Книга о Ницше. Глава 5. Происхождение видов и синд

Предыдущие главы.

1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
4. Критика морали и имморализм (http://proza.ru/2025/08/03/1345)

Глава 5. Происхождение видов и синдром доместикации

Когнитивное искажение в науках о человеке начинается ещё в биологии, что понять можно, ведь современным моралистам нужно как-то показать моральное превосходство человека над дикой природой и вместе с тем объяснить причину, по которой вся история была якобы сфальсифицирована. Они объясняют это тем, что в природе царит борьба за выживание, скупость, эгоизм самой низкой пробы, и человек тоже подчиняется этому суровому правилу и борется за выживание, но всё-таки способен встать над своими инстинктами. Впрочем, точно также дикую природу понимали и традиционные моралисты, единственное, они тут не делали исключений для человека. Они полагали, что животные по определению несчастны и не могут различать добра и зла, и человек — такое же животное, но он имеет душу, которая смущается его животной природой и порочными поступками.  Современные моралисты переработали это так, что человек превосходит животных уже физиологически, он может изменять окружающую среду, и при помощи прогресса он якобы преодолевает свои животные позывы, не через подавление, а просто устраняя нужду в выживании, создавая богатство. Поэтому современный морализм куда сильнее, чем традиционный нуждается в дарвинизме, как в теории выживания самых приспособленных и держится за эту теорию, невзирая на полное отсутствие её экспериментальных доказательств. Об этом хорошо пишет современный моралист Карл Поппер. Повсюду он требует от науки подтверждения в виде эксперимента, но когда разбирает теорию эволюции, честно говорит, что она не может быть экспериментально проверена. Но от этого Поппер не называет эту теорию научной, наоборот, он придумывает ловкий ход, когда утверждает, что теория эволюции просто  необходима современной науке и прогрессу. Более того, как он утверждает, выживание самых приспособленных — это как и раз и есть экспериментальная проверка теорий и отбраковывание наиболее нежизнеспособных, то есть, теория эволюции уже есть не просто теория, а метод, который используют все естественные науки [Popper, Karl R.  1978, 339–355]. Но Поппер не упомянул, что этот метод применяется только в естественных науках, и он не применяется и даже строжайше запрещается в науках о человеке, например, в истории. Здесь любое свидетельство реальных участников событий считается не достоверным, а ложным, как если бы экспериментаторы каждый раз подтасовывали результаты экспериментов. Зачем им это делать? Вот для этого и нужна теория выживания самых приспособленных, которая утверждает, что фальсификация истории её непосредственными участниками — это их способ выжить, их борьба за выживание. То есть, мы должны поверить, что эти люди прежде всего думали о выживании и потому они лгали. Когда мы читаем записки Фукидида или мемуары офицеров Цезаря, мы, согласно современным моралистам, должны приписывать этим личностям мотивацию выживания. Но где доказательство, что они мотивировались этим, что им вообще было какое-то дело до выживания? Словом, биологическая теория здесь используется как идеология или метаидеология, её придерживаются потому, что на считается удобной и потому, что объясняет больше, чем любая другая теория. Что ж, раз так, тогда я хотел бы предложить другую теорию происхождения биологических видов, которая была бы хотя и менее удобной для моралистов, но объясняла бы ещё больше, объясняла бы даже те экспериментальные факты, перед которыми современная теория выживания самых приспособленных остаётся бессильной.

Разумеется, эта моя биологическая концепция будет основана на понимании того, как должны происходить биологические мутации, если мы будем до конца следовать концепции Ницше. Нужно сказать, что жизнь по Ницше вообще в целом подчинена закону вечного возвращения. Эта концепция часто вообще остаётся непонятной, и часто её трактуют, как вечное возвращение всех вещей. Но это абсурд, и толкователи Ницше понимают её именно как абсурд, как намеренную абсурдизацию сущего. Тем не менее, Ницше в своих сочинениях предельно ясно писал, что вечное возвращение – это вечное возвращение alle Dinge, что переводится как «всех ключевых вещей». Ключевые вещи — это, по сути, то, что в философии называют первоначалами. Например, в древней Греции Фалес Милетский утверждал, что первоначалом мира является вода, всё происходит из воды, а вот Гераклит утверждал, что всё происходит из огня. Ницше ближе к Гераклиту, он и сам об этом много раз писал. У Гераклита в основе мира находится становление, первоначало является динамическим, подвижным, огонь в отличии от воды трудно представить как пассивную субстанцию. Ницше делает первоначало мира ещё более динамичным. Оно может исчезать и затем возрождаться снова, вечность — это не пассивное состояние, вечность — это вечное возвращение. Но из этого вовсе не следует, что всё в мире повторяется. Гераклит, как известно, наоборот, утверждал, что невозможно войти в одну реку дважды. Всё в мире течёт и изменяется, мир в каждую секунду уже другой. Всё в мире стремится не возвращаться, стремится избавиться от этой первоначальной мировой скуки. И лучше всего это удаётся  живым организмам.

Живые организмы вечно возвращаются, но каждый раз организм возвращается уже другим, тем самым каждый раз он преодолевает мировую скуку. Например, вот как заканчивается сочинение "Сумерки кумиров", прочнее некуда связывая воедино Диониса и вечное возвращение: "Ибо лишь в дионисических Мистериях, в психологии дионисического состояния выражает себя основной факт эллинского инстинкта – его «воля к жизни». Что обеспечивал себе эллин этими мистериями? Вечную жизнь, вечное возвращение жизни; будущее, обетованное и освященное в прошедшем; торжествующее Да, сказанное жизни наперекор смерти и изменению; истинную жизнь как общее продолжение жизни через соитие, через мистерии половой жизни. Поэтому сам символ половой жизни был почитаем греками, был подлинно глубоким смыслом среди всего античного благочестия. Всё, что присутствует в акте соития, беременности, родов, возбуждало высшие и торжественные чувства. В учении Мистерий освящено «страдание»: муки роженицы» освящают страдание вообще, – всякое становление и рост, всё, что служит залогом будущего, обусловливает страдание… Чтобы существовала вечная радость созидания, чтобы воля к жизни вечно подтверждала саму себя, для этого должны также существовать «муки роженицы»… Все это означает слово «Дионис»: я не знаю высшей символики, чем эта греческая символика, символика дионисий. В ней религиозный смысл придается глубочайшему инстинкту жизни, инстинкту будущности жизни, вечности жизни, – самый путь к жизни, соитие, понимается как священный путь… Только христианство, с лежащим в его основе рессентиментом по отношению к жизни, сделало из половой жизни нечто нечистое: оно забросало грязью начало, предпосылку нашей жизни…

5

Психология оргиазма, как бьющего через край чувства жизни и силы, внутри которого даже страдание действует как стимул, дала мне ключ к понятию трагического чувства, неверно понятого как Аристотелем, так и в особенности нашими пессимистами. Трагедия так далека от того, чтобы доказывать что-либо в пользу пессимизма эллинов в шопенгауэровском смысле, что скорее ее следует считать решительным опровержением этого пессимизма и противоположной ему инстанцией. Говорить жизни «да» даже в самых непостижимых и суровых ее проблемах; воля к жизни, ликующая, когда она приносит в жертву собственной неисчерпаемости свои высшие типажи, – вот что назвал я дионисическим, вот в чем угадал я мост к психологии трагического поэта. Не для того, чтобы освободиться от ужаса и сострадания, не для того, чтобы, очиститься от опасного аффекта бурной его разрядкой – так понимал это Аристотель, – но для того, чтобы, наперекор ужасу и состраданию, самому быть вечной радостью становления, – той радостью, которая заключает в себе также и радость уничтожения… И тут я снова соприкасаюсь с тем пунктом, из которого некогда вышел, – «Рождение трагедии» было моей первой переоценкой всех ценностей: тут я снова возвращаюсь на ту почву, из которой растет мое «хочу», мое «могу», – я, последний ученик философа Диониса, – я, учитель вечного возвращения…" [Ницше, 2009, 215–216].

Часто, где Ницше говорит о вечном возвращении, он ссылается на Диониса, и в поздних сочинениях он уточняет, что теперь понимает Диониса исключительно как воскресшего бога. Дионис никак не может быть символом возвращения всех вещей во Вселенной, для этого у этого божества, как минимум, не тот ранг. Вряд ли даже Зевса и всех олимпийцев можно назвать тем рангом божеств, учитывая, что до них были титаны, а до них боги-стихии, как Земля или Океан, которые, к слову никуда не исчезли с появлением олимпийских богов. Диониса нередко изображали с рогом изобилия в руках, или с виноградной лозой, которая в Античности была символом сродни рогу изобилия. И поэтому Ницше совершенно прав, когда в "Сумерках кумиров" пишет: "Я был первым, кто, для уразумения более древнего, еще богатого и даже бьющего через край эллинского инстинкта, отнесся всерьез к тому удивительному феномену, который носит имя Диониса: он объясним единственно избытком силы"[там же].

И уже в позднем сочинении, в "Воле к мощи" Ницше однозначно пишет о Дионисе, как и о символе возрождения и вечного возвращения жизни. "Дионис против «распятого» — вот вам антитеза. Это не различие относительно мученичества, — просто мученичество здесь имеет иной смысл. Сама жизнь, вечное её плодородие и возвращение обуславливает муку, разрушение, волю к уничтожению... в другом же случае страдание, сам «безвинно распятый» оказываются возражением жизни, формулой её осуждения. — Тут догадка: вся проблема — в смысле страдания: либо это христианский смысл, либо смысл трагический... В первом случае страдание должно стать путём к вечному блаженству, в последнем же само бытие оказывается достаточно блаженным, чтобы быть оправданием даже такого чудовищного страдания. — Трагический человек говорит «да» даже самому суровому страданию — он для этого достаточно силён, полон, обожествлён. — Христианский человек отрицает даже самый счастливый жребий на земле: он достаточно слаб, беден, обездолен, чтобы страдать от жизни в любой её форме... «Бог на кресте» — это проклятье самой жизни, перст, приказующий от жизни отрешиться, избавиться; растерзанный на куски Дионис — это обет во имя самой жизни, обещание её: она будет вечно возрождаться и восставать из разрушения". [Ницше, 2016, § 1052].

Страдание от желания — это противоположность страданию от скуки. Можно сказать, что Дионис страдает, чтобы преодолеть скуку, тогда как распятый бог страдает, чтобы преодолеть страдания ради вечной скуки, которую ещё называют вечным блаженством. Дионис преодолевает скуку через воскрешение, он возвращается, но каждый раз возвращается другим. Христос даже после воскрешения остаётся распятым, христиане поклоняются распятию, а своим ученикам он показывает на руках следы от гвоздей, которыми его прибивали к кресту, и которые остались у него даже после воскрешения. Дионис же через воскрешение каждый раз изменяется, поэтому он никак не может утверждать возвращение всех вещей, скорее, наоборот, он будет утверждать вечную изменчивость.

Путаницу вносят только перевод термина alle Dinge из книги "Так говорил Заратустра". Часто alle Dinge переводят как "все вещи", и тогда получается, будто Заратустра говорит о возвращении всех вещей. Но это всего лишь один из возможных переводов. Das Ding в немецком — это далеко не обязательная всякая вещь. Чтобы не быть голословным, предлагаю почитать сочинение Хайдеггера, которое называется "Das Ding". И там Хайдеггер пишет, что Das Ding не есть Das Anwesende [Хайдеггер, 1993, 316–332]. Das Anwesende на русский переводят как "присутствующее", для немца это всякая вещь, то есть та, на которую мы можем указать пальцем. Но всякая вещь может стать Das Ding, например, когда она ломается. В этот момент мы смотрим на неё, как на составную вещь, а не просто как на предмет, мы понимаем, что у него есть внутренняя структура, форма. Отсюда Alle Dinge —это не все вещи, а составные вещи. Далее, Ницше использует множественное число, а во множественном числе "все вещи" можно сказать проще — das Alles, если же мы говорим alle Dinge — это означает уже идиому, которая переводится как "все составные вещи" или "все ключевые вещи из определённого порядка вещей". И Ницше говорит о вечном возвращении таких  ключевых вещей. Но, что интересно, когда Заратустра говорит о вечном возвращении alle Dinge, он сразу делает от этого переход к вечном возвращению себя и вещей вокруг него. Но при этом говорит он об этом радостно, с весёлостью, а не со скукой. То есть, собственное вечное возвращение к жизни он рассматривает как возражение мировой скуке, стало быть, он никогда не будет возвращаться тем же самым.

Это объясняет, почему Ницше в принципе не отрицает эволюцию, то есть, мутации живых организмов и то, что из одних биологических видов могут происходить другие виды. Виды могут возникать и могут вымирать, это не противоречит принципу вечного возвращения жизни, где каждый раз организм возрождается уже другим.  Идея жизни была в мире задолго до происхождения живых организмов, и эта идея заключалась в вечном возвращении другим. Эта идея уже содержала число — биомассу, которая примерно должна оставаться неизменной, но каждый раз распределяется по-разному между живыми организмами. Хотя, конечно, в разные отрезки времени биомасса может быть разной, но через какие-то большие, суммарные промежутки времени она всегда оказывается одинаковой. Меняются только формы, какие принимает эта биомасса. Как известно, изначально она вся была сосредоточена исключительно в примитивных одноклеточных организмах. Сегодня суммарная биомасса одноклеточных значительно меньше, чем в момент зарождения жизни, поскольку значительная часть биомассы сосредоточена в сложных организмах, включая тех животных и растений, что обитают на суше. Это говорит о том, что период восстановления одноклеточных сильно увеличился по ходу происхождения новых биологических видов. Изначально одноклеточная особь могла копировать себя практически мгновенно, между смертью и воскрешением не было никакого заметного для окружающих временного промежутка. Позже этот период может значительно растягиваться, у более сложных организмов период возрождения к жизни может значительно превышать время жизни одной особи. Многие одноклеточные изменились, теперь они вошли в состав более сложных организмов и перестали быть самостоятельными организмами, они стали клетками. Тем не менее, даже в размножении одноклеточных видно принцип возрождения уже другого. Клетка не воскресает после смерти, она ещё при жизни создаёт свою копию с идентичной ДНК, и только потом умирает. При этом клетка-копия может нести серьёзные мутации, её ДНК может быть уже другой. Так происходит биологическое разнообразие. У более сложных организмов, включая нас, людей, период восстановления из мёртвых значительно увеличился, превосходя время жизни одного одноклеточного организма в сотни, возможно, даже тысячи раз. Но теперь организм и его копия не существуют одновременно, а со временем это и вовсе становится невозможным.

Итак, у Ницше ровно как и у Шопенгауэра присутствует такой аспект Мировой Воли, как случайность, несводимая к закономерности. У Шопенгауэра это вовсе есть первичная воля, когда она ещё не хочет чего-то конкретного и потом случайно сталкивает и разъединяет между собой различные поля и физические тела. По Ницше, Мировая Страсть — это изначально мировая скука, и единственный способ борьбы с этой скукой — это создание случайности, несводимой к закономерности. В свой черёд такая случайность может возникнуть лишь в результате воли к распаду вещества, поскольку это возвращает вещество в первичное состояние квантовой запутанности, что создаёт дополнительное пространство.   У Шопенгауэра случайность является элементом рока, она вырывает живых организмов и из повседневного бытия и обрекает на муки. Отсюда и его пессимизм. Пессимизм Шопенгауэра — феномен вовсе не эмоциональный, а логический, напрямую вытекающий из его картины мира. Точно так же, радикальное жизнелюбие Ницше — это не его эмоциональное расположение духа, а логическое следствие тех выводов, к которым он пришёл, пусть даже сами эти выводы были эмоциональными. У Ницше случайность играет полностью противоположную роль. Организмы стремятся к своей гибели, к собственному скорейшему разрушению, но случайность вмешивается и отклоняет их траекторию. То есть, здесь получается, что страсть к захвату и присвоению возникает в результате случайности. Это сложнее представить. У Шопенгауэра страсть к захвату и пожиранию других живых организмов возникает сама собой, это естественный ход воли. Но попытаемся представить, как такая страсть могла возникнуть в понимании Ницше.

Представим себе жизнь в её первозданной форме, как одноклеточных, которые питаются только солнечным светом и минералами океана. Воля к разрушению для них находит самое короткое выражение. Одноклеточная особь делится, тем самым она одновременно умирает и воскресает, страсть к смерти есть одновременно страсть к размножению. Уже это означает, что тут нет вечного возвращения того же самого. Клетка каждый раз воскресает уже другой, и она ещё может мутировать при этом. Здесь впервые со всей полнотой действует принципа Гераклита, что ничто не повторяется, всё течёт и изменяется. Мутации привели к тому, что одни организмы стали причиной смерти для других, одни для других стали пищей. Борьба была и до этого, как элемент борьбы со скукой. Но теперь в борьбе появился новый элемент, которого до этого не было — иерархия. Хищники возникают для того, чтобы поддерживать борьбу, чтобы не дать ей угаснуть даже тогда, когда ресурсов вроде всем хватает. Даже в условиях полнейшей сытости организмы не расслабляются и не начинают скучать. Но чтобы хищник был возможен, он должен адаптироваться, например, ферменты, которые он использует, чтобы растворять тех, кого он поедает, не должны растворять его самого. Хищник и его пища по-разному используют окружающую среду, и только тут впервые появляется адаптация к среде. Одни используют её, чтобы увеличить эффективность своей охоты, другие — чтобы увеличить свою безопасность. Это можно было бы рассматривать как борьбу за выживание, и всё-таки, сначала возникла борьба, а потом воля к выживанию — не наоборот. Само выживание стало средством борьбы со скукой, а не способом добыть дефицит. Сам дефицит ресурсов возникает от скуки и, как правило, всегда имеет лишь временное значение. Скажем,  когда жизнь стала выбираться на сушу, она стала сильно страдать от дефицита ресурсов, но, чтобы не страдать от дефицита, ей не нужно было только выходить на сушу, а оставаться в океане, только и всего. Но в целом, как утверждает Ницше, борьба идёт не за выживание, борьба — это растрата, растрата себя и одновременно вечное возвращение, но каждый раз возвращение немного другим.  Главный инстинкт — это саморазрушение и воля к гибели, но он не достигает своей цели, поскольку жизнь возвращается, и достигает лишь в той степени, в какой она не возвращается.

Можно сказать, что вечное возвращение — это реинкарнация, но только с важной оговоркой, что при этом душа не сохраняется, она умирает в момент реинкарнации, и тело становится другим. При этом одни воскресают самостоятельным организмами, а другие становятся частью другого организма. Одноклеточный организм может при возрождении превратится в клетку в составе многоклеточного организма. Это полностью укладывается в вечное возвращение другим.  Сложный организм умирает, его клетка может стать клеткой в составе другого организма, более сложного или более простого. Для сложных организмов ситуация осложняется. Ведь их не было изначально, они состоят из клеток, которые изначально существовали как самостоятельные одноклеточные организмы, меняется даже их количество, сравним хотя бы размеры новорожденного и взрослого человека. В целом получается, что сложные организмы никогда не возрождаются в точности такими, какими они были, хотя это можно условно назвать воскрешением, поскольку в состав взрослого организма входят те же клетки, что входили в его состав в прошлой жизни. Из-за этого он может ощущать некую связь с предыдущим воплощением, которая будет выражаться в повторении жизненного пути, влечений, особенностей внешности. На 90% это может быть тот же самый человек, и в конце концов, если он обладает такими же инстинктами, какими обладал другой умерший человек, то это и есть один и тот же человек, но полной идентичности здесь вряд ли можно добиться, да и не нужно, это было бы невыносимо скучно. В целом, не нужно 100% совпадения клеточного состава, чтобы воспроизвести умершую самость, поскольку количество быстро переходит в качество, и при определённом составе уже добавление даже 10% клеток не может сильно изменить качество. Целое становится чем-то несравнимо большим, чем сумма его частей. Можно сказать, что для формирования души достаточно и половины от предыдущего клеточного состава, но нужно сразу оговориться, что речь идёт не про бессмертную душу, а про смертную душу, которая умирает вместе с телом, как писал Аристотель [Аристотель. О душе, II, 2, 414a 20], хоть и не обязательно одновременно с телом, здесь я, пожалуй, расхожусь с Аристотелем. Здесь главное условие — уникальность: две одинаковых особи не могут существовать одновременно, не может существовать одновременно человек и его идентичная копия. Учитывая, как сложно добиться того, чтобы клетки умершего тела снова в том же составе спустя ряд пертурбаций, рождений и разложений снова собрались в ту же последовательность, ясно, что полностью идентичное копирование сложных организмов является очень маловероятным событием, настолько, что фактически является невероятным. А для более простых организмов оно становится и вовсе невозможным, поскольку они состоят из малого количества клеток, и здесь нужно почти 100% совпадение состава для воскрешения. А если клетки, из которых они состоят, после их смерти были разнесены океаном в разные части планеты, то собрать их обратно воедино будет очень сложно.

Попробуем теперь разобраться, как же происходят новые биологические виды согласно Ф. Ницше, когда появляется половое размножение. "372. Поскольку всякий инстинкт неразумен, "полезность" для него не имеет значения. Всякий инстинкт, действуя, жертвует силой и другими инстинктами; в конце концов его тормозят, иначе он разрушил бы все своим расточительством. Итак, "неэгоистическое", жертвенное, неразумное не представляет собой ничего особенного — оно общее у всех инстинктов, они не думают о пользе целого ego (потому что вообще не думают!), они действуют "против нашей пользы", против ego, а часто и за ego — в обоих случаях невинно!" [Ницше, 2016].

 Концепция Ницше в чём-то является противоположной концепции Чарльза Дарвина. У Дарвина изначальной причиной является перенаселение, которое затем ведёт к борьбе за выживание. Организмы якобы плодят потомства больше, чем может обеспечить себя ресурсами, в результате в дикой природе ресурсов всегда в дефиците. Пока одни популяции вращаются в нескончаемом кругу добычи дефицита и борьбы за дефицитный ресурс, другие популяции адаптируются, вырабатывают такой способ добычи, который стал бы для них преимуществом, в итоге мутируют и становятся иным биологическим видом. Всё это было доказано на примере домашних животных, также на примерах многих растений, таких как омела, и  птиц, как галапагосские вьюры. То есть, борьба за выживание действительно присутствует в дикой природе, ещё больше она присуща домашним животным, но это борьба тех видов, которые уже проиграли самую главную борьбу. Впрочем, это не значит, что они не продолжают бороться, в природе нет полного поражения или полной победы, борьба продолжается всегда. Проигрыш здесь имеет смысл только в отношении победителя, того, для кого они в данный момент являются добычей, ресурсом. И тогда проигравшие ещё могут бороться между собой и это действительно выглядит как борьба за выживание. Оба вида размножаются примерно в одинаковом темпе, оба примерно одинаково испытывают нужду в ресурсах и потому их борьба может выглядеть как борьба за дефицит. Но вся самая значительная большая и малая борьба происходит не за выживание, виды стремятся не к выживанию, а к расточительству. Растения стремятся максимально растратить те ресурсы, что могут получить из внешней среды — почву, воду, солнечный свет. Может показаться, что это делается ради увеличения энтропии и приближения конца Вселенной. Но, как я писал в эссе III, растрата здесь означает перераспределение энтропии. Полученная энергия не деградирует до более примитивных форм, а сохраняется в сложной структурированной форме, что даже стабилизирует Вселенную. То есть, растения, поглощающие солнечный свет, стремятся не рассеять эту энергию солнечного света до более простых состояний, как, например, в обогревателе электрическая, более качественная энергия деградирует до тепловой, ведь из тепловой энергии получить электрическую сложнее, чем из электрической тепловую. Нет, растения скорее пытаются сохранить качество этой энергии, перераспределить её так, чтобы она максимально долго не деградировала. И голод растений в данном случае неутолим. Они стремятся поглощать всё больше и больше света, заполнять всё больше пространства, поедать всё больше ресурсов. Чтобы растения делали это ещё эффективнее, появляются животные, которые поедают эти растения.

При этом изначально травоядные животные являются даже помехой, ведь они поедают растения, тем самым уменьшают их растратный потенциал. Но в перспективе растения вынуждены мутировать, они вынуждены увеличивать свои листья, количество семян, то есть, быстрее размножаться, расти выше, поедать ресурсов всё больше. Борьба растений и травоядных — это не борьба за выживание, это борьба двух стратегий растраты, также как борьба между разными видами травоядных. Растения стремятся тратить как можно больше ресурсов, травоядные в свой черёд стремятся тратить как можно больше растений, здесь действует такая же растратная воля. В конце концов, каждый организм хочет умереть, причём часто его ранняя смерть более предпочтительна для целей растраты. Более взрослый организм, скажем, взрослое дерево, накопив достаточно ресурсов за предыдущую жизнь, может перейти в более спокойный и менее растратный образ жизни. Но тут появляются те, кто свалят это дерево ещё молодым, и тем самым освободят дорогу другим растущим организмам, и растрата таким образом будет стремиться к максимуму. Главное, что делают травоядные, и в чём, фактически, заключается, воля к мощи, это они заставляют свою еду размножаться больше. Победитель принуждает проигравших размножаться больше, он хочет не просто иметь ресурсы, а иметь их всегда в изобилии. Поэтому сам победитель, обычно, удерживают численность своего вида в пределах определённой нормы. То, что видят эволюционисты — это проигравшие, это те, кого уже кто-то заставил размножаться больше нормы, из-за чего им самим может даже не хватать ресурсов. Дарвин верно отметил, что борьба за выживание возникает из перенаселения, перенаселение является тем фактором, который вызывает дефицит ресурсов. Но что вызывает это перенаселение? Дарвин опирался на теорию Мальтуса, Мальтус же писал о перенаселении только человеческого вида, здесь ещё всё можно объяснить чрезмерной чувственностью, любвеобильностью человека, даже порочностью, что можно объяснять через религию. Всё-таки, Мальтус был христианским священником. Но когда  Дарвин распространяет его концепт на всю природу, тогда логично задаться вопросом, что, или, точнее кто и зачем создаёт перенаселение? И как вообще перенаселение при дефиците ресурсов может поддерживаться так долго, чтобы успели возникнуть новые мутации? У Дарвина мутации происходят тысячелетиями, то есть все эти тысячи лет виды должны упорно продолжать делать слишком много потомства, которое упорно будет бороться за дефицитный ресурс, пока кто-то не начнёт заметно мутировать? Все эти вопросы к дарвиновской теории задавал ещё Ницше в своих черновиках.

Ницше предлагает нам оригинальное решение, воля к мощи — это то, что может создавать перенаселение. Одни виды создают перенаселение других, травоядные создают перенаселение растений, хищники в свой черёд создают перенаселение травоядных. Но тем самым хищники могут породить и дефицит ресурсов среди травоядных, поскольку по их вине вырастет численность травоядных. Ведь хищники не могут напрямую контролировать численность растений, которыми питаются их жертвы. У хищников нет никакого рычага, чтобы повлиять на численность растений, которыми они не питаются и нет достаточного интеллекта, чтобы просчитать количество урожая и того, сколько травоядных можно съесть в этом сезоне. К тому же, многие случайности, как наводнение, изменения климата, пожары могут серьёзно влиять на численность растений. Такие случайности не контролируют даже сами травоядные. Тем самым самые сильнейшие — хищники, становятся самыми уязвимыми, они действительно вынуждены бороться между собой за существование, они чаще всего страдают от дефицита ресурсов. Но этот дефицит возникает не от темпов размножения, у хищников в дикой природе темп размножения обычно не очень высокий, но у них самая высокая конкурентная борьба за еду. Не будь этой борьбы, хищники бы настолько увеличили численность травоядных, что вскоре не осталось бы растений. Но и хищники, когда борются между собой, борются часто не за выживание, хотя могут убивать друг друга в этой борьбе, но они избегают не голода, а снижения темпа растраты. Они также борются за свой темп растраты. В целом перенаселение в дикой природе имеет временный эффект и не может длиться долго. Как правило перенаселение в одном сезоне приводит к голоду в другом сезоне, что в свой черёд снижает численность населения.  Но есть биологические виды, которые встречаются и в дикой природе, но чаще среди одомашненных животных и растений, которые стабильно находятся в состоянии перенаселения. Это довольно редкие, но довольно опасные для окружающей среды типы, скажем, домашняя пшеница очень быстро истощает почву, а домашний скот чрезвычайно быстро может уничтожать растительность.

На таких видах теория выживания самых приспособленных работает почти безупречно. Собственно, не случайно сам Дарвин был наиболее убедителен именно на примерах одомашненных видов, как овцы и куры, а также на паразитах, как омела. Паразиты хоть и не являются одомашненными, но практикуют такой же инвазивный образ жизни. Стоит ещё упомянуть так любимых Дарвином галапагосских вьюрков. Относительно недавние исследования показали, что вьюрки были не таким уж и дикими, когда их наблюдал Дарвин, и прошли некоторую простейшую доместикацию. Птицы научились питаться одомашненным зерном и вследствие этого сами начали мутировать, превращаясь в инвазивные виды. Дарвин не ошибся в своих наблюдениях; он лишь не учёл, что вьюрки изменились не в результате естественного, а вследствие искусственного отбора, произошедшего при косвенном участии человека. Есть целый ряд исследований на этот счёт, одни из которых доказывают, что вьюрки могут мутировать довольно быстро, буквально за несколько поколений [Grant & Grant, 2002], другие показывают, как вьюрки меняются за несколько лет под влиянием туристов, которые подкармливают их теми видами пищи, которой нет на Галапагосских островах [De Le;n et al., 2019] . И также есть исследования, которые показывают, что на момент прибытия Чарльза Дарвина на эти острова, там уже три года находилась человеческая колония с развитым сельским хозяйством, выращивающим кроме всего прочего и зерно, что могло повлиять на мутации вьюрков [Sulloway, 1982]. 

Но самый главный пробел в теории выживания самых приспособленных становится виден именно при попытке объяснить, как происходят одомашненные виды. Тут важно объяснить подробнее, поскольку мы сейчас имеем дело с наиболее свежей и горячо обсуждаемой темой в биологических исследованиях. Исследовательская группа под руководством Адама Уилкинса впервые провела исследования и предложила ряд признаков, которые характеризуют синдром доместикации, таких как уменьшение размера надпочечников, изменение пигментации шерсти, обвисание ушей, завивание хвоста колечком, измельчение зубов и вообще челюсти [Wilkins et al., 2014]. Все эти симптомы были связаны с мутациями в клетках нервного гребня. На многих домашних животных, в особенности на собаках наблюдались такие признаки и мутации. Позже эти сравнительные факты были подтверждены глубокими генетическими исследованиями, изучающими формирование особей домашних животных в эмбриональный период, и были подтверждены изменения в клетках нервного гребня. Испанские исследователи Дафни Анастасиади и Франсеск Пиферрер тем самым доказали, что изменения в клетках нервного гребня способны передаваться по наследству. [ Anastasiadi & Piferrer, 2019]. А именно это и нужно было доказать, чтобы показать, что синдром доместикации представляет собой не фенотипические изменения особей животных, а глубокие изменения в генах. И всё-таки, у этой теории есть скептики, поскольку не совсем понятен механизм перехода фенотипических изменений в генетические. То есть, не понятно, как одомашнивание человеком какого-то животного со временем приводит к изменениям в генетике этого животного, которые передаются по наследству. Если мы предполагаем здесь отбор, то есть, человек селективно выбирал из стаи, скажем, из стати волков, тех, у кого меньше череп и зубы, то получается, что такие особи волков уже существовали, а не возникли в процессе одомашнивания. Человек не создал этих волков, он только путём отбора усилил определённые признаки. Стало быть, синдром доместикации вовсе не является в полном смысле синдромом доместикации, поскольку он существовал уже до того, как животное одомашнили [Lord et al., 2020].

В целом, это противоречие несложно решить, если вести речь не о синдроме доместикации, а более широко о инвазивном синдроме, который действительно не создаётся человеком, а возникает в природе сам по себе повсеместно, паразиты тому пример. Не человек поначалу одомашнивает животных или растений, а те в борьбе между собой порой достигают таких экстремальных состояний,  когда способны размножаться с чрезвычайно высокой скоростью. Скажем, появился новый хищник, который охотится лучше, более умело, уничтожает больше травоядных. Это, безусловно, приводит к росту численности травоядных, и нередко действительно возникают такие травоядные, которые начинают экстремально много размножаться, при этом испытывают мутации, ослабляющие кости и уменьшающие надпочечники. Таким хищником для многих травоядных был, например, человек. Человек долгие века охотился на копытных и, сам того не подозревая, проводил их селекцию в сторону наибольшего размножения, пока не появились такие копытные, которых уже можно было изловить и сделать своим домашним скотом. В теории выживания самых приспособленных это невозможно объяснить. Здесь одни виды не повышают численность других, предполагается, что она сама по себе, без внешнего влияния каким-то образом стремится к максимальным значениям. Или, если перейти от дарвиновской теории эволюции к синтетической, то здесь мутации происходят ещё случайным образом, но потом те мутанты, что хуже других приспособлены к выживанию в условиях дефицита,  просто не выживают и уступают место более приспособленным. Домашнее животное, будучи более покорным, более послушным человеку, едва ли могло само по себе выжить в таких условиях, оно бы проиграло в борьбе за дефицит задолго до того, как встретило человека. Хотя, можно предположить крайне маловероятные события, когда человек действительно вовремя натыкался на нужных мутантов и буквально спасал их от вымирания, когда поселял их рядом с собой. Но, учитывая, что таких особей должны были быть буквально единицы, вероятность того, что человек их выловит и одомашнит, фактически стремится к нулю. И вместе с тем, как только мы будем полагать, что виды изначально не стремятся к высоким темпам размножения, но их принуждают к этому те, кто их добывают себе в пищу, то для нас объяснимым становится сразу всё. Такая ницшевская концепция борьбы за мощь легко объясняет не только селекцию животных, но и селекцию растений. Последняя, надо думать, не шла непосредственно, а человек проводил её опосредовано. То есть, человек влиял на повышение численности травоядных. Повышенная численность травоядных приводила к росту численности таких культур, как пшеница, рожь, ячмень, а те в свой черёд мутировали в сторону видов, у которых всё больше зёрен на колоске, и в сторону всё более позднего опадания зерна с колоска (abscission)  [Kantar et al., 2016]. Такая селекция происходила значительно после того, как человек одомашнил скот, когда он превратил поля растений в свои пастбища, а растения на этих пастбищах от повышенного давления травоядных стали мутировать сильнее. И опять же, здесь есть биологическая проблема, нерешаемая в рамках теории выживания самых приспособленных. Чтобы человек начал практиковать земледелие, одомашненные пшеница и рожь уже должны были существовать. Иначе нет никакого смысла выращивать на полях дикую пшеницу, из которой не получить никакого толку. Чтобы человек начал практиковать земледелие, у него уже должны были быть на руках сорта одомашненной пшеницы и прочих культур. Откуда они взялись, если человек до этого не практиковал земледелие? Ответ на это даёт только теория Ницше о борьбе за мощь.

Задолго до того, как появились первые одомашненные злаки и скот, человек уже контролировал численность злаковых и копытных в природе, он влиял на них, как влияет хищник, и более того, человек совершил то, чего до никто и никогда не делал — он стал одомашнивать даже хищников. Я разумеется, говорю про древних волков, сейчас уже вымерших, предков современных волков и одновременно современных собак. Такое могло проделать только существо с очень развитым мозгом. Человек не сам непосредственно стал влиять на численность травоядных, а опосредовано через хищников, он как бы делегировал хищникам часть своих же хищнических функций. И одновременно с этим сам человек стал питаться теми же растениями, какими питались травоядными. Конечно, человек уже изначально был травоядным, как и всякий примат, да и сейчас человека во многом можно назвать травоядным, поскольку в сыром виде он может есть только плоды растений. Чтобы есть плоть, человеку нужно её сильно термически обработать, также чтобы есть хлеб, человек нужно намолоть из зерна муку и провести её через термическую обработку. Хотя, возможно, предки человека умели есть также сырую плоть, как умеют современные шимпанзе, но со временем эту способность утратил. Если какой-то человек является вегетарианцем, то он всё равно не может выжить на диете приматов, питаясь одними фруктами, он также будет употреблять в пищу хлеб и бобовые, то есть растения, прошедшие серьёзную термическую обработку. Но если бы человек не был помимо всего прочего хищником, он бы никогда не смог одомашнить хищников. Приматы, будучи травоядными, в борьбе за мощь с хищниками сами научились быть хищниками и в результате из добычи превратились в охотника, причём в столь успешного охотника, что сделали своей добычей даже хищников. Иногда одомашнивание хищников приводит к их вырождению и к частичной половой дисфункции хищников, когда у них увеличивается период взросления и сильно снижается склонность к размножению, возникают такие дегенеративные породы, как мопс или бостон-терьер. Но такая деградация не является обязательным последствием одомашнивания, в конце концов, такие дегенеративные породы собак уже служат лишь каким-то эмоциональным, а не практическим целям человека, стало быть, они экономически бесполезны. И всё-таки это очень важно для понимания человека, о чём мы скажем чуть позже — чрезмерное давление на хищников с требованием повышенного размножения может привести к их деградации и частичной половой дисфункции, результат становится полностью противоположным ожидаемому. Но если говорить о лошадях, коровах или свиньях, никакого продления детского возраста у них не наблюдается, наоборот, у них очень быстро происходит взросление и наступает готовность к спариванию. Человек селит рядом с собой кур, которые несут яиц значительно больше, чем им нужно для размножения, коров, которые дают молока значительно больше, чем нужно для прокорма потомства, выращивает сорта зерновых, у которых зерно долго может не осыпаться после созревания и оставаться на колоске, тогда как диких сорта зерновых имеют меньше зёрен на колоске и они осыпаются довольно рано. Тоже самое можно сказать про шерсть овец, мышечную выносливость лошадей, одомашненные фрукты, овощи, кофе и т. д..

Ну и, конечно, раз уже человек научился одомашнивать хищников, то также он научился одомашнивать человека. Это тоже в природе явление невиданное и присущее только одному человеческому биологическому виду. Цель такого одомашнивания такая же, как с одомашниванием хищников. С одной стороны, хищники, в данном случае собаки помогают человеку оказывать дополнительное давление на травоядных, что требует от них большей численности. Но в случае случайных эксцессов, которые, к примеру, губят часть урожая, что приводит к падению численности травоядных, человек легко может пожертвовать собаками, чтобы не голодать самому. Голодать будут они, а не он. Точно для такой же цели человек одомашнивает человека и создаёт классовое общество. Хищники в случае нехватки ресурсов начинают биться между собой насмерть, и в этой борьбе участвуют все особи. В человеческом классовом обществе господствующий класс как бы освобождает себя от этого напряжения и спускает это напряжение вниз, на прочие классы. Они будут голодать, не он. Он уже позиционирует себя, как победителя, уже заранее, до того, как голод наступил, даже в период хорошего урожая, когда всем хватает еды, господствующий класс присваивает себе самое мощное оружие, какое имеется в его эпохе, строит самые крепкие стены, тренируется и готовит себя для борьбы. И самое главное, такой господствующий класс накапливает ресурсы, присваивает себе имущество, создаёт себе гарантии на случай голода. Тем самым, когда голод реально наступает, господствующие классы его не ощущают, они уже исключили себя из круговорота борьбы за добычу, поставили себя выше неё. Они борются уже не за то, чтобы выжить и даже не за то, чтобы поддержать свой темп растраты, а чтобы поддержать темп растраты более высокий, чем присущ их виду. Хищники, как я говорил выше, борются за сохранение своего темпа и масштаба растраты, этот масштаб задан им природой, и они пытаются удерживать себя в его рамках. Господствующие классы в классовом обществе всегда пытаются сохранять масштаб растраты ресурсов выше, чем в среднем по их популяции и по человеческому виду, и даже пытаются повышать его масштаб, пока не встречают какие-то видимые пределы в виде другого государства со своим господствующим классом. При этом, в этом случае господствующие классы действуют также инстинктивно, не по злому умыслу, как утверждает марксизм. Они даже исповедуют своего рода «мораль» господ, согласно которой это они создали цивилизацию, заставили людей выращивать злаки и скот. И это так, без принуждения со стороны господствующих классов низшие классы бросили бы пахать землю и растить скот и перешли бы к охоте и собирательству или, в случае плохих охотников, к поеданию падали. Но господствующие классы даровали им более стабильное пропитание и потому считают себя в праве подавлять их.

Всё это хорошо объясняет то, что пишет Ницше во втором трактате «К генеалогии морали», и о чём я уже говорил в предыдущем эссе. В частности, это объясняет явление, когда должник не может расплатиться, и его пытают, при этом пытка считается расплатой, она заменяет возврат долга. Это возможно только в том случае, когда для господствующих классов важно не столько наличие денег и ресурсов, сколько повышение масштаба растраты. Если заимодавец отдал что-то в долг, он на время потерял часть своего имущества и не может растрачивать его в соответствии со своим масштабом. Соответственно, если должник не возвращает долг, заимодавец восполняет масштаб растраты за счёт растраты плоти должника, за счёт телесных издевательств над ним и его порабощения. Причинение боли другому человеку никак не возвращает утраченного имущества, но может компенсировать нарциссизма сверххищника, коим является господствующий класс. Психоанализ описывает тоже самое несколько иным образом, но очень похожим на то, как описывал Ницше. В значительной степени этот вопрос исследовал доктор Лакан [Лакан, 1997, 172–174]. Он показал, что скупость, как и садизм, формируется в анальной фазе психосексуального развития — то есть в том возрасте, когда ребёнка приучают к горшку. В этот же период происходит приучение к правилам гигиены и, следовательно, восприятие Другого как некоего набора требований. Если родители оказывают давление на ребёнка и вместо похвалы за удачное использование горшка ругают за каждый промах, это формирует анальную фиксацию, ведущую к скупости. Подобно тому как ребёнок в таких условиях получает удовольствие от запора и возможности максимально долго удерживать кал, во взрослом возрасте человек начинает получать удовольствие от удержания эмоций и денег. Но удержание происходит не ради удержания, а ради более интенсивной и масштабной растраты.
Древнее правосудие строилось на этой анальной фиксации: если долг не выплачивался, кредитор получал право на пытку. Заимодавец хочет вернуть не свои деньги, он пытается вернуть свою утраченную целостность, которую усматривает в повышенном запросе растраты.  Позже это право пытать должника делегировалось государству, оставляя пострадавшему лишь роль зрителя, наслаждающегося зрелищем. Наконец, жрецы религий усмотрели в этом возможность проповеди своей религии, мол, бог отомстит грешникам за их грехи после смерти, а праведники после смерти будут наслаждаться зрелищем пыток в аду грешников, которые при жизни издевались над ними. Но смысл вечного блаженства в раю заключается вовсе не в том, чтобы любоваться страданиями грешников в аду. Нет, вечное блаженство — это вечная целостность, где человек всегда равен себе, он всегда сохраняет свой масштаб растраты. А вот грешники в аду лишены такой привилегии, их постоянно пытают, буквально отрывают куски. Грешник в аду мучается от того, что он не может стать тем же самым, в каждый момент времени он становится уже другим, изменившимся. Он не контролирует свой собственный темп и масштаб растраты.

Очень важно тут ещё не забывать, что одомашнивание происходит через повышение темпов размножения добычи. В классовом обществе это тоже присутствует. Высшие классы принуждают низших плодиться сверх нормы. Часто они достигают этого через принуждение к сексу. Здесь разрастается нарциссизм правителей, создающих свои гаремы, контролирующих огромные ресурсы и растрату этих ресурсов. Но здесь же возникает и фигура жреца, как главой помехи такого нарциссизма. Разумеется, у господствующих классов могут быть свои служители культа, но они не являются профессиональными жрецами, а лишь временно выполняют эту функцию. Верховный понтифик может легко стать полководцев, возглавить армию и пойти завоёвывать Галлию, как сделал в своё время Юлий Цезарь. Но именно профессиональные жрецы подрывают господство высших классов. Причём такие жрецы могут быть как гностиками, которые советуют не рожать детей и вообще не задерживаться долго в этом мучительном мире, а могут быть, наоборот, христианами, строжайше запрещающими аборты. Главное, что здесь жрецы перехватывают у господствующих классов монопольное до этого право влиять на численность населения и повышать её. У одомашненного человека точно также присутствует такой же поздний abscission, и принимает свою специфическую форму. У женщин это также приводит к увеличению периода лактации и связанному с этим увеличению размеров груди, а также увеличению количества фолликул, из которых затем рождаются яйцеклетки. Во время менструации из яичников выходит только одна яйцеклетка, но созревают при этом многие фолликулы, которые просто выводятся из организма. И такая пустая трата фолликул повторяется регулярно. У мужчин, разумеется, этот инстинкт связан с чрезмерной выработкой семени. Нужно понимать, что чрезмерное половое влечение у человека по сравнению с другими приматами никак напрямую не связано с инстинктом размножения. Да, это приводит к размножению, но чаще всего это представляет собой совсем другой инстинкт, а именно позднее осыпание, аналог позднего осыпания зерна с колоска. Именно позднее осыпание делает такую пшеницу инвазивным видом, поскольку, когда зёрна других растений упадут рано и могут пострадать от пересыхания или от грызунов, зёрна инвазивной пшеницы падают поздно и во влажную почву, что увеличивает их шансы прорасти, что в конечном итоге будет истощать почву и увеличивать конкуренцию между колосками. У домашних животных точно такой же инстинкт приводит к тому, что исчезает сезонность в размножении, растёт количество семени и фолликул [Trut et al., 2009]. Человек таким способом поддерживает повышенный темп растраты, большая часть семени и фолликул здесь должны быть просто потрачены, не дав плодов.

Профессиональные жрецы пытаются контролировать это механизм. Гностики действуют в лоб, напрямую, когда утверждают, что в этот мир лучше не рождаться, и лучше избегать размножения. С такими жрецами господствующие классы расправляются довольно быстро и жестоко. Впрочем, такие жрецы возникают из более низких классов общества снова и снова. Следующее поколение жрецов действует умнее и солидаризируется с господствующим классом в вопросе запрета абортов. Но теперь полностью меняется смысл этого. Жрецы продолжают утверждать, что земная жизнь дана человеку на муки, но он должен прожить её как испытание, чтобы показать, что он достоин, и в результате после страшного суда он получит награду — поменяется местами со своими господами или как в буддизме, просто освободится от страданий. Разумеется, класс правителей и это не устраивает, ведь в их убеждении они как раз даровали людям радость, более стабильное пропитание, цивилизацию, и в ответ они ожидают благодарность людей за такой дар. Нередко у правителей это убеждение доходит до того, что они  считают себя избранными богами, что именно им боги даровали одомашненную пшеницу, скот и прочие богатства, которых в дикой природе нет. Иными словами, в их системе ценностей они считают себя акцией, а не реакций, и имеют основания так считать. Но, жрецы второго поколения утверждают, что этот божий дар дан не правителям, а вообще всем людям, и если люди последуют за ними, за жрецами, они смогут создать свою цивилизацию уже без правителей. Жрецы присваивают этот дар правителей. Если раньше стоило убрать правителей, и цивилизация распалась бы, люди бросили бы свои плуги и свою землю и вернулись бы к охоте и собирательству, то теперь, если убрать правителей, на их место могут встать жрецы и также организовать цивилизацию, объяснив людям её пользу. Собственно, в конечном итоге это и произошло после первой французской революции и всех последующих революций в Европе. Но это произошло бы гораздо раньше, если бы жрецы были точно уверены в своей способности воссоздать цивилизацию, если бы они были уверены, что не являются реакцией. Очевидно, они при всех их проповедях о морали и осознанности, всё-таки понимали, что их мораль пришла значительно после того, как была создана цивилизация, по большей части созданная инстинктивно.
Но даже без всякой морали природа должна была позаботиться о том, чтобы виды или популяции, которые систематически превышали свою видовую норму по темпам и масштабам растраты, всё-таки возвращались к этой норме. Ведь нужно понимать, что растения тратят почву и воду не для того, чтобы пустить эти ресурсы по ветру, это не расточительство в полном смысле, а именно растратная воля к мощи.

Расточительство в чистом виде — это возрастание энтропии, то есть, когда энергия деградирует, как скажем, в электрическом чайнике, превращаясь из электрической в тепловую. В неживой природе энергия именно всегда деградирует, энтропия возрастает. Когда живой организм изымает энергию из неживой природы, он как раз останавливает деградацию энергии, останавливает рост энтропии. И позже, когда организм умирает или создаёт сложные структуры типа гнёзд и пчелиных ульев, даже когда испражняется, он возвращает природе энергию высокого качества, сохранённую и не деградировавшую. Представим теперь, что появился какой-то вид, который тратит ресурсы, но сам при этом оградил себя от растраты. Представим хищника, ставшего паразитом. Получается, он как раз будет заставлять энергию снова деградировать. Скупость такого хищника не позволяет ему возвращать ресурсы природе, ресурсы где-то хранятся и там естественным образом деградируют, утрачивая свою ценность. Энтропия снова возрастает Следовательно, в природе должны существовать механизмы против такой скупости, способные вернуть природе энергию высокого качества. И природа действительно создала ряд механизмов, которые включаются каждый раз, как биологический вид в своём развитии как бы выключается из цепи борьбы за мощь. Этот механизм биолог Захави назвал мутациями гандикапа. Например, такими мутациями являются рога оленя. Они не несут никакой функции для выживания, они не полезны для добычи ресурсов, они существуют только для того, чтобы делать оленей более лёгкой добычей для хищников. Олени развились до таких форм, что стали слишком сложной добычей, и природа тут же таким причудливым способом вернула их обратно в пищевую цепочку. Или, другой довольно яркий пример мутаций гандикапа — это хвост павлина. Теория выживания самых приспособленных не может внятно объяснить происхождение таких мутаций, как рога оленя или хвост павлина и главное, почему самки оленя выбирают самцов именно с большими рогами, а самки павлина — с большими хвостами. Биология предполагает здесь некоторый сигнальный обман или гипноз, который якобы используют самцы для привлечения самок. В любом случае, это некоторый сбой в динамике эволюции. Я объясняю его именно как природный механизм по возвращению в пищевую цепь тех видов и популяций, которые из неё выпали.

В человеческом виде действует несколько таких механизмов гандикапа. Например, таким механизмом могут быть эпидемии, болезнетворные бактерии и вирусы. И вообще, следует давно пересмотреть концепцию эпидемий, в частности, ту её часть, которая утверждает, что вирусы мутируют ради собственного выживания. Нет, здесь скорее всего включается тонкий механизм контроля, вирусы мутируют, потому что не выполняют свою функцию. Стоит хотя бы взглянуть на то, как устроен иммунитет человека, чтобы понять, что он работает вовсе не через приспособление и выживание, а часто и вовсе пытается не спасти, а убить носителя вместе с болезнью через критическое повышение температуры тела [Tisoncik et al., 2012]. Но затем на арену выходит второй слой иммунитета, который борется не только с болезнью, но и с первичным иммунитетом, чтобы сохранить человеку жизнь [Serhan & Savill, 2005] . Здесь иммунитет работает на снижение темпа и масштаба размножения патогена. Иммунные клетки на приспосабливаются к вирусу или иному болезнетворному возбудителю, а приручают его.

 Другой механизм, возвращающий человек в естественную пищевую цепочку, заключается уже в мутациях гандикапа у самих людей. Полагаю, что эти мутации также связаны с клетками нервного гребня, как и мутации доместикации, и определённым образом влияют на мозг и устройство нервной системы. У человека не возникает такого видимого гандикапа, как хвост павлина или рога оленя, его гандикап скрыт от глаз и выражается в чрезмерной бессознательной щедрости, в бесстрашии, в любви к риску. Такие мутации возникают часто у сильного человека, из господствующих или средних классов, и тут важно, чтобы господствующие классы и моралисты не избавились от такого человека и не адаптировали под свою стратегию. Даже биологический гандикап у человеческих особей может быть скомпенсирован цивилизацией так, что не будет проявляться в должной мере. А вот что помогает ему проявиться и в целом избавляет от препятствий в его реализации — это классическое искусство. Такие мутации могут быть слабо или сильно выражены, классическое искусство как раз помогает пробудить их тем, у кого они слабо выражены. Классическое искусство исходит из той посылки, что дикая природа — это царство изобилия и бессознательной щедрости. В целом, если брать экосистему целиком, то это так и есть. Живые организмы извлекают из окружающей среды энергию, чтобы сохранить её в высоком качестве и удержать от деградации. Поэтому в конечном итоге живой организм хочет быть сам потраченным, природа вернуть в окружающую среду энергию высокого качества, пока она не начала деградировать, пока энтропия не начала расти. В этом плане глобально в природе господствует такой же гандикап, как у павлинов или у бессознательно щедрых людей. Поэтому классическое искусство основано на подражании дикой природе и также человека пытается изображать, как обобщённое дикое животное, как дикое животное с гандикапом. Например, то же самое можно сказать про многих греческих богов, особенно в интерпретации Гомера, они представляют собой именно человек с гандикапом, другое дело, что боги бессмертны, и их гандикап становится вечным.

Господствующие классы тоже готовы принять подражание дикой природе, но только как подражание хищникам. Они себя считают хищникам, причём суперуспешными хищниками, поэтому видят своих дальних собратьев в диких кошках, волках и крокодилах. Поэтому господствующие классы охотно пользуются услугами художников, хоть и требуют у них удовлетворения именно своего вкуса. Художники, разумеется, удовлетворяют их вкус лишь частично, а отчасти они всегда сочетают вкус господствующих классов со своим собственным, встраивают в произведения искусства своё понимание природы, часто глубоко замаскированное. В классическом искусстве Античности художник может не маскировать свой вкус и декларировать его совершенно открыто. Впрочем, когда греческая трагедия стала широко известна по всей Греции, её формы уже деградировали, адаптировались под вкусы правителей и толпы. Кроме этого, классическое искусство выполняют ещё одну важную функцию. Оно лишает господствующий класс контроля над численностью населения более низких классов. Подражание дикой природе одновременно означает возвращение к её самых примитивным, растительным формам, когда есть только неограниченный ресурс солнечного света, ресурсы почвы и воды, и никакого давление травоядных сверху. Цивилизация, созданная в Античности, с водопроводами и канализацией в той или иной степени представляла собой подражание дикой природе, а не только и не столько имела цель сделать жизнь человека более комфортной. Задача была сделать более комфортной растрату, вернуть её самые первозданные, растительные формы. А это в свой черёд возможно при относительно спокойном, не завышенном темпе размножения. Технологии тесно связаны с архитектурой, и в ней человек так же подражает природе. При этом он больше всего уподобляется дикой природе как раз не тогда, когда строит примитивную лачугу, а когда возводит классическое архитектурное сооружение с колоннами, куполами и арками. Лачуга никак не блокирует нарциссизм правящих классов — она к нему безразлична; это просто крыша над головой, дающая тепло и безопасность. Сложные архитектурные строения, которые, как нам кажется, созданы человеком-нарциссом из желания утвердить собственное величие, на деле нередко содержат массу конструкций, блокирующих нарциссизм.

Например, нарцисс любит острые углы и стены. Острый угол словно вторгается в пространство, осуществляя экспансию; стена же превращает пространство в фетиш, в котором нарцисс сохраняет свой образ. Нарцисс в принципе чувствует себя комфортно лишь тогда, когда окончательно фетишизировал и пространство, и окружающих. Если вместо острого угла мы видим купол или арку, это разрушает инвазивность нарцисса, мешая ему линейно вторгаться в среду. Если вместо стен у нас колонны, то пространство становится разомкнутым (в том числе акустически), что делает фетишизацию такого места крайне затруднительной. Другое дело, что элементы классического искусства могут быть использованы как часть нарциссического дизайна — как в барокко или в стиле ампир (особенно в его нацистской или советской версиях). Впрочем, нельзя забывать, что стиль ампир восходит к Наполеону, и в контексте архитектуры это скорее деградация формы, чем достижение. В барокко также присутствуют арки, купола и колонны; мы знаем, что Ницше не любил барокко и ещё меньше жаловал рококо. Здесь классические конструкции заперты в ограниченном объеме: они создают лишь иллюзию открытости, по факту оставаясь подчиненными «принципу стены». Обилие богатых люстр, зеркал и декора делает пространство зеркальным — оно отражается в самом себе, лишь усиливая принцип стены. Ампир же, напротив, акцентирует не стену, а угол. В Германии эпохи Третьего Рейха мы видим арки и купола, но орел над входом в здание изображен с крыльями, согнутыми строго под прямым углом — чего, разумеется, не встречается у живой птицы. Советский сталинский ампир с его уходящими в небо высотками, повенчанными острыми шпилями, демонстрирует ту же логику: принцип вторжения здесь окончательно доминирует над классическими элементами, буквально возвышаясь над ними. Что касается живописи, может показаться, что изобретение перспективы художниками Возрождения позволило лучше фетишизировать изображение и тем самым подогрело нарциссизм. Но если мы обратимся к самым значимым полотнам той эпохи, то увидим, что принцип прямой перспективы в них строго не соблюдается (как в «Тайной вечере» да Винчи или в «Афинской школе» Рафаэля). Напротив, перспектива соблюдается в малых масштабах, но нарушается в глобальном построении композиции; местами прямая перспектива и вовсе сменяется обратной. Это сознательное нарушение принципа перспективы великими мастерами Возрождения разрушало фетиш, препятствуя фетишизации образа. В прямой перспективе мы можем смотреть на картина сбоку, сверху, снизу, и всегда будем видеть одно и то же. В обратной перспективе то, что мы увидим на картине зависит от того, с какой точки мы смотрим. И особенно сильно этот контраст становится заметным, когда обратная перспектива сочетается с прямой. Скажем, на картина да Винчи «Мона Лиза» центральное изображение не зависит от угла зрения, оно остаётся всегда тем же самым. Но меняется фон, линия горизонта. С одного бока линия горизонта кажется выше, с другого — ниже. В итоге, целая композиции никогда не является той же самой, она всегда разная.

Таким образом, удовлетворяя свой нарциссизм, правители садистско-гаремных иерархий древности уже незаметно двигались к собственному крушению. Они не могли создавать свои художественные произведения, поскольку работать для них считалось недостойным, они должны были пользоваться услугами художников, а те в свой черёд вносили свои коррективы.  У тех народов, в культуре которых сильны художественные инстинкты — то есть инстинкты бессознательной щедрости, — садистско-гаремная иерархия оказывается лишь временной, преходящей формой. Со временем они перерастают её, как это произошло в Европе. Художники и гении эпохи Возрождения заложили фундамент цивилизации, сумевшей перешагнуть через нарциссизм господствующих классов.  Три великих новшества — порох, книгопечатание и перспектива — предопределили её развитие на века вперёд. При этом прямая перспектива сочеталась с обратной, книгопечатание сделало возможной свободу слова, а порох в какой-то момент из оружия превратился в средство добычи ресурсов и прокладывания дорог.  Хронологически последнее случилось уже после Возрождения, в 1627 году, порох был впервые использован при добыче угля в шахтах [Singer, 1958]. Эти взрывы стали подлинными предвестниками грядущей промышленной революции. Благодаря взрывному бурению человек начал добывать несоизмеримо больше ресурсов, чем когда-либо прежде. В этом отношении нарциссизм старых эпох уничтожили не охотники, а собиратели, поскольку масштабную добычу ресурсов также можно классифицировать как форму собирательства. Интересно уделить немного внимания вопросу, а что вообще представляют собой эти ресурсы? Например, уголь — это ведь, по сути, законсервированный солнечный свет. Энергия Солнца, добытая растениями тысячи лет назад, не деградировала, не рассеялась, она осталась почти такой, как была тысячи лет назад, неподвластной энтропии. Само существование таких природных ресурсов — это своего рода чудо жизни и вместе с тем самое наглядное доказательство высшей функции жизни — сохранения качества добытой энергии, защита её от роста энтропии.   

Вместе с тем стремительный технический прогресс и его распространение по всей планете в конечном итоге вновь могут привести к угрозе глобальной инвазивности, если этими технологиями будут пользоваться моралисты. Современные моралисты используют изобретения Возрождения не по их изначальному назначению, и они также в значительной степени искажают вкус. Прямая перспектива вытесняет обратную через фотографию и кино, свобода слова вытесняется цензурой и процедурами остракизма, а ресурсы, добытые благодаря пороху, становятся орудием видового, общечеловеческого нарциссизма. При этом современные моралисты действительно свергли тиранов и уничтожили классовое общество, они даже уничтожили империи и освободили колонии, казалось бы, сбылась вековая мечта угнетённых классов. Но давайте посмотрим, что произошло с биологической точки зрения. Исчезли те, кто до этого оказывал сверху давление, заставляя тех, кто внизу, больше размножаться. Но на этом давлении держались древние, доантичные цивилизации и азиатские государства, не имеющие своей классической Античности. Чтобы цивилизация не распалась, жрецы поначалу также используют идеологию запрета абортов  и повышенного размножения. Только в их интерпретации это нужно переносить как испытание, а не как радость. Они используют также новые технологии, как развитую медицину, логистику, торговлю, чтобы улучшить образ жизни людей в бывших колониях. Но всё-таки, давление сверху, требующее повышенного размножения, в значительной степени ослабло. Вместе с тем, на человека распространяется такое же правило одомашнивания, как и на прочих хищников. Если давление одомашнивания слишком сильное, то хищник становится выродком, не способным оставлять много потомства, как мопс. С человеком происходит тоже самое. Господствующие классы, особенно в Азии и в Африке, где человек куда более одомашнен, чем в Европе, своим давлением и одомашниванием часто приводили к тому, что многие люди начинали деградировать. Этот эффект приводил к тому, что невзирая на высокую численность населения, перенаселения на наступало. Теперь, когда исчезли империи и господствующие классы, исчезло это чрезмерно высокое давление, и биологические вырожденных стало рождаться намного меньше, что быстро приводит к перенаселению в бывших колониях. В Европе такого не происходит, поскольку здесь была Античность, было Возрождение, здесь есть классическое искусство, которое блокирует не только нарциссизм правителей, но и общечеловеческий нарциссизм и тем самым не приводит к чрезвычайно высокому размножению. Но совсем другой эффект европейская цивилизация производит на Азию, которая перенимает только технологии, игнорируя классический вкус, а Европа не настаивает на распространении классического вкуса, поскольку сама давно ему не следует и имеет при себе классику только как музей или памятник, а не как живое подражание дикой природе.

Предвижу возражение: порох возник в Китае, а не в Европе эпохи Возрождения. Вместе с тем исследования показывают, что в Европе было гораздо больше шансов создать эффективный порох по чисто техническим причинам. Порох, пригодный для артиллерии и горного дела (известный как чёрный порох), создаётся только на основе калийной селитры [Kelly, 2004]. Ни в Китае, ни где-либо ещё нет чистых природных месторождений калийной селитры — они встречаются лишь в немногих местах Европы. В частности, в Италии, на родине Возрождения, находилось важнейшее месторождение в Апулии [Ciriacono, 2006]. В Китае же могли добывать преимущественно натриевую селитру — совершенно иной химический тип. Из неё можно изготовить пороховую смесь, но она быстро впитывает влагу из воздуха и превращается в кашу. Вполне вероятно, что в Китае использовали именно такой состав; в этом случае они действительно "изобрели порох", но это изобретение не давало ничего для прогресса, оставаясь на уровне зажигательных смесей и фейерверков. И главное — такой порох не способствует прогрессу, то есть стабилизации темпа растраты. А прогрессивное назначение пороха всё-таки заключается в том, чтобы добывать ресурсы, прокладывать дороги через горы, менять ландшафт местности.  Разумнее считать, что реально полезный порох изобрели там, где калийную селитру не нужно было синтезировать, так как она уже находилась в месторождениях, — то есть в Европе. Азия дала мировой цивилизации гораздо меньше, но сегодня она может представлять для неё угрозу из-за перенаселения. Впрочем, если не появится бессознательно щедрый человек (или сверхчеловек в терминах Ницше), способный это урегулировать, природа использует другой механизм контроля — эпидемии. Собственно, мы уже видим, как она начинает это делать. Другое дело, что здесь вовсе появляется риск гибели человечества или во всяком случае гибели цивилизации.


Источники
1. Аристотель. О душе // Сочинения в 4 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1976. — С. 369–448.

2. Лакан, Ж. Кант с Садом / Пер. с фр. А. Черноглазова // Лакан Ж. Инстанции буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. — М.: Русское феноменологическое общество; Логос, 1997.

3. Ницше, Ф. Воля к Мощи [Опыт переоценки всех ценностей] / Пер. с нем. — М.: Культурная революция, 2016.

4. Ницше, Ф. К генеалогии морали / Пер. с нем. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 5. — М.: Культурная революция, 2012.

5. Ницше, Ф. Сумерки идолов // Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 6. — М.: Культурная революция, 2009.

6. Хайдеггер, М. Вещь // Хайдеггер М. Доклады и статьи / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — М.: Республика, 1993. — С. 316–332.

Зарубежные источники (Foreign Sources)
1. Anastasiadi, D., & Piferrer, F. (2019). Epimutations in Developmental Genes Underlie the Onset of Domestication in Farmed European Sea Bass. Molecular Biology and Evolution, 36(10), 2252–2264.

2. Cafazzo, S., Marshall-Pescini, S., et al. (2018). The effect of domestication on post-conflict management: wolves reconcile while dogs avoid each other. Royal Society Open Science, 5(7), 171553.

3. Ciriacono, S. (2006). Building on Water: Venice, the Archipelago and the Pristine Environment. Berghahn Books. — P. 165–168.

4. De Le;n, L. F., et al. (2019). Urbanization and individual dietary specialization in Darwin’s finches. Evolutionary Applications, 12(4), 758–766.

5. Grant, P. R., & Grant, B. R. (2002). Unpredictable Evolution in a 25-Year Study of Darwin's Finches. Science, 296(5568), 707–711.

6. Kantar, M. B., et al. (2016). Perennial Grain and Oilseed Crops. Annual Review of Plant Biology, 67, 703–729.

7. Kelly, J. (2004). Gunpowder: Alchemy, Bombards, and Pyrotechnics. Basic Books. — P. 22 – 25.

8. Lord, K. A., et al. (2020). The History of Farm Dog Domestication: An Evolutionary Perspective. Annual Review of Animal Biosciences, 8, 1–17.
9. Popper, Karl R. “Natural Selection and the Emergence of Mind.” In: Dialectica, 32 (1978): 339–355.
10. Serhan, C. N., & Savill, J. (2005). Resolution of inflammation: the beginning actually contains the end. Nature Immunology, 6(12), 1191–1197.

11. Singer, C. J. (Ed.). (1958). A History of Technology: Vol. 3. From the Renaissance to the Industrial Revolution. Oxford University Press. — P. 74.

12. Slocombe, L., Al-Khalili, J. S., & Sacchi, M. (2021). Quantum effects in the genetic code: A part of the tautomeric mutation mechanism. Physical Chemistry Chemical Physics, 23(11), 6050 – 6059.

13. Sulloway, F. J. (1982). Darwin and His Finches: The Evolution of a Legend. Journal of the History of Biology, 15(1), 1–53.

14. Tisoncik, J. R., et al. (2012). Into the cytokine storm: an overview of the innate host response to influenza and genetic determinants of severity. Microbiology and Molecular Biology Reviews, 76(1), 16–32.

15. Trut, L., Oskina, I., & Kharlamova, A. (2009). Animal domestication: domesticated phenotypes re-examined. Genetical Research, 91(2), 73–82.

16. Wilkins, A. S., Wrangham, R. W., & Fitch, W. T. (2014). The «domestication syndrome» in mammals: a unified explanation based on neural crest cell capacities and defects. Genetics, 197(3), 795–814.

17.Zahavi A., & Zahavi A. The Handicap Principle: A Missing Piece of Darwin's Puzzle. Oxford University Press, 1997.