Туда, где танцует солнце... глава 2

                ГЛАВА 2 ИЯ

        Не успев толком согреться в вахтовке, девчонкам пришлось вновь окунуться в морозную ночь. Им хотелось быстрее добраться до дому, попить горячего чаю с малиновым вареньем и согреться  под тёплыми одеялами, а главное...
        Уткнувшись глубже в цигейковые воротники, Вера с Ией быстрым шагом пошли по заснеженной улице. Хруст снега под ногами, порывы холодного ветра нарушали тишину зимней ночи. Тёмные окна уснувших домов придавали некую слепоту пустым улицам, лишь только снег своей белизной освещал пространство, и оно уже не казалось таким безжизненным.
       – Баба Дуня спит уже, наверное, – сказала Вера. – Только бы не проснулась.
        Зайдя в сенцы, стряхнув снег с платков и пальто, обметя  веником от налипшего снега валенки, девчонки тихо, чтобы не разбудить хозяйку, открыли дверь, осторожно накинув металлический  крюк. Раздевшись, они на цыпочках, обходя уже знакомые скрипучие места застаревших половиц, крадучись, направились в свою комнату.
       – Пришли? – услышали они. –  Свет-то зря не жгите, спать ужо ложитесь! – сквозь сон пробурчала  баба Дуня.
        Переглянувшись  и вздохнув досадно, что их план может сорваться, подруги, пожелав бабуле «спокойной ночи», вошли в свою комнату. Девчонки заговорщически стали шептаться.
       – Ну что, будем гадать? Я с утра всё приготовила: и зеркала, и свечи, у бабули попросила  обручальное кольцо, – сказала Вера, но, не получив никакого ответа, толкнула подругу в бок и спросила:  Чего молчишь-то?
       – Оно тебе надо, Вер? У тебя Василий есть. Кого ты ещё хочешь увидеть в зеркалах? – равнодушно отреагировала  Ия на предложение Веры.
       – Так ты попробуй! – настойчиво уговаривала подругу Верка.
       – Ладно, давай. Строй свои коридоры, – без особого желания согласилась   Ия.
        Удовлетворённо потерев ладони и радостно сияя, что удалось все-таки уговорить Ийку, Вера занялась приготовлением к таинствам. Ия молча, смотрела, удобно усевшись в углу огромного старого дивана, обтянутого дерматином, с некоторых пор служившим ей мягким ложем.  Она не  верила в мистику, но тайно надеялась увидеть в зеркалах только Славу. Она давно не получала от него писем, и ей это казалось странным.
        Парня она впервые увидела в ФЗУ, где после выпуска из детского дома она здесь же  училась на маляра-штукатура. Они занимались  в разных группах, и встретить его она могла только на коротких переменах, которых девушка ждала с нетерпением.
        Слава понравился Ие сразу. Высокий, стройный, голубоглазый. Знающий себе цену, он всегда был обласкан вниманием девчонок. Ему это льстило, и он не упускал возможности  воспользоваться этим. Ию он не замечал. Она тайно писала ему записки, в которых  говорила о своих чувствах, но этим посланиям не суждено было попасть в руки адресата. Они складывались и хранились в заветной шкатулке, о которой даже Вере Ия не говорила.
        Она вспомнила Новогодний бал, когда судьба, сжалившись над безнадежно влюблённой девушкой, соединила их.
        Блестящая мишура, самодельные маски и костюмы, музыка, танцы. Ия пришла в красивом  шифоновом платье, доставшемся ей от матери, которую она видела только на фотографии. Платье с юбкой - «татьянка» и открытым воротом-лодочкой подчеркивало стройную фигуру девушки, её покатые плечи и красивую шею. Длинные вьющиеся светло-русые волосы придавали некое очарование и грациозность, и Ия казалась уже не угловатой детдомовской девчонкой, а преобразившейся Золушкой на сказочном балу. Девушка замечала взгляды, обращённые в её сторону. Зайдя в зал, она поначалу сжалась в смущении, но, почувствовав надёжную руку подруги, высоко подняла голову, и, отбросив всякое стеснение, слилась в праздничном шуме новогоднего карнавала.
        Ни в толпе танцующих пар, ни среди остальных, пассивно стоявших в стороне молодых людей, Ия  не видела Вячеслава. Ей очень хотелось, чтобы он увидел её – красивую и весёлую. Она решила, что сама подойдёт к нему, пригласит на танец и не побоится признаться в своей любви. Ведь в эту волшебную Новогоднюю ночь должны сбываться все желания. Но девушка не видела парня, как не старалась вглядываться  в маски танцующих и веселящихся парней и девушек.
       – Ийка, чего ты стоишь? Идём танцевать! – Верочка потянула  Ию в общий круг.
        Но тут у Ии что-то замерло внутри, она почувствовала  чьё-то лёгкое прикосновение к  руке и услышала знакомый  голос:
       – Идём танцевать!
        Это был он, Слава. Парень изумлённо смотрел на Ию, от чего у неё закружилась голова,  а  внезапно появившийся  яркий румянец выдал её волнение  ещё больше. Чувствуя смущение своей избранницы, парень улыбнулся и бережно, осторожно пробираясь сквозь танцующие пары, повёл Ию на танец, на её первый танец любви. От волнения девушка не могла удержать дрожь во всём теле. Она всегда очень хорошо танцевала, а сегодня сбивалась с ритма и, поняв причину, решила срочно взять себя в руки. Выпрямив спинку, расправив плечи и слегка склонив голову набок, Ия озарилась счастливой улыбкой –  и больше  ничто её не смущало. Надёжные крепкие руки парня держали её, она чувствовала их силу и тепло. Ей было просто хорошо! Они кружились в вальсе. Не замечая последних аккордов музыки, они продолжали танцевать. Встречаясь взглядами, нежно улыбались друг другу, и снова музыка уносила их в волшебном танце.
        Её лёгкое платье развевалось, словно облако. Мир вокруг них сузился до их двоих, до ритма их шагов, до биения их сердец, слившихся в единую мелодию. Он притянул Ию чуть ближе, и она почувствовала лёгкий аромат его парфюма, смешанный с запахом свежести и чего-то неуловимо мужественного. В этот момент не существовало ни времени, ни пространства, ни других людей – только они, их танец и это всепоглощающее чувство счастья, которое разливалось по каждой клеточке её тела. Девушка прижалась к нему и закрыла глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте. Казалось, что они могли бы танцевать так вечно, пока звезды не погаснут и солнце не взойдет вновь, и даже тогда их души продолжали бы кружиться в этом бесконечном вальсе любви и нежности. Не замечая последних звуков мелодии, Вячеслав и Ия продолжали танцевать, изредка встречаясь взглядами, нежно улыбались друг другу, и снова музыка уносила их в волшебном круговороте всего происходящего.
        Взявшись за руки, молодые люди гуляли в снежном хороводе одиноких улиц, о чём-то разговаривали, смеялись, время от времени останавливались, как бы случайно прижимались друг к другу, то замолкали, то обменивались взглядами, уже понимая, что происходит с ними. Ие казалось, что всё это она видит во сне: его глаза, губы. Она ощущает тепло  его рук, и не желает просыпаться, не хочет отпускать его, любимого и желанного.
        Проводив Ию до общежития, Славик не хотел уходить. Согревая озябшие руки девушки в своих ладонях, паренёк оттягивал момент расставания. Но уже начинало светать, и надо  было хоть немного поспать перед новым днём, обещающим много радостных неожиданностей.
        Вячеслав, наконец, отпустил руки Ии, но взгляд его ещё долго задержался на её лице, словно пытаясь запечатлеть каждую чёрточку в своей памяти. В его глазах читалась нежность, смешанная с лёгкой грустью расставания, но и предвкушение новой встречи, которая, он знал, не заставит себя долго ждать. Ия, стоя у входа в общежитие, чувствовала, как её сердце наполняется теплом, несмотря на морозный воздух. Она смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в утреннем тумане, и лишь тогда, с лёгкой улыбкой, повернулась к двери. Внутри её ждал мир, который ещё недавно казался ей обыденным, но теперь, после этого новогоднего вечера, он был окрашен новыми, яркими красками. Каждый уголок комнаты, каждая вещь казались ей особенными, наполненными отголосками его смеха и прикосновений. Она знала, что этот день будет особенным, ведь он начался с такого волшебного вечера. Ия закрыла глаза, пытаясь удержать в себе это ощущение счастья, это предвкушение чего-то большего, что только начинало зарождаться меж-ду ними. Она чувствовала, что этот снежный хоровод был не просто прогулкой, а началом чего-то прекрасного, чего-то, что изменит их жизни навсегда.

       – Ты оглохла что ли? Я оборалась   уже! – услышала Ия приглушенный голос подруги сквозь лёгкую дрёму, где ей было хорошо и уютно. Этот сладкий сон не хотелось прерывать ни за что. – Нашла время спать, идём! – недовольно пробурчала Верка.
        Нехотя встав с дивана, Ия без особого желания подошла к зеркалу, к которому Вера усадила её спиной. Другой табурет с зеркалом, прикрытым платком, поставила напротив Ии. Зажгла по обеим сторонам зеркала свечи, блюдце с медным обручальным колечком поставила посередине. Распустив Ие по плечам волосы, чтобы придать больше  загадочности ритуалу, Верка затараторила:
       – Сначала перекрестись три раза...
       – Ну, вот ещё, придумала... -  перебила ее Ия. –  Может, ещё на колени рюхнуться, как баба Дуня? – съязвила она.
       – Молчи и слушай! – настоятельно требовала подруга. – Перекрестишься – рука не отвалится! Так нужно, понимаешь? Как только снимешь с зеркала платок, внимательно, не моргая, смотри внутрь зеркального коридора, и тихо проговори: «Суженый мой, я здесь, рядом с тобой...» И он придёт. Только ты его близко не подпускай, не то он может  ударить. У тёти Ани Завьяловой видела пятерню на левой щеке? – стараясь предостеречь подругу от неприятностей, спросила Вера. – Так вот – это оплеуха  суженого за её чрезмерное любопытство! – сама же на свой вопрос ответила подруга.
       – Дура ты, Верка! Это просто родимое пятно, – смеясь над ней, сказала Ия.
       – Ты не ёрничай, а дистанцию соблюдай, не то и тебе пришлёпают такое же родимое пятно! Все узрела? Долго его не разглядывай и постарайся вовремя  набросить на зеркало платок! - закончила Вера, дав последние рекомендации.
         Девушка отошла  в сторону, а Ия, до последнего сомневаясь и не веря, что из этой затеи получится что-то, но, чтобы  не обидеть подругу, свято верившую во всю эту ерунду, решила всё-таки попробовать.
         Три раза перекрестившись, Ия осторожно сняла с зеркала платок. Она всё же немного волновалась и побаивалась, но пока не понимала, почему.  В двух зеркалах она увидела зеркальный коридор, освещённый с обеих сторон множеством свечей. Девушка стала пристально всматриваться вглубь коридора и, приглядевшись, увидела медленно приближающийся совсем слабый силуэт мужчины, который постепенно становился чётче и яснее. То ли это какое-то наваждение, то ли на самом деле –  Ия видит его! Тёмные волнистые волосы. В костюме... «Ба-а-а! Этого ещё не хватало?!» –  подумала девушка, заметив, что мужчина припадает на левую ногу. Не на шутку перепугавшись, Ия быстро набросила платок на зеркало, вспомнив слова Веры об оплеухе, резко встала со стула и быстро задула свечи.
        –  Убирай! Всё! – взволнованно произнесла Ия.
        –  Ну!? – с любопытством спросила Вера. – Ты видела? Ийка, видела?
        –  Видела! Отстань! – стараясь избавиться от назойливой подруги, отрезала она и притворно позёвывая, позвала Верку спать. – Тебе завтра дрыхнуть, а мне с утра надо воды натаскать.
        Спать девчонки улеглись вместе, обеим было жутковато после ночного гадания.
        –  Ий…, - умоляюще произнесла Вера, – скажи, какой он? А?  Ну, какой?
       – Какой? Какой? – Цыган хромой! Отстань! – окончательно разозлившись и отвернувшись от подруги на другой бок, сказала Ия.
       Она долго не могла заснуть. Гадание, казавшееся поначалу невинной забавой, теперь обрело зловещий оттенок. Ия старалась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, что усталость и предрассудки сыграли с ней злую шутку. Но образ мужчины с тёмными волнистыми волосами и хромотой на левую ногу настойчиво всплывал в памяти, заставляя сердце биться быстрее.
        Чтобы как-то отвлечься от навязчивых страхов, Ия включила ночник, достала фотоальбом, который когда-то ей передали братья и стала разглядывать фотографии. Вот мама. Она гладила её фото и прижимала к губам. А это папа... И тут Ия вспомнила далекое детство.
      
        Ей пять лет. Отец прощается со всеми, его забирают на войну. Ия у него на руках. Сашка с Борькой, её братья, обняв отца и  уткнувшись в бушлат, не показывая слёз, прощаются с ним. Был слышен звук хлюпающих носов и плач, похожий на тихое поскуливание. Тётя Тоня, сестра отца, суетится. Не сдержав слёз, что-то бормочет и суёт отцу в руки свёрток:
       – На, братка! В дороге пригодится. Там пирожки, сало. –  Подойдя вплотную к Николаю, обняла, расцеловала его, кое-как проговаривая сквозь слёзы, – береги себя, Колюшка, а за детками я погляжу, как смогу.
        Через четыре месяца на отца пришла похоронка. Ия помнит плач тёти Тони и её слова, речитативом произносимые вместе с рыданиями:
       – Ой, сироты вы мои, сироты! Что же нам делать-то? Как же кормить мне вас, во что одевать-обувать? За что ж вам этакое-то, горемычные вы мои? То мамку потеряли, теперь вот и отца не слало!
        Ия не понимала, что происходит. Почему так громко плачет тётя?
        Подбегая то к старшему брату, то к среднему, спрашивала:
        - Папа не вернётся, Боря? Его убили, Саша?
        Братья молчали. Видя скорбь на их лицах, девочка заметила, что оба они стали какими-то серьёзными, по-взрослому задумчивыми и немногословными.
       Тётя Тоня была доброй женщиной, чистоплотной и хозяйственной. Похоронив ещё до войны своего больного туберкулёзом мужа, жалела, что так и не решилась родить от него детей. Теперь же, оставшись вдовой и получив похоронку на единственного брата, она вынуждена будет поднимать троих его детей, восполняя тем самым упущенную возможность воспитывать своих.
        Саше было 12 лет, Боре  – 14, а Ие в сентябре надо было идти в первый класс.
        Видимо, от горя, от тяжёлой жизни и безысходности, тётя Тоня стала чаще обычного «заглядывать в рюмку», постепенно спиваясь. Всё реже появлялась дома, а если  приходила, то до безобразия пьяная. Она кричала, попрекала куском хлеба, иногда пускала в ход кулаки, тогда подзатыльники доставались всем.
        В сорок четвёртом  Ию определили в детский дом. Достав старый отцовский чемодан, братья  собрали в него  вещи сестры, не забыв положить фотоальбом и любимое платье матери, которая умерла при родах младшенькой Ии, так и не приложив её к тёплой материнской груди. Ия теперь жила в детском доме, а мальчишки  бросили школу и подрабатывали на железной дороге, разгружая  вагоны  с углём. В детдом к Ие братья приходили редко, если только по праздникам, да и какие могли быть праздники в военное время.
        В детский дом привели Веру. Её воспитывала бабушка, которая, получив похоронки на двух сыновей, вскоре умерла, а других родственников у неё не было. Общее горе объединило девочек. Они не расставались ни на минуту. В классе сидели за одной партой, кровати их стояли рядом. Печали и радости переживали вместе, вместе ждали Ийкиных братьев, деля поровну принесённые ими гостинцы.

            В том же 1944 год  в детский дом из какого-то города – Ия не помнила его названия, привезли детей-инвалидов. Многие из них не могли ходить и передвигались ползком, делая при этом какие-то странные, приводившие в ужас, движения. Другие вовсе были уродцами, маленькими горбатыми карликами с большими головами. Они то – внезапно начинали  кричать и плакать, а то – смеяться в истерике. Ие поначалу страшно было смотреть на них. Потом этот страх перешёл в жалость к этим беспомощным и никому ненужным деткам. Она брала на руки внезапно расплакавшегося малыша, успокаивала его. Тот, прижавшись к девочке, чувствовал её тепло, находил утешение, переставал плакать и тут же засыпал у неё на руках. Жалея малышей, Ия  замечала, как они привязывались к ней и, завидев девочку, тянули руки, желая получить её ласку и участие. Когда ребятишек увозили, Ия не могла найти в себе силы выйти проводить их, не хотела, чтобы  они видели её слёзы.  Малыши привыкли видеть девочку  всегда доброй и весёлой. Выглядывая из окна, Ия видела, как детей заносили в автобус. Они капризничали, не понимая, куда их увозят. Ия тоже не знала. Ей было очень больно расставаться с малышами. Она тихо плакала, не в силах сдерживать слёзы, кусала сжатый кулачок и не чувствовала боли. Вера стояла рядом, поглаживая Ию по плечу, ничего не говорила. Она понимала, что никакие слова сейчас не смогут успокоить лучшую подругу.
       
        После детдомовской семилетки девочки попали в ФЗУ. Выучившись на маляров-штукатуров, стали работать на стройке. Зарабатывая  деньги, у них появилась возможность снять комнатку у одной доброй старушки. Переселившись из общежития, подруги почувствовали домашний уют и тепло небольшого деревянного домика с русской печью. Временами девчонки вспоминали детский дом, соединивший их, таких не похожих друг на друга - ни по характеру, ни внешне.

        Ия не заметила, как прошла ночь, и наступило утро. Она услышала скрип половиц за дверью. Баба Дуня проснулась. Сейчас начнёт  топить печь, копошиться, будить девчонок. К ним она относилась как к родным. Баловала блинчиками, сладкими пирожками, вареньем. Дожидалась с работы, порой ругала, когда подруги задерживались по каким-то причинам. Девушки не обижались на неё, понимая, что зла она им не желала, а поучала – так за дело.
       Ия встала с постели, набросила висевший на спинке стула халат. Выйдя из комнаты, поздоровалась с бабулей, умылась. Одев «дежурную» фуфайку и обув валенки, на ходу одной рукой наматывала на себя платок, другой – прихватила пустые вёдра  в сенцах. Едва не скатившись с запорошенного снегом крыльца, через нанесённые за ночь сугробы, девушка стала пробираться к колодцу. Сегодня был её день натаскать воды в дом.
       Ия шла по тропке широкими шагами, временами загребая снег в валенки, наскоро обутые на босую ногу. Кое-как добралась до колодца и, поочерёдно опуская вёдра в колодезную темноту, до краёв наполнила их. Вдохнув полной грудью морозного воздуха, взялась за ручки вёдер и медленно, не торопясь, иногда теряя равновесие, по уже проторенным следам возвращалась к дому. Баба Дуня широкой лопатой счищала снег с тропинки, тихо напевая какую-то песню. Завидев Ию, крикнула:
        – Я забыла, дочка... Там письмо. Вчерась ещё Зинка-почтальонша принесла. На кухонном столе лежит. Твой служака прислал, поди.
        Ия ускорила шаг. Баба Дуня крикнула вдогонку:
       – Да не спеши ты, шалопутная. Поспеешь, не улетит же оно!
       Поставив вёдра, сняв шаль, валенки и фуфайку, Ия бросилась к кухонному столу. Взяв конверт, подписанный знакомым крючковатым почерком, она почувствовала его невесомость. Почему-то не хотелось вскрывать его сразу. Раньше, аккуратно срезав ножницами край конверта и достав письмо, девушка радовалась каждой написанной строчке и мысленно общалась с любимым. Прижимая к груди исписанные листочки, чувствовала тепло Славы, писавшего ей о  любви, вдыхала знакомый запах, оставшийся после него на бумаге. Слава писал Ие очень нежные письма. Перечитывая  их по два-три раза, девушка бережно складывала их в заветную шкатулку, где хранила всё, что было связано с любимым.
      
        Ия вспомнила день, когда  на вокзале провожала Славика в армию. Уединившись, они стояли прильнув друг к другу. Девушка не плакала, ничего не обещала. Она была уверена, что нет повода Славе сомневаться в её любви и верности. Она просто наслаждалась последними минутами перед долгой разлукой.
Его рука, крепко сжимавшая её ладонь, казалась такой же сильной и надёжной, как и его обещания, которые он, впрочем, не произносил. Ия чувствовала тепло его тела, его дыхание на своей щеке, и это было всё, что имело значение в этот момент. Мир вокруг суетился, гудели поезда, кричали люди, но для них двоих существовала лишь эта тишина, наполненная невысказанными словами и глубоким пониманием. Она смотрела на его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку, каждый оттенок его глаз, чтобы потом, в долгие вечера, когда одиночество будет особенно острым, воскрешать этот образ в своей памяти. В её сердце не было страха, лишь лёгкая грусть, как предчувствие неизбежного, но и твёрдая вера в то, что время, как бы оно ни тянулось, обязательно пройдёт, и они снова будут вместе.
       Как-то встретив Полину, сестру Славы, Ия поинтересовалась, пишет ли брат. Та уклончиво, словно скрывая что-то, ответила, что пишет, но очень редко. Поля  торопилась, а, может, сделала вид, что спешит. Она быстро запрыгнула в подъехавший к остановке автобус и, помахав Ие рукой, скрылась за поворотом, не сказав чего-то очень важного.
       Ия отложила письмо. Она боялась утвердиться в своих подозрениях. Посмотрела в окно. Баба Дуся с лопатой дошла  до калитки и, не останавливаясь, начала расчищать дорогу до колодца.
      
       – Соня, хватит спать! – войдя в комнату и стянув с Веры одеяло, сказала Ия. Иди, помоги бабуле, не то до самого вечера будем слушать «охи» да «ахи»!
       – Ну, Ийка, чего ты с утра-то ворчишь? – перевернувшись на другой бок, пробубнила подруга.
        Поесть и поспать Вера любила, от того и была такой гладенькой да пухленькой, что для многих служило поводом подтрунивать над рыжеволосой толстушкой.
       – Вставай, вставай! Собирайся! – не унималась Ия.
        Верка спустила ноги с кровати, вслепую забралась в тапочки и, шаркая по половицам, побрела к рукомойнику. Умываясь, издавала  такие ужасные  звуки, словно её с головы до ног обливали колодезной  водой.
       – А вы что, уже позавтракали? – спросила раскрасневшаяся от утренней закалки Вера и, заметив конверт на столе, поинтересовалась: От кого? От Славика?
        Словно не услышав вопроса подруги, Ия  сказала:
       – Ещё не завтракали. Иди снег убирать, а то бабуля  до самого Сыктывкара дорогу расчистит.
        Верка заколыхалась от смеха, Ийка тоже, но уже над самой  Верой. Натянув на голову вязаный чулок вместо шальки, девушка была готова в таком виде бежать на помощь бабе Дуне.
       – Ты взгляни на себя, пугало! – хохоча, Ия подвела подругу к старому трюмо. Она не переставала смеяться, и вот уже вместе они потешались над Веркиным видом. Убедившись, что настроение Ие удалось поднять, Вера сменила головной убор. Выходя из избы, хитро подмигнула и   сказала:
       – Так-то вот, а то словно бука с утра!
        Взяв письмо и  раскрыв его, с первых слов Ия поняла, что Славик больше не с ней: «Ия, прости меня. Я не мог написать сразу, не решался. Я трус и предатель, а ты заслуживаешь лучшего. Не жди  меня, я не приеду. Вячеслав».
       – Ну, вот и всё, – прошептала Ия.
        Всего несколько строк стали огромной пропастью  между нею и любимым, и преодолеть эту пропасть было уже невозможно. Девушка забежала в комнату, достала заветную шкатулку, открыла её и, положив в неё последнее послание от Славы, бросила шкатулку в растопленную печь. Пламя жадно пожирало дерево, превращая его в пепел, а вместе с ним – и хрупкую надежду на будущее. Ия смотрела, как последние угольки тлеют, и чувствовала, как что-то внутри неё тоже гаснет, оставляя лишь холодную пустоту. Слова Славы, такие короткие и безжалостные, звучали в её голове, как приговор. "Я трус и предатель". Эти слова резали глубже, чем любое лезвие, оставляя незаживающие раны.
        Она стояла, чувствуя жар, который, казалось, не мог согреть её заледеневшее сердце. Воспоминания, ещё недавно такие яркие и тёплые, теперь казались призраками, ускользающими в дым. Каждый образ, каждая улыбка, каждое прикосновение – всё это сгорало вместе с письмом, оставляя лишь горький привкус утраты. И уже вместе со святыми для девушки воспоминаниями, сгорали её надежды, её мечты, её первая любовь, а, может, и последняя.
        Ия закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти последние отголоски счастья, но они таяли, как снег под весенним солнцем. Она знала, что жизнь должна продолжаться. Но как жить, когда самая важная часть её души сгорела в этом огне? Как снова научиться верить, когда доверие было так жестоко растоптано?
        Ия отвернулась от печи, чувствуя, как тяжесть мира давит на её плечи. Впереди была неизвестность, пустая и пугающая. Но где-то глубоко внутри, под пеплом разочарования, ещё теплилась крошечная искорка, которую, возможно, ещё можно было раздуть. Она глубоко вздохнула, собирая последние силы, чтобы сделать первый шаг в эту новую, одинокую реальность.

        Запыхавшиеся труженицы вошли в избу, впустив струю морозного воздуха.
        – Как вкусно пахнет!!! – принюхиваясь, сказала Вера. – Хочу есть!
        Наскоро приготовленная  яичница с луком, картошка в «мундире», солёные грибы и огурцы с помидорами поджидали уставших  женщин.
        – Ух, ты! Молодец Июшка, угодила! – раздеваясь, сказала баба Дуня. – Да и повод для такого обеда какой-никакой имеется. Ноне ж Крещение. Ну-ка,  Верочка, принеси с погребки сидорку, – снова выпроваживая Веру в сенцы, попросила бабуля.            – А мы-то, дурёхи, в такой святой день лопатами махать удумали. Ничего, Бог простит благое дело.
        Вера вернулась, неся бутыль с домашним яблочным вином.
       – Ну что, бирданочки вы мои, усаживайтесь, покушаем, выпьем, согреемся и  праздник отметим! – разливая по стаканам вино, торжественно произнесла бабушка.
        Слегка опьянев, Ия вспомнила про письмо, загрустила. Баба Дуня, догадавшись о случившемся, нежно похлопав девушку по коленке, попросила:
       – Июшка, девонька моя, давно я не слышала твоего чистого голосочка. Спой нам что-нибудь, доченька. – А ты, Вера, умоляю, не лезь  со своим козлетоном! – строго поглядев на Веру, сказала хозяйка.
        Верке, как говорится, «медведь на ухо наступил». Она любила песни, любила петь, но это получалось у неё до того смешно и невпопад, что она была вынуждена смириться со своей бездарностью, но с удовольствием всегда слушала  подругу. Закрыв глаза и покачивая головой в ритм мелодии, она губами беззвучно вторила словам песни. Ей и этого было достаточно. Ия пела, а сама думала о сегодняшнем письме:

Я помню ту иву – стояла над речкой,
И ветви той  ивы стучали в окно.
Ветер, ветер, не плачь,
Ветер, ветер, не надо,
Ведь кончено с милым
Между нами давно.
И были у мальчика чёрные брови,
И были у мальчика глаза-васильки.
Кого же теперь глаза эти губят,
Кого же теперь ласкают они?

         Допев песню до конца, Ия замолчала. Закрыв лицо руками, она впервые после того памятного дня, когда увозили  бедных ребятишек из детского дома, дала волю слезам. Она плакала, тихо всхлипывая. Это была очередная её утрата, потеря самого дорогого ей человека, которого она теряла так же, как маму, отца и тех беспомощных малышей из детского дома.

http://proza.ru/2026/01/16/1723#:~:text=,.