Агриппина

Для игры Светлой Ночки  «Эпиграф»,
номер задания 7
http://proza.ru/2026/01/10/236

«Есть только два способа прожить свою жизнь.
Первый — так, будто никаких чудес не бывает.
Второй — так, будто всё на свете является чудом».
(Альберт Эйнштейн)

----

А что она такого сделала?

Агриппина разглядывала своё расцарапанное одутловатое лицо в мутном зеркале бесплатного туалета. Повернула кран, смочила носовой платок в воде и, морщась, протёрла лоб со свежей вспухшей полоской.

— Селёдку они мне пожалели, — незлобно подумала Агриппина про тех придурков с рыбного рынка.

Трое каких-то обкуренных вначале долго выбирали селедку, потом взяли именно эту, самую лучшую, и с дуру обронили её в грязь под прилавком. Которую даже грязью назвать язык не поворачивается — жирная слизь с обрывками рыбьих хвостов, кишок и тухлых жабр. Селедка прямо до половины в этой слизи утонула. Даже больше половины.

Агриппину, несмотря на возраст, зрение пока не подводило: сразу эту селёдку приметила и прикинула, что подберёт, отмоет в бесплатном туалете, принесёт к себе в школьную подсобку и засолит. Уж она-то солить умеет. Все молоденькие учительницы ей завидовали, за рецептом бегали. Да и директорша школьная тоже к ней частенько в подсобку спускалась.

Директорше Агриппина всегда отдельно баночку засаливала, для чего брала не селедку, а холодноводную атлантическую скумбрию — примерно чтобы до полкило; мелкая тут не годилась. С серебристой глянцевой кожей и тёмными полосками на спине.

Директорша всегда ей говорила:

— Агриппина, возвращайся в учительницы. Педагогов не хватает, остались одни силиконовые дуры с губами и жопами. Чему они научат моих прыщавых пубертатов? Курить в сортире? Хватит уже мыть полы, ты же учитель словесности, у тебя легендарное прошлое, грамоты, благодарности, всех русских классиков наизусть шпаришь. Вчера, кстати, ты «Онегина» читала, пока окна в столовой мыла. Я на улице машину грела, слушала, просто открыв рот.

— Это я случайно, — по-доброму стыдилась Агриппина. — Ну как я в учительницы вернусь, если выпиваю? Как я перед ангелочками с красной рожей появлюсь? Я же со стыда сгорю. Да и старая я, жизнь прожита..

— Никакая ты не старая, — клялась директорша, убирая в сумку баночки со скумбрией особого пряного посола. — Мы тебя вылечим от зависимости, Агриппина, вылечим и вернём в общество.

— Ну-ну, — благодарно соглашалась Агриппина, провожая директоршу до дверей подсобки. — Спасибо на добром слове. Только вы мне баночки потом верните: у меня баночек мало, я роняю и бью, потому как руки от водки трясутся.

— Ах, Агриппина, — укоризненно вздыхала директорша и уходила.

Агриппина доставала из сумки бутылку и пила с таким расчётом, что ей сегодня ещё огромный физкультурный зал мыть. И химичка просила колбы в кабинете химии отскрести от осадков. От этих колб руки разъедает, и лаборанты отказывались их мыть даже в перчатках. А Агриппина дочиста отмоет, потому что для кого ещё жить, если не для людей?

Она всё равно одна живёт, уже пятый год как пошёл. И пьёт она тоже пятый год, с тех пор как муж в могилке лежит. Он же тоже был учителем литературы в их школе.
Только Агриппина любила Мандельштама, а он — Брюсова. Падал на свои острые колени перед Агриппиной и читал:

Санки, в радостном разбеге,
Покатились с высоты.
Белая, на белом снеге
Предо мной смеёшься ты

Агриппина побаюкала бутылку, всхлипнула и помянула мужа горячим продолжительным глотком, похожим на поцелуй. Протянула по лицу рукавом халата, обвела подсобку загоревшимся взглядом и с выражением сказала:

— Дети, сегодня я прочитаю вам сказ о Ростеване, царе арабов, из поэмы «Витязь в тигровой шкуре» грузинского автора Шота Руставели.

Агриппина взяла ведро, швабру, сняла с батареи крепкую тряпку и пошла мыть коридоры, по которым неторопливо и выразительно покатилось:

Ростеван был царь арабский, божьей милостью храним;
Войск бесчисленных властитель, был он щедрым и простым.
Мудр, любезен, правосуден, прозорлив, неотразим.
Кроме доблести, прославлен красноречием своим.

— Слышь, бабка, — поторопили за спиной, — ты ещё долго собой любоваться будешь?

Агриппина закрыла кран, выжала носовой платок и отошла от раковины. Поднялась на улицу и широко вдохнула чистый воздух.

— Как тут хорошо, — сказала Агриппина и, запахнув пальтецо, заторопилась к трамваю.

Трамвай был пожилой, просторный и крепкий, как Агриппина. Она погладила трамвай по холодной стене, по толстому стеклу, по деревянным спинкам сидений. И ощутила ответное тепло.

«Ах, сударь, — благодарно подумала Агриппина, — если бы не моё замужество, я бы непременно поступила на курсы вагоновожатых, чтобы прогуливаться с вами по бесконечному бульварному кольцу».

Агриппина вдруг поймала себя на мысли, что говорит это вслух, и сконфузилась. Но в салоне никого не было. Это был отдалённый маршрут, ведущий на городское кладбище.

Ворота кладбища были открыты. Дорожки тщательно вычищены. До могилы мужа Агриппина добралась даже быстрее, чем обычно.

— И даже не запыхалась, — сказала она овальной фотографии на плите. — Соскучилась по тебе ужасно.

Агриппина нежно обняла плиту, перевела дух и села на лавочку возле цветника.

— Вчера в школьной библиотеке уборку делала, — сказала она, радостно щурясь, — твой Брюсов по-прежнему на месте, я специально проверила. Его читают, берут на дом, относятся очень бережно.

Агриппина прислушалась к молчанию мраморной плиты. И улыбнулась.

— А ещё я наткнулась на сказки на самой нижней полке и не могла оторваться. Как ребёнок маленький, взахлёб.

На кладбище было пустынно. Ветер клонил к мёрзлой земле высокие бронзовые метёлки дуболистной гортензии. Агриппина высаживала. И ещё вейник остроцветковый со светло-золотистыми колосками.

— Я верю сказкам, — сказала Агриппина, — не может же в жизни всё вот так печально закончиться, правда? Нет, не может. Сказка жизни никогда не заканчивается, просто за одной наступает другая. И мы снова будем счастливы. И больше никогда не расстанемся. Вот, погляди.

Агриппина распахнула пальто и достала селёдку.

— Это у  меня золотая рыбка. Она с виду вроде как селёдка, но ведь и я красавицей никогда не была. А ты любил меня по-настоящему. И я тебя по-настоящему. Очень любила.

Агриппина всхлипнула, но взяла себя в руки. Положила селёдку на маленький железный столик.

— Вот и приплыла к нам с тобой сказочная рыбка. Загадай ей, милый мой, своё самое сокровенное желание.

Агриппина умолкла, выжидательно посматривая в сторону плиты с овалом.

— Ну вот и хорошо. А теперь я загадаю ей самое сокровенное желание.

Агриппина закрыла глаза и, прижав к груди руки, долго и неслышно шептала.

И небо над кладбищем стало морем. Селёдка — золотой рыбкой. А жизнь — сказкой. И только одна Агриппина осталась прежней, какой и была. Простой учительницей мироздания.