратиками конфет-подушечек с фруктовой начинкой…
Здания Торговых рядов, построенных ещё в XVIII веке, были взорваны и сожжены немцами при отступлении. Вероятно, в одном из подвалов этих рядов и находился тот магазин, сохранившийся в детской памяти. Наверное, благодаря тем конфеткам… Вскоре развалины Торговых рядов, а также бывшего когда-то красивым здания драмтеатра были разобраны, подвалы засыпаны. На их месте в конце 50-х – начале 60-х построили Дворец культуры, рядом - памятник Ленину, а в отремонтированном доме купца Немирова открыли магазин с красивыми витринами.

Голубой павильон

У меня в памяти сохранилось то, как когда-то, до перепланировки и реконструкции, выглядела Советская площадь. Собственно говоря, площади, как таковой, тогда ещё и не было. Скорее она напоминала улицу между двумя мостами - Фроловским и Смоленским. Если двигаться по направлению к Смоленскому мосту, то на правой стороне стоял деревянный дом голубого цвета с высоким крыльцом (а, может, для взрослого человека - и невысоким: я ведь тогда была маленькой). И его почему-то называли павильоном.
На площади это был единственный магазин, существовавший ещё за несколько лет до открытия нового - в доме Немирова. После чего голубой павильон разобрали: он, вероятно, был построен ещё во второй половине 40-х годов. Так вот, в том старом, памятном для меня магазине продавали хлеб, за которым стояли огромные очереди ещё с улицы. Поскольку в то время продавали по одной буханке хлеба на человека, то и детей надо было «предъявлять», поэтому их всегда брали с собой, Некоторые шустрые подростки зарабатывали тем, что становились к кому-то чужому в очередь, за что получали несколько копеек. Пока продавцы, заметив одни и те же лица, не начинали ругаться…
Это было моё раннее воспоминание об очередях: и сколько их было потом - за моё детство, юность, да и взрослую жизнь! А какое количество времени проведено в них. И чего только, бывало, не наслушаешься в ожидании своей очереди! Современному человеку трудно себе представить, что это было за явление. А ведь тогда стояли в очереди за всем: за хлебом, молоком, колбасой, за растительным, не говоря уже о сливочном масле.  Кажется, что и времени уже ни на что другое не оставалось. Однако мы успевали интересно проводить свое свободное время: читали много книжек, ходили в кино, на улице играли в разные игры. Но самое главное, нам было весело. И мы охотно общались друг с другом.
За магазином находился небольшой сквер, где в свое время были захоронены вяземские большевики, установившие Советскую власть в городе в 1917 году. Здесь были посажены цветы. В торжественной обстановке там же принимали в пионеры, по праздникам возлагали венки. Позже, когда реконструировали площадь, захоронения, перенесли на городское Екатерининское кладбище.
Рядом с магазином стояла еще и телефонная будка. Как-то мне, что называется, «по везению», досталось больше десятка «двушек». Это были возвратные монеты, не взятые звонившими абонентами. Может, потому я и помню ту будку: от неожиданно привалившего мне «богатства».
Через дорогу стоял огороженный решёткой памятник Ленину.  Памятник вождю СССР стоял на пьедестале цилиндрической формы из красного мрамора. Когда-то это была основа другого памятника, солдатам Перновского полка, отличившимся в 1812 году. В 1962 году, к 150-й годовщине события, справедливость восторжествовала. Пьедестал вернули прежнему памятнику.

Городской сад и кинотеатр «Победа»

Лет в пять – шесть на моей малой родине было еще одно интересное для меня, да, собственно говоря, и для всех жителей и гостей место - городской сад. Он был разбит ещё по первому регулярному екатерининскому плану строительства Вязьмы 1779 года. Городской сад был всегда любимым местом для развлечений, отдыха и прогулок. Во время Великой Отечественной войны его, почти весь, вырубили немцы. Осталось только несколько старых деревьев.
От взрослых я слышала о том, что на них после открытого суда, повесили трёх предателей, пособников фашистов. Суд состоялся в приделе Богородицкой церкви. Одним из тех, кого казнили за сотрудничество с оккупантами, был некий учитель Фокин. Он жил на нашей улице, бежал с отступающими фашистами, а затем где-то в Белоруссии был пойман и переправлен в Вязьму.

После освобождения города всем, у кого были сожжены дома, выдали ордера на землю под строительство жилья. Маме достался участок, принадлежавший этому учителю, дом которого также сгорел. Вероятно, поэтому его фамилия упоминалась в разговорах взрослых, а у меня отложилась в памяти.
Городской сад, по детским воспоминаниям, был красивым местом, огороженным литой решёткой. В послевоенные годы жители посадили новые деревья, здесь же открыли танцплощадку для молодёжи. Было построено несколько деревянных павильонов-теремков, в одном из которых в 50-х - 60-х годах   располагался летний читальный зал. Сюда, в городской сад, я ходила читать книжки, кататься на качелях и каруселях. Даже заливали каток там, где впоследствии построили Дворец культуры. За свою историю городской сад, это часто посещаемое жителями место, пережило времена и расцвета, и забвения.

Но все-таки больше всего я любила бывать в кинотеатре, построенном в 1954 году и названном «Победой» в честь триумфального завершения войны   фашистской Германией. Расположился он на улице Ленина, в нескольких десятках метров от высокого берега речки Вязьмы. Рядом единственная уцелевшая башня от некогда мощного оборонного укрепления - Вяземской крепости начала 30-х годов XVII века. При отступлении немцы пытались её взорвать... Красивое здание кинотеатра построено в стиле советского (сталинского) классицизма - с портиком, колоннами, высоким крыльцом.
Внутри было довольно-таки просторное кассовое помещение с двумя окошечками для продажи билетов. Были времена, когда в кинотеатре яблоку негде было упасть, и очередь за билетами стояла   даже на просторном крыльце. За высокими застеклёнными дверями - большое фойе с зеркальной стеной, буфетом и двумя входами в зрительный зал.  С одной и другой сторон - лестницы, ведущие на второй этаж, где также был небольшой зрительный зал. И оттуда, с балкона, хорошо просматривалось фойе, украшенное большими полотнами в полукруглых, круглых или прямоугольных рамах местного художника послевоенной поры, учителя Журавлёва.
Стены вместительного зрительного зала были окрашены в приятный синий цвет. Здесь в больших «медальонах»-овалах находились изображения сюжетов на театральные темы; стояли ряды удобных деревянных кресел с подлокотниками; сцена с бархатным занавесом синего цвета. Словом, все мои детские и юношеские годы были связаны с кинотеатром. В подсознании он так прочно закрепился, что снился во сне, и не только в юношеском, но уже во взрослом и даже преклонном возрасте.

Детство наше голодное

Человеку XXI века даже трудно себе представить, как жили простые люди в конце 40-х – 50-х годов XX века, когда страна только начала оправляться от ран, нанесённых самой страшной из войн. Многие тогда голодали. Вспоминаются рассказы старших сестёр о том времени, когда всегда хотелось есть.
На нашей улице жила семья Терентьевых. Они обитали как-то обособленно от остальных. Но дети есть дети… Мы всегда играли вместе. Одна из дочек Терентьевых, Зина, была ровесницей старшей сестры Люды. А средняя сестра Лена иногда вспоминала эпизод их детской игры в «папу-маму», где «главой семьи» был Юра, сын тёти Дуни, мамой – Зина, дочкой - Лена. Так вот… Бывало, Юрка наловит тритонов, нажарит на костре и начнёт «кормить» свою «семью». Простодушная, вечно голодная Зинка верила, что это жареная рыбка и ела по-настоящему, а «папа» с «дочкой» - понарошку. Вероятно, Терентьевы сильно голодали...
Их огород выходил к инкубатору, точнее, - к его помойке, куда выбрасывали «задохликов», не вылупившихся из яиц цыплят. Тарасиха говорила, что Терентьевы собирали их и ели. Все тогда питались со своих огородов. Выращивали картошку, капусту, свеклу, морковь, ягоды смородины, крыжовника. В магазине покупались подсолнечное масло в разлив в свою тару, селёдка, крупы - пшённая, перловая, пшеничная. Гречка была в большом дефиците - я её в детстве и не ела.
 
Будучи уже взрослой, слышала, что в 50-е - начале 60-х годов в магазинах продавали крабовые консервы, икру – чёрную и красную, осетрину. Мы ничего этого не знали, у нас на это не было денег, поэтому в детстве я даже и не слышала о таких продуктах. Родители покупали солёную треску (холодильников тогда не было, у нас он появился в начале 70-х годов) и вымачивали в воде, затем использовали для начинки пирогов или ели с постным маслом и луком. Мне нравились рыбные консервы в томатном соусе, кроме кильки.
Я не ела её, потому что рыбки были с головами, и их глаза выделялись в общей массе. Это мне было неприятно. Собственно говоря, я не ела те блюда, в которых были рыбьи головы вместе с глазами (как, впрочем, и до сих пор): ни уху, ни что-то другое. Трудно объяснить почему, и было это не отвращение, а какое-то мистическое чувство, ощущение того, что есть глаза - кощунственно. Не знаю, откуда оно появилось: ведь никто ничего подобного мне не внушал, и я ни от кого не слышала об этом.
Но вернемся к нашим потребляемым продуктам тех далеких дней. Чай покупали в основном грузинский, в пачках; индийский - со слоном на упаковке доставали по блату. А вот кофе в те годы продавался в магазинах только ячменный, с колоском на пачке, а также продавался и желудевый - с цикорием. Позже, в 70-е – 80-е годы, изредка появлялся натуральный кофе ленинградского производства.  Это был растворимый порошок в цилиндрических металлических банках. Одним словом, в те времена – дефицит. Доставали кофе по знакомству, как говорят в народе, по блату. 
Хорошо помню большие брикеты густого душистого фруктового повидла коричневого цвета, в основном яблочного и грушевого. Эта вкуснятина продавалась на развес: по двести - триста граммов. Летом на улице торговали и газированной водой с сиропом, из бочек - хлебным квасом. А в магазине можно было купить разливные соки из трёхлитровых банок: яблочный, берёзовый, а также самые вкусные - абрикосовый и персиковый, для любителей - томатный. Ну, и, конечно, лучшее лакомство на свете – мороженое. Самое дешёвое,  фруктовое, стоило 7 копеек, 9 копеек - молочное, 11 – эскимо, 13 – сливочное, 19 – пломбир, 22 – «ленинградское» и 28 копеек - трубочка в шоколадной глазури с орехами.
 
Дети моего возраста много времени проводили на улице. Особенно летом… В это время количество детей увеличивалось, так как гости из Москвы и других городов приезжали на лето к нам, в провинцию, как в деревню. Зачастую они привозили новые игры, чем разнообразили привычные развлечения. От старших мы перенимали игры в лапту, городки, круговой волейбол, на лугу - в футбол, через сетку - волейбол. Девочки играли с прыгалками, с верёвочкой - в «высекала», «классики», «чеканики». Эту забаву ещё называли «чижиком». А когда стемнеет, были другие игры: «испорченный телефон», «краски», прятки.
 
Незадолго до своей кончины от тяжёлой болезни сестра Люда вспоминала своё отрочество. Она написала стихотворение, которое так и называется «Моё детство послевоенное».

           Моё детство было голодное,
     Зимы - холодные.
                В семье отношения тёплые,
Ночи - тёмные,

Ссоры - редкие,
Одежда - ветхая,
Мечты - розовые,
Леты - с грозами.
,
Дни - большие,
      Карманы - пустые,
           Надежды - огромные,
          Желания - скромные,

Вера - безбрежная,
         Дороги - снежные,
    Обувь - плохая.
               Работали, не отдыхая,

            Были законопослушными,
                «Тарелки чёрные» слушали.
                От мороза окна узорные.
                Натопленная печь – счастье,
                Когда на дворе ненастье.

           Обновки детям – мечта,
                Их не было почти никогда.
                Патефон – признак богатства,
                Велосипед – состояние,
            Предел мечтания.

                Родителей любили и слушались,
                Хлеб, как шоколад, кушали.
                Вместо сахара - сахарин,
                Кристаллик растворишь один,
                И сладости - целый кувшин.

               Жвачка – чёрный гудрон,
                Его был целый вагон.
                Им крыши заливали,
 Дорогу мостили,

      Но мы не грустили:
                Ели весной на лугу
                Кислый щавель на кочках,
                Так было, и я не лгу.
 
                Не жили тогда в одиночку:
                С соседями дружили,
                И дружбой той дорожили.
                Радость и горе вместе делили.
 
                Болезни были необыкновенные,
                Какие-то послевоенные:
                Малярия, рахит,
                Обмороки голодные.

                Пили воду холодную,
                Но простуды не знали:
                Всем детям рыбий жир давали.
                О тёплой одежде только мечтали,
                Босиком бегали полгода в году,

             Жили все, на виду.
                Всё друг о друге знали,
                О лучшей жизни мечтали.
 
                Детям-сиротам чуть завидовали:
                Они голода сильного не испытывали,
                Прошлогоднюю картошку не рыли,
                Лебеду и очистки не ели,
                Спали на белой постели.

                В школьную форму их наряжали,
                О которой мы только мечтали.
                Они жили в детских домах,
                На государственных хлебах.

                Мы, послевоенные дети,
                К знаниям были жадными,
                К хвастовству – прохладными,               
               
                Школьный учебник – на семерых,
                Карандаш – один на двоих.
                Много книг библиотечных читали,
                О телевизорах ещё и не слыхали,

                Воровство – презирали.
                Экология была чистая,
                Малина в лесу - душистая.
                Летом ватагой на речку ходили,
                Пескарей и раков ловили.

                Большинство детей без отцов были,
                Когда Гитлера поганого победили.
                Верили Москве и Кремлю,
                Не жаловались на судьбу свою.

Новый магазин

На центральной улице Ленина вскоре были восстановлены коробки домов, причём многие - с сохранением архитектурных деталей. В старом здании гимназии обосновалась первая школа. Магазин, открывшийся то ли в 1959 году, то ли в самом начале 60-х, поражал своим видом. Он казался просто шикарным... А для разрушенного дотла города магазин, собственно говоря, таковым и был.
Его   помещение   выходило одной стороной на площадь, а другой - на улицу Ленина. Магазин имел два входа: с улицы Ленина и центральный вход, с высоким крыльцом, - с Советской площади. Внутри - просторное помещение с высокими потолками, большими окнами и широкими подоконниками. Отдельно стояли кассы, где пробивали чеки. И это было нововведением: до того времени деньги отдавали продавцам прямо в руки. Подоконники, прилавки и находящиеся за ними шкафы, полки были отделаны дубовыми панелями.
 
Магазин был двухуровневый. Сразу, с центрального входа, из небольшого холла несколько широких ступеней вели вниз, где были мясной, рыбный отделы и маленький прилавок с соками и газированной водой. Мы, ребятишки, частенько покупали за копейку стакан газировки без сиропа. Пузырьки газа приятно пощипывали язык, горло. Конечно, с сиропом вода была вкуснее, но она стоила дороже. Здесь же, на прилавке, стояла солонка для любителей подсаливать томатный сок.
Торговые отделы в магазине располагались только с одной, левой стороны, а вторая просторная его часть с окнами оставалась для покупателей. Здесь находились гастрономический, бакалейный, хлебный, кондитерский и молочный отделы. Как только магазин открылся, начали продавать дефицитные товары, а потом ассортимент стал обычным, как во всех провинциальных городах.  В общем, советским, в зависимости от времени: то лучше, то хуже, то совсем плохо…
Приметами второй половины 70-х – 80-х - начала 90-х годов стали появляться большие очереди за всем, поскольку был почти сплошной дефицит товаров. По мере ухудшения экономического положения, со временем моего взросления, магазин запомнился очередями: то за колбасой, то за хлебом, то за молоком. А потом появились талоны.
Помню витрину мясного отдела, где вместо мяса лежали кости.  И надпись на ценнике - «кость рядовая». Мясо же, если появлялось в продаже, исчезало с прилавка за несколько минут, и в основном - по знакомым продавцов. Тогда говорили: «Достать по блату», - то есть, по знакомству; «Колбасу выбросили», значит, выложили в продажу. А продукты в основном продавцы отпускали без упаковки, и покупателям приходилось их заворачивать в газету.  Толстая серая упаковочная бумага также быстро заканчивалась, как и товары.  Пластиковые пакеты как упаковочный материал появились в 90-х, вместе с капитализмом в России. И их поначалу стирали для многоразового использования. 
Магазин со временем терял не только свой ассортимент, но и внешнюю привлекательность. Так, после одного из ремонтов дубовые панели сменили на дешёвый пластик. В 90-х – 2000-х годах от прежнего магазина ничего не осталось. Он стал тёмным, тесным, забитым от пола до потолка барахлом,

Возвращаясь к одному из «лоскутков» моей памяти, хочу сказать о том, что из доступных вкусностей, продававшихся в том магазине, были маленькие пачечки прессованного какао с сахаром, а также фруктового чая. Его прямоугольной формы брикеты в бумажной упаковке, около 15 сантиметров,  состояли из сухофруктов, почти чёрного цвета. Мы, дети, грызли их, не заваривая, как это предполагалось. В кондитерском отделе магазина на полках стояли банки с различным вареньем, джемом, повидлом, конфитюром, компотами. В застеклённых витринах прилавков лежали плитки шоколада в упаковках с красивыми рисунками; конфеты - от фруктовых, соевых до дорогих - шоколадных, а также пастила, зефир, печенье, пряники.  Однако эти лакомства перепадали нам редко.
Жизнь вокруг постепенно менялась, хотя в основном люди жили ещё очень бедно. Менялся город: к началу 60-х годов развалин уже не было. Построили новый больничный городок: с корпусами хирургического, терапевтического, инфекционного, родильного, детского отделений. Появились новая поликлиника, кинотеатр, Дворец культуры; реконструировали Советскую площадь. Рядом с восстановленным городским садом появилась новая площадь с памятником командарму 33-й армии М.Г. Ефремову, носящая его имя, и улица Космонавтов. В восстановленных зданиях открылись новые магазины. Центром экономической и культурной жизни города являлась Советская площадь. Возвращаясь к жизни своей семьи, могу сказать, что 50-е и начало 60-х годов были самыми трудными для нашей семьи.

Беды моей семьи. Новый дом

Материальное положение семьи оставалось сложным. У родителей сильно ухудшилось здоровье: сказались оккупация, война… А троих детей надо было кормить, одевать, обувать. Трудно себе представить, как родители справлялись с нуждой: без денег, без работы... Какое-то время, отец работал сторожем в артели «Инвалид-кооператор». В 50-м году он был переведён на должность продавца: на рынке продавал глиняную посуду.
В 1952 году отца приняли кладовщиком в посудохозяйственный склад на Вяземской универсальной базе. Работа ему не нравилась: здесь воровали. И отец не столько зарабатывал, сколько приходилось платить из своего кармана. Другие же обогащались, а папе не хватало на жизнь. Как видно, ему не передались купеческие гены бабушки. В том же 1952 году папе сделали операцию по поводу застарелой язвы желудка, перерождавшейся в рак. Операция прошла успешно: её делал талантливый военный хирург А.Е. Белицкий.

Домишко, который «слепила» мама в 43-м – 44-м годах, был маленький, холодный, и увеличившейся семье его не хватало. Едва оправившись после тяжёлой операции, отец решил начать строить новый дом. Средств, чтобы нанять плотников, у семьи не было, поэтому он решил рубить сам: папе показали, как это делается. Старшая сестра вспоминала, как вместе с отцом ездила на болото заготавливать мох. Его прокладывали между брёвнами сруба как прослойку-утеплитель.
Словом, с помощью приятеля отец срубил дом, но он остался недоделанным. Окна - без наличников. Не у всех окон были подоконники. Дом не был обшит снаружи дощечками. К тому же с улицы вместо двух окон было одно, а второе - прорубленное, заложено брёвнами. От этого дом выглядел подслеповатым.

Пристройка к нему, сени, была сделана из ящиков. Крыша – железная.  Правда, в этом старом материале было много дырок от гвоздей.  Лена со своей подружкой иногда ночевала на чердаке, на сене, и я с ними частенько напрашивалась. Подслушивала их разговоры, притворившись спящей: интересно же было узнать тайны старшей сестры.
Так вот, когда мне удавалось ночевать на чердаке, передо мной открывалась такая картина: звёздочки на небе, так как в крыше дырки светились от луны. Только в середине 60-х отец сумел купить новое железо и перекрыть крышу. Он этому мастерству научился ещё в юности, в Торопце. Даже церковные крыши перекрывал: совсем не боялся высоты...
Я любила новое семейное гнездо и, прежде всего, - русскую печку, создающую особый комфорт, хотя мебели по-прежнему почти не было. В доме было чисто, уютно; обоями оклеены стены, покрашен пол. Однако это был самый бедный дом на улице Урицкого. Таким он и оставался до начала 70-х.  Тогда отцу как инвалиду войны дали небольшую квартирку в новом доме.

 Стихотворение сестры Люды «Дом моего детства».

Дом с одним окном на север,   
А метель, как белый веер,
                Задувала иногда злая бабушка-зима.

Куст сирени у окна:
Всю весну она цвела.
          Долгожданная весна, огородная пора.

               Крыжовник рос, колючий, справа,
Весна, красавица-купава,
Его в зелень одевала.
Всё в природе оживало.

А вот с сиренью островок,
          Там был детский уголок.
          Среди грядок и борозд -
          Утешитель детских грёз,
          Где подолгу я сидела:
          Читала книги, песни пела.

А на заросли картошки
               Смотрело южное окошко.
         На лугу паслась коза,
                Где клевер мягкий рос всегда,
                А дальше всё луга, луга…
    Широта и красота.

Только голод был тогда,
           Есть хотелось нам всегда.
           В пятидесятые года.
           Вязьма - древний городок,
           Он прокормить себя не мог.
          
Там жила моя мечта,
     И я уехала тогда,
               Первый раз и навсегда.
                Прошли лета, прошли года,
            Но те красивые места
          Я не забуду никогда.

Вот вернуться бы туда,
           И хоть глазком увидеть то,
           Что не увидит уж никто.
           Давно уж нету и следа
           Того, что было в те года.

Отец, чтобы как-то прокормить семью, немного оправившись после тяжелейшей операции, стал ездить по деревням и чинить швейные машинки. Он, хороший механик, знал толк в этом деле. У папы был напарник, некий Афанасий, попросту – Афоня. Его я помню. Он пугал меня съёмными вставными зубами и осуждал папу за то, что он тратит часть заработка на подарки детям. Да, несмотря, на материальный недостаток в семье, нам делали подарки. Помню, сёстры также к праздникам из собранных в копилках денег подарили маме красивую вазу из витого жёлтого металла, а папе - два красивых подстаканника. Храню их как память о родителях.

В моём детском восприятии Афоня был неприятным человеком, я его не любила. Да, и, по отзывам отца, он оказался скаредным, типом, обладавшим неприглядными моральными качествами.  Но одному отцу ездить было опасно: ведь за копейку могли убить. С Афанасием папа так и проработал больше десяти лет. В этих поездках совсем за небольшую плату они чинили поломки у швейных машинок, так как тогда люди были в основном бедные и не были в состоянии купить новые вещи.
Иногда отец привозил не пригодные к работе головки машинок и полностью их реставрировал. Он чинил их механическую часть; красил специальным лаком; наносил переводной золотистый растительный орнамент. Такая работа требовала немалого труда и затрат на приобретение запчастей. Но зато потом эти машинки продавали на местном базаре, где они пользовались спросом.
Тогда таких умельцев прогоняли с рынка: не давали им реализовывать товары. Их называли спекулянтами. Этих людей проверяла фининспекция, придиралась милиция... Из разбитой, горелой головки швейная машинка руками папы превращалась в полезную вещь, и на тебе – спекуляция! В государственной торговле машинок тогда почти не было, да и стоили они больших денег, потому восстановленные - пользовались спросом. Но в тех условиях особой прибыли это не приносило, и семья едва сводила концы с концами.

В 50-х годах беды продолжали нас преследовать. То гуси меня чуть не заморозили до смерти, а в 1954-м мама попала под машину. Произошло это зимой. Папа с мамой ездили в лес за дровами. Они рубили топорами нетолстые деревца ольхи, осины, нагружали санки и тащили домой: иначе, нечем было топить печку. Купить дрова дорогого стоило, да и не всегда они были на складе.
В тот злополучный вечер родители припозднились. Мама беспокоилась о том, как там Надя, поскольку сёстры были в школе во вторую смену, а я - у соседей. До дома оставалось недалеко. Отец предложил передохнуть и остановился. Мама же торопилась и, не останавливаясь, потащила свой возок вперёд. На улице Комсомольской, ведущей с трассы Москва - Минск, её сбил грузовик. Пьяный шофёр хотел уехать, но санки попали под колёса.
Подоспевший к месту происшествия отец, надавал по морде пьяному водителю и выкинул его из кабины. Подъехала «скорая помощь», которую вызвали возвращавшиеся из школы ученики. У мамы был тяжёлый перелом таза: она два месяца пролежала в позе «лягушки». Шофёру присудили какой-то незначительный штраф, якобы он ехал не по своей полосе и нарушил правила движения. А тот факт, что водитель был пьяный или не зафиксировали, или уничтожили протокол. Родители говорили, что тот дал взятку. Шофёр оказался из соседнего, Холм-Жирковского района, где его близкий родственник был большим начальником, потому-то он так легко и отделался.
От удара у мамы стала болеть печень. Через два года ей сделали операцию: удалили жёлчный пузырь. Мама ещё несколько лет приходила в себя.
В это время семье было очень тяжело. Я даже не представляю себе, как родители всё это вынесли. Помогали мамины сёстры - Ксения и Анна. Они иногда присылали из Гродно посылки с платьями, кофточками для мамы, сестёр и изредка - с продуктами. Тётя Аня работала на маслосырбазе. Поэтому иногда мы получали посылки с сыром, топлёным маслом. Помню, я тогда впервые ела сыр, и он мне не понравился, хотя позже стал одним из любимых продуктов.

Был такой момент, когда мамина сестра Ксения из Белоруссии настойчиво предлагала определить меня в гродненский интернат. Я училась тогда во втором классе. Хорошо помню, как говорила, что буду есть только одну картошку, лишь бы не отдавали меня ни в какой интернат. Я даже упрекала родных в том, что они хотят от меня избавиться, угрожала убежать, если отправят в Гродно. И отец решил: как бы ни было трудно, семья должна быть вместе, о чём и сообщил тёткам. Спасибо маме и папе за то, что не отдали тогда в интернат. Ведь как человек, как личность я сформировалась в родной семье, а не в чуждой среде.
Всем лучшим, что у меня есть, я обязана своей семье, родителям. Они всегда учили быть вежливой и не грубить; не влезать в разговор старших; молчать, даже если что-то не нравится. Я с детства знала, какая это отвратительная черта характера - хамство, понимала, что такое неприлично. Например, оказавшись дома у кого-то из подружек во время обеда, на предложение - пообедать с ними сначала следует вежливо отказаться, а если же хозяева будут настаивать, то согласиться, не упорствовать. В данном случае это будет   неприлично. В гостях следует сдерживать свой аппетит, не хватать лучшие куски...
Родители учили не ставить людей в неловкое положение, так как это очень нехорошо. Да, и многое другое полезное я позаимствовала у своих родителей. А вот есть с ножом и вилкой меня не научили. Ножей на всех не хватало. Их было два, и то сделанных отцом для кухонных нужд. А вилки и ложки у нас были дешёвые - алюминиевые.

           Бабушка с дедушкой, умершие задолго до моего рождения, были глубоко религиозными людьми. Юность же отца совпала со временем отрицания веры в бога. Не имеющей жизненного опыта юности свойственно поддерживать изменения и крушения прежних представлений, что и отразилось на представителях его поколения. Вот потому отец и был атеистом. Он всегда держался с достоинством, но без высокомерия, ни перед кем не унижался, не лебезил. Мы, дети, это видели и невольно перенимали манеру поведения папы.

В послевоенные десятилетия многим жилось трудно. Особенно тем, чьи кормильцы не вернулись с войны: вдовам с детьми; тем, у кого мужья пропали без вести; кого освободили из фашистских концлагерей; тем, кто был уже в возрасте и с подорванным оккупацией здоровьем. Но по таким семьям нельзя в целом судить о жизни страны. Все жили по-своему, в зависимости от обстоятельств: кто-то - лучше, кто-то - хуже, а кто-то - совсем бедно. Страна – как то, лоскутное одеяло, где, среди, неприметных своей расцветкой, ситцевых и сатиновых лоскутков были и яркие, бросающиеся в глаза шёлковые кусочки. Вот таким было «лоскутное одеяло» моей страны, отстоявшей свою независимость, победившей фашизм.

Наши соседи

На нашей тихой провинциальной улице соседи тоже жили по-разному. И это один из «лоскутков» моего «одеяла», моего детства, юности. Хорошо помню тётю Женю Орлову. Орлиха обитала в убогом жилище, которое было остатком выходившего к заливному лугу какого-то строения, хозяйственной постройки с огородом. Это было закопченное помещение с высоким потолком; с маленькой печкой-плитой у входа, которую топили только в морозы; с чугункой с чёрными трубами; с железной кроватью хозяйки жилища; топчаном Болудовича в углу.
Пол был земляной; окно - низкое почти у самого пола; около него - небольшой столик. Не помню: было ли у Орлихи электричество. Кажется, нет. В половодье её жилище заливало водой. В этом же помещении, за стенкой, был сарай, где держали кроликов и где было много слежавшегося, как торф, навоза, которым и топились. Значительно выше, ближе к высокому берегу речки, - развалины какого-то здания, жилого дома, к которому когда-то относилось и тогдашнее жилище тёти Жени: было его хозяйственной постройкой. Когда-то большой дом превратился в груду кирпича, в холм, поросший травой. Здесь я рвала оранжевые цветы - львиный зев.
Тётя Женя была добродушной женщиной. Обращаясь ко мне, она говорила: «Дёвк». Мне это казалось смешным. А вот её то ли сожитель, то ли квартирант Степан - Болудович мне запомнился как небритый, грязный старик.  Хотя, вероятно, он не был таковым. О Болудовиче говорили, что он - из богатой семьи. Ещё иногда этого «старика» называли «моряком». Видимо, когда-то он служил на флоте. Затем с ним, с его семьёй что-то произошло. Прозвище «Болудович» Степан получил за то, что блудил, то есть бродяжничал, бомжевал. Впоследствии женатый сын тёти Жени, получив квартиру, взял её к себе. Что же стало с «Болудовичем», \ не знаю.

Мама в ту пору была уличкомом, поэтому с ней я часто заходила ко многим соседям. Иногда меня угощали, но я не от всякого брала угощение. Как-то тот же Болудович угостил конфетами. Но я отказалась, а на слова мамы: «Возьми, возьми!», - я заявила: «Не буду: у него руки грязные». Однажды у других соседей, которые мне не нравились, я взяла конфеты-горошек, а выйдя на улицу, выбросила их в снег. На мамин возглас: «Что ты делаешь? Зачем?» ответила: «Они плохие, злые!». Вот таким странным ребенком я была… И это, несмотря, на то, что сладости мне доставались редко. А ведь эти соседи, Капырины, были действительно недобрыми, неискренними, злыми, двуликими людьми. У Вассы Егоровны (я, маленькая, называла её Кляксой Огородовной) была слащавая, льстивая речь и лицо, расплывшееся в улыбке-ухмылке, за которой, мне, ребёнку, удалось угадать злую душу.

Напротив, через дорогу, жили Тарасовы. Это была большая семья с крестьянскими корнями. И, прежде всего, - тетя Дуня, о которой я уже много рассказывала ранее и которая, почти по-родственному, была близка нашей семье (несмотря на ссоры, сплетни, обиды.) У неё было трое уже взрослых, женатых сыновей и столько же внуков, мне ровесников. Тарасовы были тоже небогатыми, но жили значительно лучше нас, обеспеченней.

Соседи слева от нас – Дударевы. По послевоенным меркам, на улице это была самая зажиточная, самая богатая семья. У Дударевых был добротный дом в несколько комнат, с застеклённой просторной верандой. Здесь же - тёплый туалет; а рядом - широкая лестница, ведущая на чердак, где довольно-таки просторный коридор и три комнаты. Две из них, обращённые на север и юг, были жилые; так окно одной - смотрело на улицу, другой - на огород и луг.
Дом располагался на участке около двадцати соток. Перед зданием - сад, а за ним - огород с небольшим прудом, выходившим на луг. Вся усадьба огорожена добротным забором, хотя остальные приусадебные участки на улице в основном разделяли межи. Редко у кого было ограждение... Из-за деления меж иногда возникали ссоры, а то и драки.
Семья Дударевых состояла из дедушки с бабушкой, дяди Володи с тётей Шурой и их детей: старшей - моей подружки Милы и Наташи, на пять лет моложе сестры. В то время редко у кого была машина. А Дударевы имели не только «Победу», но ещё и мотоцикл с коляской.
Они долго держали корову. Летом привозили сено, которое досушивали, разостлав его по всей улице. А потом нас, детей, приглашали его утаптывать на сеновале. Вот было веселье! За работу бабушка Поля угощала нас топлёным молоком с коричневыми пенками. Внучка Мила не любила пенки, и её порция доставалась мне. Я же не понимала: как это такие вкусные пенки можно не любить?
Дом Дударевых состоял из двух половин. В одной - гостиная, спальня, детская. Во второй половине - большая комната бабушки с дедушкой и кухня. Для меня, с нашей бедностью, обстановка их дома была роскошной. Это и красивая мебель, и картины в золочёных рамах на стенах, и много фарфоровых статуэток и, в том числе традиционных для 50-х – 60-х годов – слоников, больших и маленьких. На туалетном столике - красивые флаконы с духами. Как-то мы с Милкой разбили крышечку от духов «Красной Москвы» в виде кремлёвской башни. Что ей было за это, не помню... В буфете - красивая посуда, на полу - ковёр, у стены – радиола. Помню, как мы слушали сказку «Коза и семеро козлят». У Дударевых было и пианино: моя подросшая подружка училась в музыкальной школе. У них у первых на улице появился телевизор. 
Порядки в доме отличались от условий жизни других жителей улицы. Бабушка после обеда обязательно спала, а потом рукодельничала: делала коврики из тряпочек, обрезав, их особым образом. Она очень любила внучку (я ей немного завидовала: у меня ведь не было ни бабушки, ни дедушки). До школы Мила была капризной, а уже в школьном возрасте – милой, симпатичной девушкой, с которой я дружила, пока она, окончив институт, не вышла замуж.

Совсем другими людьми были наши соседи справа. Морозовы – это семья совсем иного типа. Она состояла из Марины, хозяйки дома, которую все взрослые и дети называли попросту, по имени, или «глухой». Она почти не слышала, и надо было громко кричать в самое ухо. Говорили, что Марина оглохла ещё в юности, когда делала аборт (тогда это официально было запрещено) с использованием хины и от этого оглохла. Говорить она говорила, но глухим, сиплым голосом.
Когда-то Марина жила в зажиточной крестьянской семье. Но в послевоенное время она и ее родные стали такими же бедняками, как и мы. Говорили, что Морозова промышляет подпольными абортами. Муж Марины умер, но был сожитель - бондарь Семён Быстров, пьяница. Они часто напивались вместе, а потом дрались, и вся улица становилась свидетелем и судьей этих разборок. Причём Марина чаще всего одерживала победу.
Я была совсем маленькая, но помню, как поздней осенью этот Семён, раздетый, пришёл к нам ночью и попросился у родителей переночевать, так как Марина выгнала его на холод. Его пустили на ночёвку: не замерзать же – всё-таки человек...
У Марины было двое детей. Глухонемой Витя учился в спецшколе.  И он же впоследствии убил старика-соседа с целью ограбления. Кроме Вити, у Марины была ещё младшая дочь, ровесница моей сестры Лены. Морозовы жили в маленьком домишке с одним окном, выходящим на улицу. Ютились все в одной комнатушке с небольшой печкой-плитой, двумя железными кроватями, маленьким столиком. На стене висела открытая полка для посуды, рядом - сундук, у порога - вбитые в стену гвозди для одежды. Вот и вся обстановка!  Помню в сенях лавку для вёдер с водой, висящее на стене коромысло, косу, серп и ещё какие-то предметы. Здесь же, в сенях, - отгороженный хлев для козы.
Во дворе у Морозовых была круглая клумба с ярко цветущей настурцией.  Кажется, я и сейчас чувствую этот, знакомый с детства терпкий запах. А ещё как-то Витя поймал в клетку мышку и знаками дал мне понять, что её можно погладить. Что я и сделала… Мышка так цапнула меня за пальчик, что кровь долго не унималась, пока кто-то не предложил на него пописать. Удивительно, но это остановило кровь.
Марина гнала самогон. Каждую весну, изрядно выпив, она начинала воевать за межу, разделявшую наши огороды, пытаясь метра на полтора по всей его длине увеличить свой участок. Отец неоднократно старался от них отделиться, но упорно Марина ломала изгородь. Дело доходило даже до милиции. Все Морозовы и умерли-то раньше срока - от самогонки. Почему они были такими злобными, жадными, мелочными?
Я, было, подумала, что из-за бедности, необразованности. Хотя нет! Ведь тётя Женя Орлова и тётя Дуня тоже не оканчивали институтов, но были совершенно иными людьми. Видимо, какие-то неосуществлённые желания, зависть к чужим отношениям, успехам, устремлениям, личные качества, усугублённые алкоголем, делали их такими.  Ведь дочка Марины к среднему возрасту стала подобной матери, алкоголичкой, злобной и агрессивной, и умерла, едва дожив до 45 лет.

Мне хочется сказать своим повествованием, что та бедность, в которой мы жили, не делала нас ущербными, злыми, завистливыми, менее развитыми в интеллектуальном отношении. Главное состоит в том, каковы твои корни, каковы отношения в семье. Мои родители как-то специально не воспитывали нас, но своим отношением к людям, к жизни, невольно становились примером. Зачастую случайно услышанный их разговор между собой становился примером того, как надо относиться к людям, что самая главная ценность – это человеческая жизнь.
Как-то у наших соседей нанятый работник красил крышу, но оступился, едва удержался на краю. Естественно, банку с краской он уронил. Потом в разговоре с отцом работник посетовал на то, что с него соседи удержали стоимость краски. Мама с папой, обсуждая этот случай, осуждали соседей за их жадность; говорили, что никакая краска не стоит жизни человека.

Мне вдруг вспомнилось, как родители приютили молоденькую девушку, которой негде было жить. А произошло это ещё в старом, тесном доме, построенном в 43-м году. У нас какое-то время жила сирота Маня. Мне было года четыре, и я помню, как она приходила с работы и доставала из широких штанов куриный пух. Из него мама потом сделала для детей подушки. А ещё Маня иногда приносила куриные пупки (желудки), которые выдавали к зарплате и мне казались очень вкусными. Она жила у своих дальних родственников в лесхозовском бараке, который в 43-м году жители улицы спасли, когда немцы жгли дома. Это строение успели залить после их бегства. В этом доме в большой тесноте жила чуть ли не вся улица.
Со временем все как-то устраивали свою судьбу. Родственники, у которых жила Маня уехали, а почему её не взяли с собой и почему именно мои родители ею приютили, не знаю. Девушка, видимо, работала на мясокомбинате, ощипывала кур. Пух приносила, чтобы сделать подушки. Куриные желудки, наверное, выдавали своим работникам в счёт зарплаты. Маня прожила у нас всю зиму, а потом уехала в Москву в няньки. Года через два приезжала в отпуск.
Я её почти не помню: в моей памяти отложился смутный силуэт в пальто и шляпе, без лица. Зато помню, как тётя Дуня отреагировала на её появление: «Манька-то, Манька-то без порток, но в шляпе!». В те послевоенные годы девушки из провинции иногда уезжали в Москву, где работали няньками. Об этом устройстве своей жизни упоминается в фильмах «Женщины», «Москва слезам не верит».

Или вот ещё: родители пускали переночевать людей, с которыми познакомились на рынке или в церкви. А как-то летом у нас во дворе ночевали цыгане. Я не помню обстоятельств, по которым это произошло, почему родители пустили их. Однако сохранилось в памяти, что было весело: цыганки мне понравились. Помню, что соседи осуждали нас за это. Отец, понимавший, что такое иметь кров над головой, всегда помогал нуждающимся людям, независимо от того, кто они были. Кстати, один из цыган потом весной пахал наш огород; подвозил заготовленные в лесу дрова. Так я с детства постигала, что на добро надо отвечать добром.

Конец 50-х – начало 60-х годов

В 1957 году страна принимала гостей Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Я это событие помню через восприятие сестёр: одной было 17 лет, а -   другой 19 лет. Я, конечно, мало что запомнила. Лена ходила на вокзал с подружками встречать поезда, везущие иностранных участников фестиваля в Москву. В Вязьме поезда стояли минут 20, так как здесь, на крупной железнодорожной станции, работники ж.д. осматривали колёсные пары, снаружи вагоны, меняли поездную бригаду. Вяземская молодёжь общалась с иностранцами, обменивалась значками, какими-то предметами. Знаю, что у Лены были значки и шейная косынка с символикой фестиваля. У неё с подружками было много разговоров вокруг этого события, шумное приподнятое настроение. А я крутилась около старших сестёр, потому и мне передалось их возбуждение и запомнилось, что был такой фестиваль.
В том же 1957 году запустили первый искусственный спутник земли. Я хорошо помню сообщение по радио, транслирование звукового сигнала спутника - «пиканье». Все радовались, что наша страна прорвалась в космос. А так как отец всегда интересовался этой темой, то помню разговоры, воодушевление в своей семье.

Юрий Гагарин

Огромный интерес вызвал первый пилотируемый полёт Юрия Алексеевича Гагарина в космос в апреле 1961 года. Ликовали все: и кто интересовался космической темой, и кто не интересовался. К тому же Гагарин был почти земляк, так как родился в 60 километрах от Вязьмы, в Гжатском районе. Город Гжатск впоследствии переименовали в Гагарин.
Здесь жили родители космонавта: мать Анна Тимофеевна и отец Алексей Иванович. О Гагарине сказано уже много, написаны тысячи статей, книг, я же расскажу о том, что говорили простые люди (в том числе и завистники) - правду и неправду, порой всякие нелепицы. В 1966 году, где-то в мае или начале июня, космонавт приезжал в Вязьму. Я по каким-то глупым причинам не ходила на встречу, проходившую на Советской площади. Так что «живьём» Гагарина не видела.

За пятилетие, прошедшее с момента полёта, всеобщее восхищение, ликование улеглись. Стали ходить всякие слухи, сплетни. Например, что он много пьет алкоголя, что в пьяном виде на машине попал в аварию. Здесь и не осведомлённость о факте аварии и обыкновенная зависть к чужому успеху, свойственные некоторым людям. О матери космонавта, простой женщине с типичным крестьянским лицом и обликом, как-то ничего негативного не рассказывали. А вот про отца ходили разные слухи.
Родителям первого космонавта сразу же после полёта построили небольшой, двухэтажный, по-моему, кирпичный дом, который ещё при их жизни стал экскурсионным объектом. В это же время на приусадебном участке вместе с землёй посадили плодоносящие яблони.
Отец Гагарина был плотником, до полета сына «шабашил», то есть предлагал свои услуги по строительству домов. Человек простой, со строптивым характером, любитель выпить. О нём рассказывали, что он стоял у ворот дома в валенках, телогрейке и продавал яблоки с тех самых яблонь. Городские власти пытались говорить со стариком о том, что он позорит имя космонавта, сам город перед приезжими, иностранцами, занимаясь торговлей. Это, якобы, - свидетельство того, что семье не хватает средств на жизнь, что ей не помогают власти. Но на упрямого, строптивого старика никакие доводы не действовали. Он неизменно отвечал: «Яблоки мои, хочу и продаю. А валенки надел, потому что кровь не греет: ноги мёрзнут». Сделать со стариком никто ничего не мог.

На мероприятия, связанные с именем космонавта, ходила только Анна Тимофеевна скромная, обаятельная, разумная женщина. По воспоминаниям, тех кто знал семью ещё до его полёта в космос, Юрий Алексеевич её очень любил и уважал. Жена космонавта - была медсестрой. Скромная женщина не давала никаких интервью, держалась достойно, о ней никаких сплетен не ходило. К моменту полёта в космос у четы Гагариных уже было две дочери. Одна из них очень похожа на отца. Став взрослой, получив образование, уже много лет она является директором Кремлёвского музея. Директором музея Ю.А. Гагарина, в мою бытность в музейной системе Смоленщины, была Филатова, племянница космонавта. Кроме того, что она была очень похожа на дядю, ничего о ней сказать не могу, хотя часто виделись на совещаниях музея-заповедника. Гагаринский музей был под покровительством космонавта Алексея Леонова.
В 1968 году, после гибели Гагарина во время тренировочного полёта, ходили разные слухи, в том числе самые нелепые. В народе говорили, что матери Анне Тимофеевне тайно являлся то ли сам Гагарин, то ли какой-то «посланник из космоса». И он, якобы сказал ей, что Юрий Алексеевич не погиб, а его «забрали». Спустя много лет после его гибели, говорили, что и болгарская прорицательница Ванга подтверждала тот факт, что его «забрали». Слухи ходили упорные, как власти ни пытались им противостоять, они продолжали существовать среди жителей города и Смоленщины. К тому же они подогревались непонятными обстоятельствами крушения самолёта и его гибели, так до сих пор толком и необъяснёнными.

Вот то, о чём я помню, как рядовой свидетель тех косвенных событий, связанных с именем Гагарина. Юрий Алексеевич Гагарин - первый человек во Вселенной, космонавт. Крестьянский сын из глубинки России с обаятельной, ослепительной, искренней улыбкой... Юрий Гагарин – простой человек, волею судеб, в прямом и переносном смыслах, вознесшийся высоко. Он с визитами бывал чуть ли не во всех странах планеты, общался с самыми выдающимися людьми мира и так рано покинул нашу грешную Землю.

Празднование юбилея Отечественной войны 1812 года в Вязьме            

В 1962 году наша страна праздновала 150-летний юбилей победы в войне с Наполеоном. Захватчики с запада, двигались на Москву по Старой смоленской дороге через Вязьму, убивая, грабя, сжигая селения на своём пути.
Немного истории. 100-е этой войны широко отмечалось в 1912 году в России. К тому юбилею, который широко праздновался, были установлены памятники и в Вязьме. Один из них посвящён солдатам Перновского полка, второй – «Героям войны 1812 года», а в часовне Богородицкой церкви, ныне не сохранившейся, открыли музей войны 1812 года. Тогда же она была объявлена памятником той войны, так как у её стен, на Торговой площади, шло ожесточенное сражение с противником при его отступлении из России.  Тогда же была заказана копия картины художника Гесса (Хесса) «Сражение за Вязьму».
Возвращаясь к 150-му юбилею 1962 года, следует сказать, что он проходил гораздо скромнее. Восстановили пострадавшие за пятьдесят лет памятники: отлили их заново, вернули им сохранившиеся пьедесталы. Памятник Ленину в то время стоял на колонне из красного мрамора. Этот пьедестал вернули «Солдатам Перновского полка», а пьедестал, на котором стоял памятник Карлу Марксу, возвратили «Героям войны 1812 года». Первый из них установили около Богородицкой церкви, а второй - в сквере кинотеатра Победы. Улицу Пригородную (она когда-то называлась Нижне-Бельская) переименовали в улицу Перновского полка, так как наступление на неприятеля шло именно по ней, от Фроловского кладбища. Из того, что я помню о торжествах, так это яркое впечатление от ночного фейерверка и гуляние в городском саду.

В 1962 году первым секретарём ЦК КПСС, то есть главой государства, был Н.С. Хрущёв. В то время все очень боялись, что вот-вот может начаться атомная война с Америкой: соседи стали покупать в запас соль, спички, крупу. Люди были очень взволнованы. И это был политический «Карибский  кризис»… В ответ на угрозы США Советский Союз пригрозил разместить своё оружие на Кубе, с которой был в дружеских отношениях. Тогда Хрущёв и президент США Джон Кеннеди сумели договориться и предотвратили ядерный конфликт. Я, конечно, всего этого не знала и не понимала, но помню ощущение тревоги.

Быт конца 50-х – начала 60-х.

В самом конце пятидесятых сёстры стали взрослыми и покинули родительский дом в поисках лучшей жизни, исполнения мечтаний. Первой уехала в Гродно, к тёткам, старшая Люда. Школу она окончила с двумя четвёрками, остальные - пятёрки, и сразу же поступила заочно в Московский полиграфический институт, в 20 лет вышла замуж за однокурсника и в 1959 году родила первую дочку. Вскоре туда же уехала и Лена. Я же, образно говоря, со своим «лоскутным одеялом» осталась с родителями. У меня не возникало желание куда-нибудь уехать: мне было хорошо дома, я любила свой город. Сёстры несмотря на то, что обзавелись собственными семьями и жили скромно, как могли помогали родителям, а мне же присылали обновки.

Как ни странно, но о духе, атмосфере того времени лучше всего свидетельствует быт: кто и как жил. Конечно, все - по-разному… У каждого «лоскутка» свой цвет, качество материала. Однако общие черты присутствовали у всех. Я же расскажу о цвете «лоскутка» моей семьи.
В начале 60-х отец уже не ездил на заработки. Его напарник умер, да и у папы силы и здоровье были на исходе. К тому же и швейные машинки уже начали свободно продавать в магазинах… Но к отцу по-прежнему обращались люди с просьбами о починке своей техники. Он занимался своим любимым делом на дому или ходил по адресам.
У мамы со здоровьем было не всё хорошо: сказались трудные голодные военные годы и травмы, полученные при наезде машины. Мы жили всё в том же домике, недоделанном и бедном. Внутренняя обстановка почти не изменилась, всё также почти не было мебели. Согревали пространство русская печка и тёплая атмосфера отношений.

Немного о быте. Зимой еду готовили в основном в русской печке, а также на плите, являвшейся её частью, и на примусе. Современным молодым людям этот предмет незнаком, вряд ли кому доводилось его видеть, тем более в работе. А ведь лет пятьдесят тому назад этот, прибор - «примус», был ещё достаточно распространён  на кухнях россиян. Об истории примуса. Как ни странно, но появление этого бытового прибора связано с изобретением двигателя внутреннего сгорания. Для его запуска использовалась паяльная лампа, факел которой, выделял много тепла, практически не коптил.
Шведский механик Франс Вильгельм Линдквист решил этим воспользоваться для создания эффективного керосинового прибора. В 1891 году он получил патент на это изобретение. Прибор был компактен, достаточно безопасен и давал мощное и почти бездымное пламя. 1892 году Линдквист наладил производство приборов, которые он назвал латинским словом Primus (первый). Приборы изобретателя оказались необычайно успешными: они экспортировались во многие страны мира в почти неизменном виде дошли до 80-х годов прошлого века.
В примусе находилась капсюля. В неё при накачивании специальным поршнем под давлением подавался и распылялся керосин вокруг горелки с рассекателем. Так вот, помню, у отца были в запасе эти капсюли, которые он менял по мере выхода их из строя, и иголки из тонкой прочной проволоки, которыми прочищали капсюли при засорении.
За керосином ходили в специальный магазин, для этого у нас имелся трофейный немецкий бидончик, литров на десять. Магазин, скорее лавка, располагался в переулке, не помню названия, рядом с нынешним зданием школы №2. Смутно помню одноэтажную кирпичную коробку, где на полу имелись углублённые ёмкости, наполненные керосином и бензином. Из них литровой кружкой на длинной ручке продавец черпал керосин и через большую воронку наливал в бидоны покупателей. Я помню этот сильный запах и тёмное, с лампочкой под потолком, помещение, куда вели две три ступени. В конце 50-х лавку ликвидировали, керосин развозили по точкам продажи на специальной машине в металлических цистернах, на которых надпись - «огнеопасно».

Кроме примусов, в быту использовали керосинки и керогазы. В начале 60-х газовых плит ещё почти ни у кого не было. Позже появились плиты, которые работали от больших газовых баллонов на улице. Наша семья, до переезда в новую квартиру в 1976 году, пользовалась примусом. В начале 80-х годов керосин перестали продавать: в частных домах все перешли на газ из баллонов. Я сейчас жалею, что не сохранила примус как антикварный предмет, свидетельство моего детства и юности.
В то время моего детства и юности не было многих предметов, без которых сейчас трудно себе представить быт. Не было холодильников, стиральных машин и других предметов, которые современному человеку кажется, что они были всегда (микроволновки, мультиварки, блендеры, тостеры...). Да что там электроприборы, просто туалетной бумаги не было.
Конечно, холодильники, стиральные машины у кого-то и имелись, но очень мало у кого.
В самые первые послевоенные годы для стирки белья было только кусковое хозяйственное мыло, также использовали старинный зольный щёлок, а сильные загрязнения отстирывали каустической содой.  Но с ней надо было обращаться осторожно, чтобы не разъела руки. В обиходе простых людей в провинции стиральные порошки появились в самом конце 50-х – начале 60-х годов. Я даже помню их названия: «Астра», «Лотос».
У всех туалеты с выгребными ямами были на улице. За водой ходили на речку или через луг - на колодец. Полоскали бельё на речке и летом, и зимой. В ранние детские годы был только зубной порошок, много позже появились зубные пасты. Голову мыли хозяйственным мылом или щелоком. Позже появились шампуни для волос.
Кроме хозяйственного мыла, было детское, семейное, бархатистое. Хорошо помню запах и бумажную упаковку земляничного мыла (по белому фону - ягоды земляники). В магазинах появились натуральные порошкообразные краски для волос - хна и басма, а также венгерская жидкая краска во флаконе «Лондотон». Помню, у сестёр был крем для лица «Снежинка», нежной текстуры, в стеклянных баночках.

Если вспомнить о еде, то она была довольно скудной и однообразной. Каши - пшённая, перловая, ячменная; жаренная на подсолнечном масле картошка; отварные макароны с поджаркой из лука и морковки, иногда - на сале. Все ели квашеную капусту, соленые огурцы, селёдку, иногда - очень вкусную копчёную селёдку, картофельный суп, с той же поджаркой или на косточках.
Куры неслись только с весны и до осени, потому что зимой в сараях было холодно. Весной яйца собирались к пасхе, в магазине они продавались редко. Летом к столу добавлялись овощи, ягоды, фрукты со своего огорода, из сада. Мясо ели редко только по праздникам. Мои сверстники были в основном невысокого роста, так как не хватало белка, и только немногие были выше среднего.
Молоко употребляли своё, козье, сметану и сливочное масло, когда оно было, покупали в магазине. Чай пили с кусковым сахаром, который кололи специальными щипчиками. Наши кусачки сгорели в сожжённой немцами в 1943 году квартире, поэтому отец колол сахар ножом, ударяя по нему ладонью, позже появился пиленый квадратиками рафинад. Летом на сахарном песке варили крыжовенное и малиновое варенье. Пенки с него - являлись вкусным лакомством, едва ли не вкуснее самого варенья.

Чтобы понять, как жили в то время, надо вспомнить и о том, во что люди одевались, обувались, какие праздники были. Нижнее бельё шилось из белой хлопчатобумажной ткани. Очень долго носили трикотажные панталоны, ситцевые трусы. Чулки были из трикотажа, а тёплые - с добавлением шерстяной пряжи. Помню, как сёстры красили светлые капроновые чулки в более тёмный оттенок марганцовкой или чайной заваркой, а модные и дорогие - со швом имитировали. Шов или вышивали вручную или даже рисовали.
Взрослые и дети носили чулки на специальном поясе с резинками и металлическими зажимами или широкими круглыми резинками. Колготки появились много позже - в 70-х. Моя тётушка, жившая в Ленинграде и умершая в 2004 году в возрасте 92 лет, почти до смерти носила такой пояс и чулки, хотя у неё были и колготки.
Летом обувь у детей - сандалии, туфельки, резиновые сапожки, зимой у всех - валенки. Я же в раннем детстве летом в основном бегала босиком. Взрослые же в это время года в повседневности носили лёгкие парусиновые, на резиновой подошве тапочки, которые чистили зубным порошком, а также туфли на каучуковой подошве, ботинки, ботики. Мне помнятся необычные ботики с полым каблуком. В них вставлялись туфли, которые надевали взрослые тёти. Осенью женщины и мужчины носили ботинки из толстой свиной кожи, блестящие резиновые сапоги. Их покупали большего размера, чтобы внутрь вставить тонкие, выстроченные для жёсткости бурки из ваты или толстые шерстяные носки. Ведь резиновые сапоги надевали в распутицу: поздней осенью и ранней весной. Мужчины носили ботинки, туфли - кирзовые и хромовые и те же резиновые сапоги. Да, ещё на обувь надевали резиновые галоши с красной фланелевой подкладкой. Их носили как взрослые, так и дети.
В 50-х годах и мужчины, и женщины ещё носили модные с 30-х и 40-х белые, с кожаными вставками и голенищами, фетровые бурки, а женщины - модные с ещё довоенного времени чёрные плюшевые куртки.
О верхней одежде: это шинели, демисезонное и зимнее пальто. Последнее - на ватной подкладке с каракулевым воротником. У женщин ещё имелись довоенные беличьи, котиковые или каракулевые шубки, а кто-то ходил в ватных телогрейках.
В послевоенные годы большим спросом пользовалась профессия портнихи. Женщины всегда оставались женщинами: делали модные причёски, использовали косметику, кому какая доступна. Им хотелось быть красивыми, почувствовать мирную жизнь. Женщины шили сами себе и детям или заказывали портнихам красивые платья. Ткани использовались самые разные: ситец, сатин, батист, штапель, креп-жоржет, крепдешин. Рисунок - горошек, полоска, клетка, цветы. Платья были красивых фасонов: с модными матросскими воротниками, юбками солнце-клёш, также шести-восьмиклинками. Талию подчёркивали ремнями. Украшали блузки брошами, шнурочками, защипами, складочками.
У некоторых женщин были красивые вещи, привезенные их близкими в качестве трофеев из Германии. Отец в 1946 году подарил маме и дочкам несколько нарядных платьев. Себе он привез велосипед. Однако платья мама даже не поносила, а папа не поездил на велосипеде. Эти вещи почти сразу продали, потому что нужны были деньги: не на что было жить. У сестёр тоже были нарядные платья, подаренные им тётками. Мне мама их шила сама - из ситца и сатина. Портнихи изготавливали костюмы из бостона, габардина, сукна, драпа. Как население одевалось в послевоенные годы, зависело от имеющихся у них средств.

Праздники были радостными событиями. Это яркие «лоскутки» моего детства. Из малолетства праздники я плохо помню, если только Пасху, Духов День и Троицу. Пасху из-за того, что пекли куличи, красили яйца, ходили в церковь. В Духов День и Троицу дом украшался берёзовыми ветками, аиром, устлан весь пол у стен. С детских лет помню этот своеобразный запах аира. И это был запах речки, свежести.
Новый год ассоциируется со школьными годами, ёлкой, самодельными игрушками, масками для новогоднего бала. Вспоминаются веселье, суматоха сестры и их подружки, готовящие маскарадные костюмы из картона, цветной бумаги, кусочков ткани. Первое мая – это весна; солнце; майские жуки, летающие по классу, которых приносили в школу и засовывали за шиворот девчонкам, и их визг по этому поводу; поход на демонстрацию. Это и посадка картошки; салат из первой зелени: из растущего на лугу, на кочках, щавеля, зелёного лука со сметаной и подросшей редиской. День Победы стали праздновать, когда я уже училась в десятом классе, в 1965 году. В июне скромно отмечали мой день рождения, а осенью 7-го ноября - юбилей Октябрьской революции.
 
Мама

В самом конце 50-х, когда сёстры уехали устраивать свою жизнь, я с родителями осталась одна. Жили мы на маленькую отцовскую пенсию, иногда ему удавалось подзаработать какую-то копейку починкой машинок. А так жили с огорода, держали кур, козу. Я росла и меня надо, было обувать, одевать...
Моя мама была человеком редкой доброты, отзывчивости, её любили из-за душевных качеств, которых я, по своей детской глупости, иногда стеснялась. Она всегда выказывала сочувствие всем, кто в этом нуждался, старалась помочь каждому. По нашей улице, через луг, жители западной окраины города сокращали расстояние от центра до дома. Случалось иногда, что кто-то пьяненький, не дойдя до своего жилища, падал в конце улицы и засыпал. Мама   мимо не проходила: подойдя к человеку, щупала пульс, принося нашатырь, приводила его в чувство. На замечание прохожих, зачем она это делает, отвечала: «А вдруг бедолаге с сердцем стало плохо: ему нужна помощь. Ну что, если и пьяный, он же тоже человек, чей-то отец, сын…». Вот, такая была неравнодушная моя мама.

Она верила в Бога. Мама была православной христианкой, но по-своему. В церковь она ходила редко. Мама всегда говорила: «Бог есть в душе каждого человека. Грех лениться, сплетничать, осуждать, а работать нет, даже в праздники, если это надо». По своей активной жизненной позиции, если бы не малограмотность (три класса начальной школы), она могла бы добиться большего на профессиональном уровне. Мама была активным членом Красного Креста, участвовала в его конференциях. В нашем бедном доме был пост этой организации. Много лет мама являлась «уличкомом», пока мы, дети, учились, входила в школьный родительский комитет. А когда она заболела, и семья особенно бедствовала, от этой общественной организации была выделена материальная помощь. Я в то время училась где-то в третьем - четвёртом классе. От школы Мне купили шерстяное синее нарядное платье, чёрный школьный фартук и оранжевого цвета зимнее пальто.
Хочу ещё вот что сказать о маме…О её незлобивости, неумении копить обиды, о неравнодушии, стремлении помогать людям. От мамы я слышала выражение: «Жалкая моя…». В её устах оно имело совсем иной смысл, а не тот, чем обычно употребляемый. «Жалкий» означало не ничтожный, ни на что не способный, слабый. Это слово имело совсем иной смысл. Мама по своему происхождению - смоленская крестьянка, из той части области, которая граничит с Белоруссией. Слово «жалкий» в его народном значении - это тот человек, которого следует пожалеть, поддержать, успокоить. И неважно за что: будь то разбитая коленка, незаслуженная обида, душевная боль. Это выражение, в его простонародном смысле, означало: дать часть своего душевного тепла, принять на себя часть боли другого человека.
Я как-то слышала от одной пожилой, деревенской женщины и такую простонародную форму этого выражения - «жалкоть, жалкость». Это выражение пришло на память здесь, в воспоминаниях о своём детстве.  Чтобы высказывание - «жалкая ты моя, жалкий ты мой» - не потеряло своего первоначального смысла: жалеть, сочувствовать, сопереживать… Чтобы оно не ушло в небытие, не заменилось презрительным словом - «жалкий». До своих внуков, для тех, с кем я делюсь этими воспоминаниями, хочу донести то, что это слово - «жалкий» отражает сущность, душу давно ушедшей в мир иной моей мамы, простой русской крестьянки.

Едва окрепнув после затяжной болезни, мама стала нянчить детей у нас, на дому. С яслями и детскими садиками в тот период было очень сложно. Женщины, которые просили помочь в уходе за малышами, в основном были из семейного строительного общежития, зачастую - матери-одиночки. Были моменты, когда мама присматривала сразу за двумя детьми ясельного возраста, так как не могла отказать слёзным просьбам матерей: им ведь надо было работать. Я ей помогала в этом. Платили женщины совсем мало, так как были малоимущими.
Забегая вперёд, отмечу: когда в 1993 году мы хоронили маму, то кладбищенский землекоп со слезами в голосе признался, что был в числе «общежитских» воспитанников. Мужчина также сказал о том, что считал её своей бабушкой, как, впрочем, и некоторые другие общежитские дети. Вспомнил он и о том, как его, шестилетнего мальчишку, мама несла на себе в поликлинику (и это метров за 300 – 400). А ведь ей было далеко за пятьдесят, и мужчина рассказал, что же произошло в тот злополучный день. Он вместе с другими детьми бродил по речке: на мелководье ловил рыбных мальков - и напоролся на стекло, сильно порезав ногу. В эту минуту мальчишка сразу же вспомнил о бабушке Наташе и попросил ребят сбегать к ней. Знал, что она обязательно поможет. И бабушка помогла...
Когда пришла пора маме, выходить на пенсию, то документов, подтверждающих довоенный рабочий стаж, не оказалось: сгорели во время   войны. С большим трудом она собрала для пенсионного отдела копии каких-то справок, свидетельских показаний. И всё равно стажа для начисления пенсии не хватило. Тогда мама взяла справки у этих матерей, чьих детей нянчила. Всё, что удалось собрать, она передала в Собес для оформления пенсии. Документы забрали, но никакой расписки о получении не дали. Потом документы благополучно пропали: их потеряли. Инспектор, занимавшаяся оформлением маминого стажа, уволилась, доказать же, что они были переданы не куда-нибудь, а в государственное учреждение не удалось.
Восстановить документы не получилось: время-то было послевоенное. Кто-то уже умер, кто-то уехал, или организации, где работала, давно не существуют... Итак, мать, трудившаяся всю жизнь, пенсию от родного государства не получила. Она переживала: было очень обидно. Мы с отцом её успокаивали: «Да ладно, и без твоей пенсии проживём, не расстраивайся!». Однако эта обида глубоко засела. После смерти папы маме, уже совсем старенькой, тяжелобольной назначили его пенсию, как иждивенке… Мама очень не любила это слово, хотя её никто и никогда в этом не упрекал. Она очень обрадовалась, как будто получила ту, свою, «не назначенную» пенсию.

В 1963 году у мамы обнаружили диабет. С этой тяжёлой болезнью она прожила ещё 30 лет. Вначале мама пила таблетки. Потом она ходила делать уколы в процедурный кабинет поликлиники, которая находилась недалеко от дома, на улице Карла Маркса. Впоследствии, когда это учреждение перевели в новое здание, в отдалённый от центра города район улицы Московской, я научилась делать уколы. Последние лет двадцать жизни я следила за маминым здоровьем, режимом приёма лекарств и питанием. О ней хочется добавить то, что мама была очень привлекательной внешности, с добрым выражением лица.  Её обожали дети. Мама любила приодеться и радовалась обновкам, до глубокой старости оставаясь интересной женщиной. Правда жизнь сложилась так, что обновки доставались ей редко: легко ли было одевать трёх девчонок?!
К слову сказать, я помню самую первую послевоенную поликлинику, которая располагалась на той же улице Карла Маркса. Она находилась в старом двухэтажном здании, в отремонтированной после взрыва «коробке», почти примыкавшей к новому зданию, которое возвели в 60-х. Более просторное помещение поликлиники занимало два крыла. В полуподвальном помещении была раздевалка. Потом, уже и эта поликлиника не удовлетворяла нужды растущего города, и её перевели на улицу Московскую.
Я даже помню и детскую больницу начала 50-х годов. Она находилась напротив церкви Петра и Павла (Егорьевской), на улице 3-го Интернационала при пересечении улицы Кирова. Это здание поликлиники ещё называли «егорьевскими казармами». А точнее она размещалась в тех постройках, что остались от барышниковской усадьбы. Я даже помню врача Ревекку Ильиничну, молоденькую, худенькую и то, как сбежала из больницы, где лежала. Наш дом был совсем недалеко, на соседней улице, за речкой, туда можно было попасть через висячий мостик. Но это было ещё до школы…

Мой папа

В отличие от мамы папа был человеком совсем иного склада. Он происходил из старинного рода: был столбовым дворянином. О своём происхождении он никогда не упоминал, мы узнали об этом лет через двадцать после его смерти. Внучатая племянница отца занялась родословной семьи и установила документально этот факт его биографии. Папа, несмотря, на то, что не получил образования по объективным обстоятельствам и всю жизнь был простым рабочим, в действительности являлся человеком образованным, с философским складом ума. Много читал, тридцать лет выписывал журнал «Наука и жизнь».
Юность и последующая жизнь у папы была очень трудная. Однако он был хорошо воспитан, не переносил хамства, высокомерия, неуважения, не матерился и не терпел нецензурщины. Отцу приходилось много и тяжело работать, чтобы содержать свою семью, об этом я уже упоминала. С работой всегда в Вязьме было трудно.

Отцу было за шестьдесят лет, когда появилась возможность устроиться в КБО (комбинат бытового обслуживания) слесарем-механиком 5-го разряда, где проработал до 72 лет. Он чинил разнообразную бытовую технику, в том числе велосипеды, пишущие и швейные машинки, арифмометры, а также замки, зонты и тому подобное. На работе к отцу все относились с уважением, называли только по имени и отчеству, хотя это и не было принято в рабочей среде. У него были приятели не только ровесники, но и много моложе, скорее   были товарищи.
Папа иногда выпивал, но пьющим не был, никогда не опохмелялся. Его не оставляло чувство собственного достоинства и уважения к людям, рабочему человеку, кем бы тот ни был. Родители своим отношением к жизни, людям, несмотря ни на какие обстоятельства, были для нас всегда примером. Это один из главных ярких «лоскутков» «одеяла» моей жизни.

Школа: 1955 – 1966 годы

В школу я пошла с семи лет. Была маленькая, худенькая, робкая, хотя в своей среде - инициативная. Бабушка одной из подружек даже в сердцах называла меня «коноводом», потому что летом по лугу я - босиком, а за мной её внучка и другие подружки по мокроте - в обуви, где могли промочить ноги.
Подготовкой к школе никто со мной не занимался, да и в те годы это как-то было не принято: считали, что педагоги всему научат - и писать, и читать. Мне купили коричневое платье, черный фартук, букварь, книжки, тетрадки, цветные карандаши. В классе я была самая маленькая. Моя подготовка к школе потребовала затрат. Старшие сёстры учились здесь же, их тоже нужно было обуть и одеть.
Школу открыли в 1954 году. Здание строили под госпиталь, но обстановка в стране изменилась, и потому его отдали под школу. Это было двухэтажное здание с широкой лестницей, просторными светлыми классами и широким коридором. Актового  и спортивного залов не было, их  роль выполнял широкий коридор. В его конце, перед второй запасной лестницей, построили сцену, здесь же проводили различные торжественные мероприятия, выпускные вечера.
В школе были только два кабинета физики и химии с лаборантскими комнатами. Кабинетная система появилась много позже, когда я уже окончила школу. Гардеробная находись сразу напротив входа в здание. Небольшие кабинеты занимали директор, канцелярия, учительская, кабинет труда для девочек. Были и мастерские для мальчиков. На всю школу имелись два общих туалета - мужской и женский, где на цементированном возвышении - отверстия, без разделения на отдельные кабинки. Здесь вечно были очереди и стоял удушающий запах от насыпанной хлорки.

Около школы для практических занятий биологией был огород, а ещё - большая спортивная площадка. В здании находились небольшой буфет, кубовая и в правом широком коридоре первого этажа отгороженная для малышей столовая. Отопление было автономное, котлы и электрооборудование находились в подвале. Территория школы была огорожена высокой металлической оградой.
Моей первой учительнице, Любови Яковлевне Ивановой, было лет тридцать пять. Очень строгого педагога дети боялись, как огня. На уроках всегда была тишина.
В первом классе со мной произошёл неприятный случай, отразившийся надолго на моем психологическом состоянии. В течение двух перемен я не могла попасть в туалет: старшеклассницы без очереди забегали, оттеснив младших. На уроке, подняв руку, я попросилась выйти из класса. Учительница сердито отказала, и я описалась. Не помню, как она меня ругала и реакцию класса. Но хорошо помню, как на перемене учительница, схватив меня за руку, куда-то тащит. Я реву, а за нами - толпа школьников из этого крыла, и все смеются. Помнится ощущение, что она - такая большая, грозная, а я - такая маленькая и несчастная. 
Следующая смутная картинка. Я - в кубовой, где был титан и где находились технички. Они меня утешают, и мои шаровары с начёсом вешают на титан для просушки. Вероятно, это была зима.  От того, что технички меня жалеют, реву ещё сильней. Что было дальше, не помню. Видимо, этот случай, отразился потом на моей зажатости: боялась отвечать, задавать вопросы, общаться с учителями... А где-то в первом – втором классе тетрадку с колом (единицей) по дороге домой засунула в сугроб. Ученик из параллельного класса нашёл её и отнёс в школу. Мне опять досталось.
Только в шестом – седьмом классах я перестала быть такой робкой, стала лучше успевать.
Пока училась в школе, дважды получала серьёзные травмы. В пятом классе на школьном огороде меня ударили лопатой в лоб. Мальчишка из параллельного класса бросил сломавшуюся лопату через голову назад. И она острой частью попала мне в лоб. Шрам остался на всю жизнь.
А вот второй случай. Это произошло в 11-м, выпускном классе. В то время, когда я училась, в школах были классические двухместные парты с откидывающейся крышкой стола и общим сиденьем.  У нашей парты буйные шестиклассники второй смены оторвали спинку. Торчали только два бруска, к которым она крепилась. Я была шустрая девушка. Не зря же мама говорила обо мне: «Пока тихого нанесёт – буйный сам наскочит». И я наскочила...
На перемене мальчишек не было, только девчонки. К нам в класс зашёл «воздыхатель» одноклассницы. В тот день её не было в школе. Наши девчонки отобрали у парня портфель и стали перебрасывать его друг другу, а парень бегал по классу, пытаясь его перехватить. Я же стала на крышку своей парты и, как только он приближался ко мне, перебрасывала портфель дальше. Парень, пытаясь отобрать у меня свой портфель, нечаянно столкнул меня. Я сильно ушиблась о свою сломанную парту: почти села на одну из стоек. Меня положили в больницу, где пролежала больше двух недель. И это перед выпускными экзаменами!

Школьная жизнь у меня была, как и у всех тогда. В четвёртом классе я вступила в пионеры. Вначале у меня был красный сатиновый галстук, а затем, когда я училась в санаторно-лесной школе в Красном бору, родители купили красивый - шёлковый. В этом санатории мне нравилось, хотя и скучала по дому. В восьмом классе мы вступили в комсомол. Приём был торжественным - в горкоме комсомола. Меня избрали комсоргом класса, коим и оставалась до окончания. О школе ничего особенного не помнится. Училась средне: были и тройки по физике, алгебре. Любимых учителей не было: в основном предметы преподавались скучно. Каких-то интересных мероприятий не помню. В классе у меня со всеми были хорошие отношения. Дружила с тремя одноклассницами: Тамарой Даниловой, Надей Дмитриевой и Таней Ирковой.
С пятого класса нас посылали на уборку картошки, моркови, льна. Если в средних классах - на день, на неделю, то с восьмого - на две, а то и на месяц. В основном все радовались – не надо учиться. Нас расселяли по частным домам по два, три, четыре человека. Иногда еду готовили себе сами. Но чаще всего хозяйки дома стряпали себе в русской печке, заодно - и нам. Совхоз предоставлял молоко, и мы его забирали прямо с фермы. Также для нас выписывали мясо. Молоко пили топлёное - с вкусной толстой румяной пенкой; суп был вкусный наваристый. Из дома каждый брал с собой хлеб, сушки, баранки, печенье, конфеты. В общем, кто что мог…
В старших классах каждый уже знал, с кем будет жить в совхозе. Уже оформились взаимные симпатии, дружеские отношения. Жили мы в разных населённых пунктах. Где-то в крупных отделениях совхозов были клубы, и мы ходили в кино, на танцы. А в каких-то деревнях даже отсутствовал свет. Всё равно было весело. По вечерам проводили время все вместе, а иногда отправлялись за несколько километров в соседнюю деревню, в клуб. Хуже было, когда стояла плохая погода: приходилось сидеть по домам, делать нечего, скучно. Бывали у мальчишек и стычки с местными подростками. Как-то не помню: платили нам деньги за работу или нет... Возможно, - в старших классах, когда вязали в снопы лён.

Сейчас широко распространено мнение, что в те годы моей ранней юности все были увлечены группой «Битлз». Не знаю, так ли это, но в моём окружении никто о них и не знал. Возможно, в больших городах так и было. Там молодёжь «продвинутая», с большими возможностями. А мои многие знакомые, сверстники и магнитофонов не имели. У некоторых дома были в самом начале взросления патефоны. Они пришли на смену граммофонам с трубой, бытовавшим в начале 20-го века. Патефоны вошли в быт в 30-х – 40-х - 50-х годах. Им на смену пришли радиолы, проигрыватели. У нас же в доме никакой музыкальной аппаратуры не было, если не считать мандолины, на которой немного играл отец.

На моё формирование большое влияние оказали книги, кино, слушание радиопостановок. Читала много книг, порой в ущерб школьным урокам, как только я научилась читать. Вспомню некоторые фильмы, которые произвели на меня большое впечатление. «Война и мир» Сергея Бондарчука поразила меня своей масштабностью, глубиной проникновения в произведение Льва Толстого. Непревзойдённое актёрское мастерство Вячеслава Тихонова, воплотившего образ Андрея Болконского, показал, мне юной девушке, каким должен быть мужчина. Все актёры, игравшие в этом фильме, стали классикой советского, русского кино. Кинофильмы «Тихий Дон», «Люди и звери», «Журналист», «У озера», «Пять дней одного года» воспитывали во мне лучшие человеческие качества.
В 60-е годы молодёжь, мои сверстники, увлекались французской культурой. Слушали певцов - Шарля Азнавура, Сальваторе Адамо, Ив Монтана. Очень был популярен фильм «Мужчина и женщина», а также актриса Анук Эмме и музыка из этого фильма. На меня произвёл большое впечатление французский фильм «Кодин». Особо запомнились отношения главного героя с матерью. Тот момент, когда он захотел измениться и поверил ей...  У этого героя проснулись сыновние чувства, а мать так жестоко поступила с ним. Я сейчас уже не помню весь сюжет, только вот этот момент. Но впечатление было очень сильное. Сейчас уже никто и не помнит этот фильм. Попыталась найти в интернете информацию о нём. Но там выдаются сведения о другом - с таким же названием, но выпуска 2011 года. Были популярны фильмы с участием Алена Делона, Жана Море, Бельмондо; певцы Сальваторе Адамо, Мерей Матье, Шарль Азнавур\, Ив Монтан.
У нас приобрела признание Эдита Пьеха с её необычной биографией (полупольки-полуфранцуженки, так мы думали) и таким же необычным голосом, с акцентом, умением элегантно одеваться. Популярны были песни в исполнении Гелены Великановой - «Ландыши», Иосифа Кобзона - «А у нас во дворе есть девчонка одна», Майи Кристалинской - «Надежда», «Скоро осень, за окнами - август», Ларисы Мондрус - «Синий лён», Тамары Миансаровой -  «Чёрный Кот»,  В конце 60-х обрели известность Муслим Магамаев, Вадим  Мулерман, Людмила Зыкина, Вероника Круглова, Анна Герман - с её чарующим, прозрачным, вызывающим глубокие эмоциональные переживания голосом. Магамаева, Зыкину, Герман обожал отец.
Я очень любила в темноте слушать радиоспектакли как по пьесам классической русской и зарубежной литературы, так и современных авторов, в исполнении актёров московских театров. Я знала их по голосам и кто, в каком театре играл. Помню радиоспектакли: «Стряпуха, «Посол Советского Союза», «Варшавская мелодия». В главных ролях - тогда молодые актёры Вахтанговского театра Михаил Ульянов, Юлия Борисова, с её особым тембром голоса. Любила слушать постановки с участием Тарасовой, Сухаревской, Андровской, Добронравовой, Тенина, Яншина, Жарова, Плятта. Позже, уже в телеспектаклях, вызывали восхищение своей игрой и благородной красотой Руфина Нифонтова, Элина Быстрицкая, игравшие в пьесах Островского, Горького.

Во второй половине 60-х, когда я училась уже в старших классах, мои сверстницы и я стали носить мини-юбки; надевать босоножки, туфли на платформе; делать модные причёски с начёсом; использовать декоративную косметику, пластиковые клипсы, бусы. У меня были красивые выпускные платья: из белой парчи в 8-м классе, а в 11-м - из розового гипюра на атласной подкладке. Мне материально помогали сёстры, поэтому я одевалась и выглядела не хуже одноклассниц. 
Для полноты картины - небольшая зарисовка обо мне, той… Себя считала некрасивой. К своим недостаткам: относила небольшой рост, миниатюрность, хрупкость, черты лица. Недавно у меня состоялась беседа с сегодня уже возрастной знакомой из детства - Лилей. И она сказала, что помнит меня, юную: худенькой, стройной, с красивой осанкой, выразительным лицом, точёной фигуркой. По выражению Лили, я была, как статуэтка.

Если говорить об отношениях с молодыми людьми, сверстниками, то они были довольно сложными. Я больше нравилась тем, кто старше. Ровесники побаивались моего острого язычка, считали гордячкой. Честно сказать, они мне тоже казались неинтересными. В период взросления мальчиков больше интересовали девочки с более откровенной сексуальностью, казавшиеся им более доступными для первых эротических опытов.
Со мной в те времена произошли два случая, красноречиво свидетельствующие о независимом, безрассудном, порой дерзком характере. Отношения со одноклассниками, и девчонками, и мальчишками, были хорошие.  Меня уважали в классе. Как-то вечером я возвращалась от своей подружки-одноклассницы. Мне было лет 16 - 17. На мосту через речку Вязьму стояла группа ребят, где-то человек шесть – семь. Среди них были и те, кто учился со мной в одной школе.
Проходя мимо, я услышала выкрики в свой адрес. Пройдя мост, свернула на улицу, ведущую к мосткам через речку Бебрю и к своей улице. Вскоре ребята двинулись за мной. Где-то на полпути до подхода к мосткам парни догнали.  Отстранив кого-то со своей дороги, я продолжала идти дальше, не обращая на них внимания и не показывая вида, что испугалась. Потом кто-то меня толкнул, и я потеряла в траве, на обочине, туфлю. Остановившись, стала её искать.
Радости хулиганов не было конца: смех, выкрики. Кто-то из них произнес: «Давай помогу искать туфельку, да ещё и поцелую!». Я в ответ: «После твоих поцелуев я три дня плеваться буду. Так что без тебя обойдусь». Надев туфельку и кого-то отодвинув в сторону, я двинулась дальше. Парни остановились и за мной не пошли. С их стороны доносились выкрики: «Смотрите: она сейчас побежит!».  Я повернулась в их сторону и на вытянутой руке показала фигу, и   слегка ускорив шаг, пошла дальше.
Вот и мостки через речку. Вдруг кто-то догнал меня и вскочил на мостки, загородив дорогу. Я столкнула его в речку. Раздались всплеск, мат и хохот, но уже с другой стороны берега. За мной никто не пошёл. Поняв, что я сейчас одна, рванула домой. Задохнувшись от волнения и бега, долго сидела во дворе, чтобы прийти в себя. Да и чтобы не заметили родители: не хотелось их волновать.

Другой случай был с более серьёзными последствиями. Он произошёл со мной в преддверии восемнадцатилетия, когда я только что окончила школу. Летом на лавочке, неподалёку от моего дома, собралась группа ребят с нашей и соседних улиц. Было уже темно, и я, как обычно, провожала до дома свою горбатенькую подружку, с которой засиделись допоздна. Сейчас уже не помню, что нам в след кричали мальчишки, наверное, что-то обидное, и бросали камешки. Один из них попал в меня, и я очень разозлилась.
Развернувшись, подошла к парням со словами: «Я не собака, чтобы в меня швырять камни. Кто это сделал?». По реакции одного из них, Кольки Евлампиева, я подумала, что это он, влепила пощёчину, потом повернулась и пошла к Тамаре.  Когда, проводив подружку, я возвращалась обратно, то увидела, как навстречу мне от лавочки идёт Евлампиев. Теперь я понимаю, что не надо было поступать так, как я поступила: следовало уйти, смирив свою гордость, и не рисковать здоровьем. Вместо того, чтобы поскорее зайти домой, я подождала Кольку у своей калитки и встретила словами: «Идёшь взять реванш?». Он подошёл и молча (а парень был плечистым, высоким, сильным) ударил меня по щеке. Я упала.
Придя домой, в темноте, чтобы не разбудить родителей, легла спать, но заснуть не могла: было очень больно. Рано утром меня разбудила мама, чтобы я пошла полоть картошку. Увидев мое распухшее лицо, она ужаснулась. Я ей сказала, что каталась на велосипеде и упала. Меня положили в травматологию, а так как это была суббота (только что ввели два выходных дня подряд, до того был один – воскресенье), то я без реальной помощи пролежала до утра понедельника.
Опухоль перешла на шею. От боли я не могла спать и всю ночь проходила по больничному коридору.  Травматолог-стоматолог удалил мне сломанный зуб и диагностировал двухсторонний перелом челюсти. Оказывается, мне из-за не оказанной вовремя помощи грозило заражение крови (вскоре для врачей отменили два выходных подряд). В больнице не было нужных мне антибиотиков, мама где-то их достала. Пищу я могла принимать только жидкую, так как для неподвижности челюстей была наложена шина. Я долго пролежала в больнице. И вышла оттуда худющая.
Мои родители так и не узнали, что это был за «велосипед». Все очевидцы происшествия молчали, так что до них правда не дошла. Я не хотела доставлять родителям ещё и судебных забот, потому что они этого бы так не оставили. Подруги советовали подать заявление в милицию на Кольку Евлампиева, но я не захотела. Это могло бы испортить ему жизнь, а мне не стало бы легче.
Но я Кольку не простила: при встречах не замечала (как бы, не видела). Он просто для меня перестал существовать, пусть с этим живёт его совесть. Евлампиева вскоре забрали в армию, так что биографию я ему не испортила. Демобилизовавшись, он вернулся домой, женился и, кажется, до сих пор живёт в том же доме, на той же соседней улице Глинной.

На этом рассказ о своём послевоенном детстве, ранней юности я заканчиваю. Потом - молодость, любовь, взрослая жизнь... Написала, а дальше что? Нужно ли новому, современному поколению знать, как жили тогда дети, юные девушки, а сейчас они - их бабушки? Вызовет ли мой рассказ у этого поколения, интерес, сопереживание; дойдёт ли до сознания; что это даст? И всё же, думаю, зная прошлое, лучше поймёшь сегодняшнюю действительность.
Свой рассказ я начинала писать тогда, когда мир был ещё иным, а прошло-то всего два месяца. Сейчас идёт военная операция по освобождению Донбасса, Украины от нацистской, а я как дочь солдата Великой Отечественной войны скажу: «Фашистской нечисти». Она, эта война, одновременно и неожиданная, и ожидаемая! Ненависть, подогреваемая США и объединённым Западом, уже давно на Украине – норма.
 2021-й год, особенно второе его полугодие, - прямые призывы западных стран к Украине для войны с Россией. В этом выплеснулись многовековая ненависть, зависть к природным богатствам нашей Родины и желание Запада уничтожить, расчленить Россию. Украину нашпиговали большим количеством современного оружия. Америка почти открыто заявила о третьей Мировой войне, звучат призывы к убийству нашего президента В.В. Путина.
Сегодня, когда мир снова стоит на грани, когда идёт восьмое мирное десятилетие после второй Мировой, возникают тревожные мысли: доживём ли мы, сегодняшние, до девятого десятилетия?! А ведь мир уже однажды стоял на грани третьей Мировой войны. Я помню то тревожное время 1962 года - Карибский кризис.
Тогда дыхание прошедшей второй Мировой, стоящей за спиной, ощущалось сильно. В то время память о прошедшей войне была жива у того поколения; ощущение страха удерживало от ужасов ядерной войны политиков мирового сообщества. Представители власти нового поколения не помнят, а некоторые, как президент США Байден, которому 78 лет и который представляет послевоенное поколение, не желают помнить, забыли, что означает то смертоносное дыхание войны.
Оно и понятно. Американцы и тогда не ощутили в полной мере, что такое война, голод, разруха... Они не знали этого, как та «Зина» из послевоенного детства моих сестёр, евшая жареных тритонов вместо рыбки. Отсидевшись за океаном, нажив капиталы на чужом горе, США, став мировым правителем, сегодня вновь угрожают миру ядерной дубиной. Наш же президент В.В. Путин, хотя с Байденом и представитель одного послевоенного поколения, не даёт забыть, что такое лихая година. Ведь Владимир Владимирович - из послевоенных детей блокадного Ленинграда, и это его «лоскутное одеяло».
Наши отцы, пережившие все ужасы второй Мировой, державшие в руках оружие, не любили вспоминать и говорить о минувшей войне. Человеческая психика устроена так: чтобы жить, надо постараться забыть ужасы. Всё это я к чему? А к тому, что нам, послевоенным, и современному поколению, всем, ныне живущим в стране-победительнице фашизма, нельзя забывать те жертвы, те лишения. Забвения памяти не должно быть, иначе она отомстит и снова возникнет ощущение дыхания уже третьей Мировой, атомной войны.
 
Наверное, потому мои воспоминания о былом, совсем несладком послевоенном прошлом, возможны и нужны. Они, конечно, не такие страшные, как воспоминания моих родителей и даже старших сестёр, уже ушедших в мир иной. А ведь случись уже атомная война, и вспомнить о послевоенном времени будет уже некому. Некому! Нельзя предавать память! Она не равна забвению! Память - залог будущего!