Туда, где танцует солнце... глава 6

                ГЛАВА 6 РАЗЛУЧНИЦА

        Однажды Магомед пришёл домой сильно пьяный. Ия была подавлена этим. Муж не позволял себе такого никогда. Не говоря ни слова, шатаясь на непослушных   ногах, он прошёл мимо жены, даже не посмотрев в её сторону. Что-то буркнул себе под нос. Ия попыталась переспросить его, но муж небрежно махнул рукой и направился в другую комнату, не туда, где они жили с детьми. Утром, не поднимая глаз, словно стыдясь за вчерашний день, Магомед оделся и быстро вышел из дому. Так продолжалось несколько дней. Не понимая, что происходит с мужем, Ия решила спросить его напрямую, чем же вызвано такое пренебрежение к ней и детям. Не получив  от него ответа, она замкнулась в своей обиде, не решаясь рассказывать о своих подозрениях свекрови.
        Магиханум-то знала истинную причину такого поведения сына, но не хотела подливать масла в огонь, всячески стараясь сохранить всё, как есть, думая, авось, всё наладится.
        Ия чувствовала, как холодная стена непонимания растет между ней и Магомедом, воздвигаемая его молчанием и отстранённостью. Каждый день, проведённый в этой гнетущей тишине, казался вечностью. Она наблюдала за ним, пытаясь уловить хоть малейший намёк на то, что происходит в его душе, но его лицо оставалось непроницаемой маской. Дети, чувствуя напряжение, стали тише, их смех звучал реже, а игры проходили в полумраке комнаты, словно они боялись привлечь к себе внимание. Ия старалась поддерживать видимость нормальной жизни, готовя ужины, укладывая детей спать, но внутри неё всё сжималось от тревоги. Она видела, как Магомед избегает её взгляда, как его руки дрожат, когда он берёт чашку с чаем, как он подолгу сидит у окна, уставившись в пустоту.
        Магиханум, наблюдая за сыном издалека, чувствовала его боль, но её собственная мудрость, закалённая годами, подсказывала ей, что некоторые раны должны заживать сами, без лишнего вмешательства. Она знала, что Магомед всегда был сильным и гордым, и это новое испытание, каким бы оно ни было, он должен был преодолеть сам. Она молилась за него, просила Всевышнего направить его на верный путь, но не спешила раскрывать карты, опасаясь, что её слова могут лишь усугубить ситуацию. Она верила в силу семьи, в незримые нити, связывающие их, и надеялась, что эта буря пройдёт, оставив после себя лишь шрамы, которые со временем превратятся в мудрость.
        Ия же, оставшись наедине со своими страхами, начала перебирать в памяти все возможные причины такого поведения. Были ли это проблемы на работе? Финансовые трудности? Или, что было самым страшным, что-то связанное с другой женщиной? Эта мысль, как ядовитый плющ, обвивала её сердце, заставляя дрожать от ужаса. Она пыталась найти утешение в детях, в их беззаботных улыбках, но даже они не могли полностью заглушить растущее в ней отчаяние. Она чувствовала себя одинокой в этом доме, словно призрак, наблюдающий за жизнью, которая когда-то была её собственной. И каждый день, когда Магомед возвращался домой, она с замиранием сердца ждала, что он наконец-то заговорит, что он откроет ей свою душу. Но каждый раз её надежды разбивались о стену его молчания.

        Чтобы поделиться своей болью, Ия решила зайти к Ольге Константиновне, учительнице  местной школы. Там же работал и её муж, Александр Семенович, преподававший несколько предметов: историю, физкультуру и труды у мальчиков. Ие нравилось быть у них дома. Ещё до рождения дочери, в свободное время она всегда прибегала к ним, отводя душу в разговорах, так как здесь, в селении,  ей просто не с кем было пообщаться по-русски.
        По окончании института в 1947 году  Ольга Константиновна с мужем по распределению были направлены в среднюю школу горного Дагестанского селения. После двух лет отработки они решили остаться здесь. Народ здесь хоть и горячий, но добрый и отзывчивый. Оба привыкли к обычаям горцев, к их нравам, выучили табасаранский, лезгинский и азербайджанский языки, на которых говорили сельчане. К молодым учителям в селении относились уважительно и считали своими. Детей по каким-то причинам у них не было. Они очень переживали эту беду, но не переставали надеяться, что когда-нибудь дети обязательно будут. Ольга Константиновна очень любила Славика и Илюшку, с удовольствием читала им сказки, кормила пряниками и печеньем, подслащивала конфетами и вареньем. Мальчики тоже привязались к доброй тёте Оле, особенно Славик. Он не слезал с её рук, обнимал, картаво приговаривая: «Холошая тётя Оля, люблю...» Младшую, недавно родившуюся  сестрёнку, Славик настоятельно требовал  назвать  Олей. Так и решили. Свекровь поначалу ворчала, желая дать внучке своё имя, но вскоре успокоилась и, не обращая внимания, нравится остальным или не нравится, величала любимое чадо по-своему.
        Ольга Константиновна с порога заметила, что Ия встревожена. Обрадовавшись приходу молодой женщины, Ольга Константиновна обняла её, пригласила за стол. Не сумев сдержать слёз, Ия расплакалась. Ольга Константиновна обняла Ию за плечи, ждала, когда та успокоится и, наконец,  расскажет о причине своих слёз. Она не любила лезть в душу людям, считала, что человек сам должен решить: говорить или нет, поделиться или замкнуться.
        – Ольга Константиновна, мне очень плохо, – начала Ия. – Магомеда словно подменили. Он холоден и ко мне, и к детям. Я  догадываюсь,  в чём дело, но не знаю, кто она, – немного успокоившись, сказала Ия.
        Не желая говорить Ие, что ей известны неприятности в их семье, что об этом она узнала от Магиханум, которая тоже обеспокоена отношениями между супругами. Ольга Константиновна ничего не говорила, лишь сочувствовала  Ие.
        - Ия, подожди. Может, всё наладится, - тихо говорила
учительница. - Магомед одумается, и всё будет, как прежде, - обнадёживала она женщину. - Ты, главное, сейчас не обостряй и без того накалённую обстановку. И знай, что Магиханум на твоей стороне и очень переживает за вас.
        - Вы что-то знаете и не хотите говорить мне? - неожиданно для Ольги Константиновны спросила Ия.
        Словно не услышав вопроса, учительница протянула через стол руки, накрыв своими ладонями ладони Ии, чтоб хоть как-то успокоить молодую женщину, тихо сказала:
        - Ия, тебе надо успокоиться и ни в коем случае не показывать своего волнения детям. Олюшке через молоко перейдёт твоя тревога, взволнованность. Кавказские женщины терпеливы, покорны. Таков их удел. Ты выбрала судьбу сама, выйдя замуж за горца. Живя с ним, теперь должна жить его жизнью, - закончила Ольга Константиновна.
        Глядя на учительницу сквозь пелену слёз, Ия тихо сказала:
        - Самое страшное, Ольга Константиновна, что я боюсь потерять его, потому что очень люблю. Я так радовалась своему счастью,  сама же его и сглазила.
        - Что за глупости ты говоришь, Ия. Не накручивай ты себя этой ерундой. Придумала тоже «сглазила», - стараясь переубедить Ию, возразила Ольга Константиновна.
        - Это так... - отрешённо произнесла Ия, - боюсь, что будет ещё хуже. - Убрав руки из-под дружеских ладоней и закрыв лицо, выдавливая из себя каждое слово сквозь тихие рыдания, молодая женщина повторяла одну и ту же страшную фразу:
        - Ой, быть большой беде!
        Ну чем ещё могла утешить Ольга Константиновна. Провожая Ию до ворот и что-то напоследок говоря ей, учительница увидела проходившую мимо её дома молодую женщину. Почти столкнувшись с ними, та вначале опешила, затем, оправившись от неожиданности, поздоровалась, обошла Ию и учительницу стороной и, демонстративно гордо подняв голову, последовала дальше. Отойдя на небольшое расстояние, оглянулась, показав торжествующую ухмылку и даже издевку.
        Ольга Константиновна узнала эту красавицу. Совсем ещё молодая выпускница педагогического института, была классным руководителем у этой девушки. Учась в десятом классе, Гюльмейрам, так звали девушку, тогда уже заставила многих парней обратить на себя внимание. В ту же ловушку угодил и Магомед, только что вернувшийся с армии. Он старше её был лет на пять-шесть. В армию он пошёл переростком, так как был единственным кормильцем в семье после смерти отца, и Магиханум не хотела его отпускать от себя. Но он сам пошёл в военкомат и добился, чтоб его призвали на службу.
        Магомеду было двадцать три, когда он увидел Гюльмейрам. Затем потерял от любви голову, и из-за этой страсти произошли печальные события. Все это Ольга Константиновна знала, но своей новой подруге об этом никогда не говорила.
        Простившись с Ией, она ещё долго стояла у ворот, глядя ей вслед, тихо  шептала: «Роковая любовь не имеет счастливого конца...» Она предполагала, что всё плохое может быть ещё впереди, и  не  властен человек  противостоять этому. Всё в руках Господа Бога.
        С каждым днём Магомед становился  всё более агрессивным, словно его опоили колдовским зельем. Ия слышала, что есть какие-то заговоры, но верить в это она не хотела. Муж становился непредсказуемым: много пил; без причины начинал на всех кричать, обвинял во всех своих неприятностях; угрожал расправой, хватаясь за нож. Сначала Ия думала, что всё это происходит от пьяного дурмана, однако то же самое повторялось даже, если  Магомед появлялся дома трезвым. На детей он не обращал никакого внимания. Они его начинали раздражать своими расспросами и  капризами. Он срывал на них свою злость, если они чем-то докучали. Мог даже ударить. Ия старалась уводить детей в комнату свекрови, когда Магомед возвращался домой пьяным.
        Ия заметила, что сельчане при встрече смотрят на неё с какой-то жалостью, о чём-то говорят за спиной. Ну, пьёт муж, ну, не ночует дома. Что ж теперь?! Она старалась не обращать внимания на недомолвки соседей, а сама места себе не находила. Хотелось выть. Почему всё так резко изменилось. Где любовь? Где уважение? «Может, снова уехать на Север?» - спрашивала себя Ия, понимая, что прежних отношений между ними больше никогда не будет.
        Придя поутру за водой, Ия увидела молодую женщину, шедшую к роднику с пустым кувшином. Это была та женщина, которую Ия видела возле дома учительницы. Ия загляделась на красавицу. Она гордо и где-то даже вызывающе демонстрировала свою красивую фигуру. Слегка облегающее, светло-серого цвета с бурыми по диагонали отливами платье, подчеркивало её грудь, бёдра и стройные ноги. Ия оценивающе посмотрела на неё, мысленно представляя  себя в таком же платье (ей понравилась его необычная расцветка), и тут же подумала: «Мне бы тоже подошёл этот цвет, а вот фасончик, пожалуй, устаревший».
       Женщина, заметив, что Ия внимательно разглядывает её, вначале  отвела глаза, затем, избавившись от неловкости, смело подошла к роднику и стала наполнять кувшин водой.
        - Здравствуйте, - поприветствовала незнакомку Ия, продолжая восхищаться её красотой.- Не дождавшись ответного приветствия, она спросила, - Вы к кому-то приехали? Раньше я Вас тут не встречала.
        Красавица, не ожидавшая такого любезного отношения к себе со стороны Ии, сразу не сообразила, что предпринять, но успела подумать: «Она что, ни о чём не догадывается, что ли?» Собравшись с мыслями, она выпрямилась, посмотрела на Ию взглядом, полным пренебрежения, проговорила сквозь зубы:
        - Это ты приехала! Мне бы тебя лучше вообще здесь не видеть!
        - Не поняла... - протянула Ия, в растерянности отойдя немного в сторону. Тут она вспомнила подругу Веру. Та в отношении себя хамства не терпела. Ия, приняв позу скандальной торговки, подбоченившись, небрежно бросила, - тебе что, в карман с утра наложили, что на людей кидаешься?
        Женщина от неожиданности открыла рот, но в одну секунду поняв своё превосходство над этой "пигалицей", уставилась на Ию своими огромными чёрными глазищами и напористо начала наступать, выставив вперёд пышную грудь, бесстыдно выпрыгивающую из глубокого декольте. Со злобой, чуть ли не крича, выпалила на одном дыхании:
        - Что-о-о? Думаешь, если нарожала кучу щенков, так этим удержишь мужика?! Мой он, и не видать тебе его! Проваливай отсюда к своим северным оленям! - и, ловко поставив на плечо наполненный водой кувшин, быстро зашагала от родника, резко размахивая свободной рукой.
        Ию словно молнией пронзило после тех слов. Быстро проанализировав всё ранее происходившее между ней и мужем, она поняла все: и причину неадекватного поведения Магомеда, и уклончивые ответы Ольги Константиновны, и сочувствующие взгляды сельчан, и молчание свекрови. Забыв  вёдра у родника, Ия опрометью влетела в дом. Из-за шкафа она достала чемодан и начала, не складывая бросать в него свои и детские вещи. Женщина бессознательно бегала из стороны в сторону, из одной комнаты в другую, словно, что-то припоминая. Все делала молча, не соображая «что» и «где». Машинально закалывала шпилькой волосы, внезапно останавливалась и вновь суетилась, спешила, словно боялась куда-то опоздать. Магиханум, заметив безрассудство невестки, взволнованно спросила:
        - Ты куда собираешься, дочка?
        - Я уезжаю! - в сердцах ответила Ия.
        Догадавшись о причине таких быстрых сборов, Магиханум подошла к Ие, обняла её, поглаживая по плечу, тихо шептала:
        - Вах, Магомед, Магомед, что творишь? - Такой взволнованной она невестку никогда не видела. «Видать, допекло бедную...» - подумала она, продолжая по-матерински успокаивать уже расплакавшуюся, не сумевшую сдержать слёз Ию. - Терпи, дочка, терпи. Все мужчины таковы. Знала бы ты, сколько я со своим натерпелась. Аллахом нам велено терпеть.
        Отойдя от свекрови и начав вновь укладывать вещи, с горечью в голосе Ия прокричала:
        - Вы терпели, мама, а я терпеть не собираюсь. Я с детства натерпелась достаточно! Не по вашим законам я воспитывалась и  не позволю, чтобы меня в грязь втаптывали! Я не в гареме живу! - Начав одевать мальчиков, она попросила Магиханум помочь одеть Олю. Свекровь, посмотрев на Ию, тихо, чтоб не разгневать её ещё больше, попросила:
        - Оставь внучку, дочка.
        - О чём Вы говорите, мама?! - удивившись просьбе, возразила Ия.
        Открыв дверь ногой, в дом вбежал Магомед. Вырвав из рук Ии вещи, он  бросил их в угол. Не поднимая глаз, твёрдо сказал:
        - Никуда не поедешь! Я не позволю увезти детей! - и уже виновато, исподлобья глядя на жену, произнёс, - к ней я больше не пойду, и не обращай внимания на её слова.
        Ия поняла, о ком говорил муж, но ей от этих слов не становилось легче. Он и та женщина, о которой говорил Магомед, растоптали всё самое хорошее: веру, счастье, любовь, чем Ия жила эти несколько счастливых лет. Ничего не ответив мужу и уведя мальчиков в комнату, она плотно закрыла дверь и до вечера уже никуда не выходила. Ия проплакала до самого утра, она уже  не верила ни одному слову  Магомеда.
        Утро принесло не облегчение, а лишь новую волну отчаяния. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь неплотно задернутые занавески, казались насмешкой над её внутренним мраком. Дети ещё не проснулись. Они были единственным якорем, удерживающим её на грани полного распада. Их безмятежные лица напоминали о том, что она мать, и ради них нужно найти в себе силы. Но где их взять, когда душа истоптана и сердце разбито?
        Она встала, чувствуя, как тело ноет от бессонной ночи. Каждый шаг отдавался глухой болью. На кухне, среди привычных предметов, всё казалось чужим, искаженным. Чашка с недопитым чаем, оставленная Магомедом накануне, вызывала отвращение. Его слова, сказанные с такой уверенностью, теперь звучали как пустой звук, как ложь, призванная лишь удержать её, не дать ей уйти. Но как можно верить тому, кто уже однажды предал? Как можно строить будущее на фундаменте из пепла?
        Ия  подошла к окну. Она смотрела на улицу, где жизнь продолжалась своим чередом. Люди спешили по своим делам, не подозревая о драме, разыгравшейся за этими стенами. Ия чувствовала себя изолированной, отрезанной от мира, запертой в своей боли. Воспоминания о счастливых днях, о доверии, о той безграничной любви, которая когда-то наполняла её жизнь, теперь казались болезненными призраками. Они дразнили, напоминая о том, что было и чего уже никогда не будет.
        Дети проснулись, их звонкие голоса нарушили тишину. Ия заставила себя улыбнуться, пытаясь скрыть своё состояние. Она приготовила им завтрак, стараясь говорить с ними как можно спокойнее, но её голос дрожал. Каждый их вопрос, каждое прикосновение было для неё испытанием. Она чувствовала себя фальшивой, играющей роль любящей матери, когда внутри неё всё кричало от боли.
        Магомед не появлялся. Его отсутствие было одновременно и облегчением, и новым источником тревоги. Где он? С кем? Эти мысли не давали покоя. Она знала, что он не изменится. Его слова о том, что он больше не пойдет "к ней", были лишь временной уступкой, попыткой удержать её, пока не утихнет буря. Но буря внутри неё только набирала силу.
        Ия понимала, что так больше продолжаться не может. Она не могла жить в постоянном страхе, в ожидании нового удара. Она не могла позволить ему разрушить её жизнь окончательно. Но что делать? Куда идти? Мысли метались, не находя выхода. Она чувствовала себя загнанной в угол, без возможности спасения. И только дети, их невинные глаза, давали ей силы бороться. Бороться за них, за их будущее, даже если ей самой придётся пройти через ад.

        Обещания, данного  Магомедом, хватило на несколько дней, и всё началось заново. Решив всё увидеть своими глазами и убедиться в измене мужа, снова не пришедшего этим вечером после работы домой, Ия, уложив детей спать, оделась, осторожно прикрыв входную дверь, чтобы не услышала свекровь, прямиком направилась к дому Гюльмейрам.
        Дверь была не заперта. Зайдя в дом, Ия ещё в прихожей услышала громкий смех Гюльмейрам и приглушенный голос мужа. Она остановилась у порога ярко освещенной комнаты. Выглядывая из-за откоса,  увидела  накрытый стол, заставленный разными закусками, большую бутылку вина, полупустые стаканы. Гюльмейрам, поваленная на пол, хохотала. Пытаясь подняться, она вырывалась из рук тяжело дышавшего Магомеда, задравшего ей до бесстыдства подол того самого платья, в котором Ия видела женщину у родника, грубо лапал её, пытаясь  снять с неё нижнее бельё. Ие вмиг стало так стыдно от всего увиденного. Не помня себя, она выбежала из дома Гюльмейрам.
        - Это всё... – шептала Ия в подушку. - Главное, дождаться удобного момента. Делать мне здесь больше нечего... Другим он уже не станет никогда.
        Магомед так и не пришёл в эту ночь. Ия мучилась, ворочалась, обдумывая все детали предстоящего побега.
        С утра  Ия забежала к Ольге Константиновне, рассказала о случившемся и под большим секретом поделилась своим решением. Учительница не стала отговаривать оскорблённую женщину. Она сама тоже не стерпела бы такого унижения. Она просто обняла Ию, перекрестила, как бы благословляя её, тихо сказала:
        - Поступай, как знаешь, Ия. Если нужна будет моя помощь, я помогу.
        Ольга Константиновна сдержала слово. Тайком от всех, даже от мужа, приносимые Ией самые необходимые вещи, она отвозила на Махачкалинский железнодорожный вокзал, упаковывала в купленный ею большой чемодан, ожидавший беглецов в камере хранения. Всё делалось быстро, но осторожно, чтобы не вызвать ни у кого никаких подозрений.
        Больше всего Ия боялась, что прозорливая свекровь может догадаться о её намерениях. О том, что догадается Магомед, Ия не переживала, ему было не до её побега, трезвым он почти не бывал. Спать с детьми она ложилась пораньше, чтоб лишний раз не травмировать их от нападок отца, да и ей не нужны были лишние переживания.
        Ольга Константиновна, уложив последние вещи, закрыла чемодан на все замки, перетянув его ремнями, вновь положила его в ячейку камеры хранения. Купила билеты на поезд. Приехав из города,  она передала Ие билеты, шепнув, что завтра будет ждать её в районе на автостанции.
        На следующий день, Ия, сославшись на то, что всем детям нужно срочно делать прививки, начала собираться сама, одевать детей. Она торопилась, чтобы не опоздать на автобус.
        Спустившись с детьми с крыльца, не оглядываясь, Ия поспешила на остановку. Добравшись до района, она ещё не вполне была уверена в том, что ей всё же удалось покинуть навсегда дом, с которым её связывали боль и обида. Пересев с автобуса на другой автобус, следовавший до Махачкалы, Ия продолжала волноваться. Она не могла дождаться, когда же, наконец, автобус тронется.
         Попрощавшись и поблагодарив за содействие Ольгу Константиновну, Ия отдала ей вчетверо сложенный листок из ученической тетради, попросив передать его Магомеду после её отъезда.    
        И скоро позади уже оставались Магомед, свекровь, людская молва, перенесённые тревоги и обиды. Автобус мчался, иногда подпрыгивал на кочках, унося Ию из прошлого в  неизвестность. И только на горных вершинах все так же лежал снег, медленно тающий от первых весенних солнечных лучей, ручейками талой воды впадал в горные речки, питающие виноградные долины, луга и пастбища живительной влагой.
         Магиханум, не дождавшаяся снохи с внуками из районной больницы,  забеспокоилась. Она пришла к Ольге Константиновне в надежде застать Ию с детьми у неё. Сноха частенько наведывалась к учительнице. Тут-то она и узнала, что Ия с детьми уехала. Ольга Константиновна не стала скрывать от старой женщины того, что помогла Ие, а заодно передала письмо, адресованное Магомеду. Извинившись, она больше ей ничего не сказала. Магиханум даже не успела упрекнуть учительницу в пособничестве, как та,не желавшая выслушивать обидные слова в свой адрес, зашла в дом и закрыла перед старой женщиной дверь.
        Обругав про себя Ольгу Константиновну, Магиханум тихо поплелась к дому, что-то шептала, видимо, сокрушалась, что снова осталась одна. Придя домой, она не находила себе места. Медленно передвигаясь из комнаты в комнату огромного пустого дома, Магиханум со слезами сначала что-то негромко причитала, затем были слышны звуки ужасного воя, похожие на страдания одинокой волчицы. Дождавшись заката, Магиханум, обмыв родниковой водой лицо, руки и ноги, постелила на пол половичок. Став на колени, долго молилась, то склоняясь низко, то поднимаясь, протягивала вверх руки, шёпотом просила  Аллаха образумить её грешного сына и вернуть внуков. Закончив молиться, Магиханум бросила несколько поленьев в камин, выложенный когда-то мужем. Её знобило. Она набросила на плечи тёплый платок и села ближе к огню, чтоб согреться. Женщина тихо плакала, она уже ничего не ждала от жизни, а потому ей хотелось просто тихо умереть. В раздумьях Магиханум не заметила, как открылась дверь, и только голос сына заставил её очнуться от грустных мыслей. С трудом поднявшись с пола, мать с кулаками набросилась на Магомеда. Она начала  безрассудно колотить его, плача и упрекая его во всех бедах. Магомед молчал, временами уклоняясь от ударов. Он понимал, что виноват, и поэтому позволил матери выплеснуть на него всё, что накопилось в душе Магиханум за долгие годы. Наконец, обессилив, мать отошла, махнула рукой, дав понять, что невозможно уже ничего исправить. Она достала из кармана фартука письмо от Ии, отдала Магомеду и, снова  пристроившись у камина, долго глядела на огонь, прислушиваясь к звуку потрескивающих поленьев.
        Письмо было коротким: «Магомед. Ты сделал свой выбор, и я не хочу быть тебе помехой. Ты свободен. Когда-то я выполнила твою просьбу помочь тебе, и я сделала всё, что от меня зависело. Теперь я хочу попросить тебя  не искать со мной встреч. Детей подниму сама. Прощай».  Магомед понял, что прощения ему не будет. А нужно ли ему было это прощение? Прав он был, подумав когда-то, что «у ангела и дьявола дороги разные». Вновь вспыхнувшая любовь к Гюльмейрам смела всё доброе, к чему он так стремился. Порочная связь и необузданная страсть взяли верх над чистой любовью и добром. Не в силах Магомед был противостоять этому безумию. Как и тогда, для него Гюльмейрам  стала смыслом всей его жизни. Единственное, что мучило Магомеда сейчас это то, что он никогда не увидит, как растут его дети. Он уже не сможет оградить Славика и Илюшку от ошибок, подобных тем, которые совершал сам. Ему хотелось, чтоб сыновья были рядом, но Ия, эта святая женщина, никогда не допустит, чтобы дети росли в обстановке, где вместо любви и добра царствуют предательство и жестокость. Затаив досаду где-то глубоко в душе, Магомед решил, что он ещё вернётся к этой теме, а сейчас его ждёт Гюльмейрам, которая легко снимет напряжение и развеет мрачные мысли  своими ласками и чарами, от которых  забываешь обо всём на свете.

        Безмятежно нежась в постели, Гюльмейрам не переставала докучать Магомеда своими разговорами:
        - Ну что ты, милый, снова грустный? Или плохо тебе со мной? - Зная, что Магомед ничего не ответит, она продолжила с ехидцей: - Или по своей белокурой жёнушке соскучился? По деткам? С ними тебе было лучше? Правда? - не унималась она, теребя его кудри. Время от времени она льнула к нему, комически вытягивая губки трубочкой для поцелуя. Руками ласкала его, пытаясь разбудить  в нём самые пылкие чувства. Но сегодня у неё ничего не получалось. Магомед оставался бесчувственным к её попыткам расшевелить его. С каждым днём ему приедались её бесконечные приставания. В нём всё кипело от злости. Чем дольше они были вместе, тем больше  Гюльмейрам казалась ему подобием «куска мяса» для оголодавшего пса. «Если уж сильно захочется – съем! Нет – оставлю другим». Поймав себя на этой мысли, Магомед задал Гюльмейрам неоднократно возникавший  вопрос:
        - Почему ты не родишь мне ребёнка? Мы столько времени вместе, пора бы уж понести.
        Покраснев от внезапно заданного вопроса, так как меньше всего Гюльмейрам хотелось заводить разговор о детях, она не  сразу сообразила, что ответить. Магомед продолжал в упор смотреть на неё. Женщина не могла сказать ему, что, не желая рожать в начале от ненавистного Эмирхана, потом – от других мужчин, она тайно избавлялась от трёх беременностей. При последней она чуть не скончалась, доверив свою жизнь какой-то акушерке – шарлатанке.  Ей тогда срочно потребовалась операция, и теперь она никогда не сможет иметь детей. Немного поразмыслив, как навсегда избавиться от подобных разговоров и как посильнее задеть Магомеда, она  спокойно начала:
        - Твоя мать во всём виновата! Она столько проклятий на меня наслала, что после них о детях и  помышлять не стоит!
        Да, Магиханум, не сдерживая своей боли, много чего наговорила молодой женщине. Она обвинила Гюльмейрам в том, что из-за неё  распалась дружная семья, что внуки остались без отца, что уехала любимая внучка, но, ни одного слова проклятья не слетело с её губ. Магиханум обладала уникальным даром исцелять людей от разных болезней при помощи  ею же приготовленных снадобий из трав, бережно собираемых и хранимых в отдельных мешочках и склянках. Человек, делающий добро людям и не требующий за это никакой платы, не может изменить своему светлому дару и обратиться к тёмным силам.
        Для Гюльмейрам этот факт не был важным. Да могла ли она вообще иметь понятие о законах чести и совести, которых всю свою жизнь придерживалась Магиханум. Гюльмейрам притворно расплакалась и  продолжала лить грязь на Магиханум:
        - Она и мать мою извела, и отца твоего за то, что они когда-то любили друг друга. - И, нежно обняв Магомеда, Гюльмейрам продолжила: - Ну неужели ты не понимаешь, что кроме своей блаженной невестки, твоя мать ни одной женщине не позволит жить с тобой, а тем более родиться другим внукам.
        Магомед до последнего терпел. Исходя желваками, он не проронил ни слова. Но, когда  речь зашла о Ие и детях, мужчина не выдержал. Оттолкнув от себя опостылевшую Гюльмейрам, он посмотрел на неё с таким отвращением, что уже ни её красота, ни вкрадчивый голос, ни ослепляющая нагота её тела не в силах были остановить его. Сжав кулаки, чтоб хоть как-то сдержать свой гнев и желание ударить любовницу, Магомед сухо, цедя сквозь зубы, с ненавистью выговаривая каждое слово, произнёс последнее, что довелось услышать ей:
        - Ещё хоть раз ты посмеешь сказать что-то дурное о близких мне людях, я размажу тебя! - Заметив страх в глазах Гюльмейрам, он с ухмылкой посмотрел на неё, сказав на прощанье: - Я не хочу больше видеть тебя. Ты – зло. Ты холодная и бессердечная. В тебе нет жизни. - Он ушёл, силой хлопнув дверью, чтоб больше никогда не возвращаться в этот дом.

http://proza.ru/2026/01/16/1750#:~:text=,.