Осколки памяти. Возврата не будет...

                ВОЗВРАТА НЕ БУДЕТ...

      Память не отпускала Владимира. Никак. Уж столько лет и событий промелькнуло перед глазами, стольких потерял и встретил, вдоволь нахлебался и гадко-горького и грешно-сладкого, а покоя в душе так и не обрёл. Металась и стенала она постоянно, билась о сердце и черепную коробку, как безумная птица – на волю, пусть даже ценой жизни рвалась! Как только ни уговаривал себя смириться и забыть проклятое прошлое, чем ни пытался выдавить невыносимую тяжесть прочь, прикрывал новыми чувствами и событиями, а она, чёртова память, вновь выкарабкивалась ближе к сердцу и опять грызла его острыми зубами, кровавя и раня до крика…


      Мотор опять застучал. Владимир автоматически проснулся – слух музыкальный, абсолютный, улавливал малейший диссонанс тональности в работе компрессора. Встал, размял затёкшее от короткого сна тело, подошёл к агрегату – работа не будет ждать. Нужно качать сжатый воздух в цеха, обеспечивать работягам трудодни и переработку – копейка лишняя в дом не помешает.

      Проверив, отладив, смазав, запустил мотор вновь, убедился в исправности, выдохнул:

      – Ну, вот, о то зачихал, негодник. Не бреши – следим и ремонтируем вовремя и наперёд, не обманывай. Я Сергею, как себе, доверяю, он тоже не пропустит!

      Помотал головой, обошёл строптивца вокруг, загнал голой шваброй лужицы масла подальше вглубь, присыпал свежими опилками – порядок, никто не поскользнётся, даже чужак. Обтёр руки ветошкой, вернул её на крючок, кивнул себе одобрительно – порядок и ажур. Подумав, решил выпить крепкого чая – заполночь давно, но до рассвета ещё далеко.

      Выйдя из компрессорной, окинул территорию внимательным взглядом, чутко прислушался – ничего лишнего или настораживающего: гул мотора, шум перекатов на Оспанке, перестук и позвякивание от мехцеха – мужики складируют арматуру, похоже, свист токарных станков из инструментального – срочный заказ от военных подоспел, рукастые мастера выточат всё, что нужно и возможно.

      Посмотрев в сторону проходной, заметил тусклый свет в оконце каптёрки вахтёра – тоже не спит. Постояв, направился за валуны за бояркой к чаю – пристрастился, да и давлению с сердцем она нравится. Вот и пил чай с листьями, ягодами, веточками или корой – по времени года. Огибая «девчачий» камень, улыбнулся по-привычке – любимый валун дочерей, часто на нём играли в принцев-принцесс, даже кушали там же. Усмехнулся криво «выросли уж давно», задержался на миг, нащупал колючие веточки шиповника, сорвал несколько плодов и листиков – в чай. Пошёл к реке за боярышником.


      Под самое утро, на рассвете, считай, прижало сердце. Соскочил, кинулся к бушлату – во внутреннем кармане НЗ для таких случаев. Положил под язык нитроглицерин, взял запас, вернулся к табурету, осторожно сел, проворчав «аритмия проклятая». Успокоилось только после второй дозы – плохой знак.

      – Нет, больше тянуть нельзя. Пора ехать. Могу просто не успеть повидаться. Съезжу на разведку: если там всё тихо, пожалуй, уеду на Родину. Дети выросли, жена против не будет – рада сбыть и меня, надоел ей. Так и не полюбила. Бывает. Предупреждал ведь – не подарок я: алименты, побочные дети, послевоенные раны и болезни… Тяжёлое – нельзя, в холоде и сырости – запрет, вибрация и резкий шум – табу… Вот в клубе капельмейстером и подрабатывал, да на стройке, когда уж живот к спине прилипал. А потом сорвал и спину – Осип Макарыч чуть не убил, помню. Мол, на войне вытащили тебя, дурака, с того света, сам туда рвёшься… Тогда и выбил мне это место в компрессорной. Да, тут шумно, но шум монотонный, для моей двойной контузии терпимый, как оказалось. Нет уж его, ворчуна нашего медицинского… Идёт время. Да, нужно ехать, Володя…


      Списался с приятелем своим давним – Морозом Амбросием из Погребищ, тот долго с ответом тянул, видимо, «нюхал», как, вздохнув, догадался Владимир. Наконец, ответ пришёл. Он был короток, как и смысл – не всё гладко, будь готов к бою.

      – Вот злыдни, а… – тяжело вздохнул. – Столько лет прошло, страна сто раз поменялась, политика и политики, а они умами всё в лесах Прикарпатья, – крепко задумался, решился. – Поеду. Хоть с Амбросием повидаюсь и с сестрой. Там всё сразу и решится. Чего гадать? Еду.


      Из поезда вышел в Белой Церкви. Хотел ехать до Винницы, повидать город, повспоминать юность, но билетов на прямой не оказалось, что было удивительно – осень, отпускников и учеников со студентами уж нет. Смирился. Поселился в гостиничке недалеко от вокзала, выяснил расписание автобусов и электричек до Погребищ, как подсказала дежурная по этажу.

      – Вот, я у кумы взяла схемы и расписание. Вам лучше на электричке в Погребище ехать. Ваш родич где там живёт? На юге города или на севере?

      Замешкался, вытащил конверт с адресом, показал.

      – Так… побачим… – заелозила наманикюренным пухлым пальцем по карте. – Заречная… Ось вона! Да, на севере. Ну, тогда Вам лучше на электричке. Вот, подывытесь: вона – Рось. А там трошечки пешком через поля. Может, позвонить? Нема у их телефона?.. – увидев покачивание головы гостя, вздохнула. – Напишите открытку, шо Вы тут поселились. Мабудь, приедуть…

      Решил ехать сам. Только вышел не на Роси, а на следующей – на Ржевусской. Заметил, что поля мокрые, тут уж не до прогулок по грязи. От платформы нанял местного мальчугана, он и довёл до улицы Заречной за рупь.


      – От ты дурний… Шо, очи повылазили, чи шо? Я тоби що напысав? Шо тут будэ бой! Не разумив? Та твои зятья, братовья та племянники на дыбы подымутся! Ты для них предатель як був, так и остався! Семью кинул? Кинул. Украйна стала чужа? Стала. Чего ждёшь? Що с хлибом-солью завстренуть? Держи карман поширше… С кольём встренуть, на вилы поставят! – Амбросий сварился, мотая крупной седой головой, тряся длинными усами, только оселедца не хватало. Изрытое оспой лицо стало багровым, кашель проснулся – осколок военный зашевелился. – Ты шо, думаешь, шо тут мир? Шо Олимпиада отгремела и тут ажур? Та мы ж не в Москве! Это там жизнь изменилась, а тут… Як были бандеровци, так и есть, тольки улыбаются, а спиной лучше до их не повертаться… Ох, и дурний ты…

      – Хочу с сестрой повидаться…

      – Та была б сестра… Она давно парализована лежить… Левая рука чуть шевелится… Бревно с отходами… Сноха там пластается з ею, измучилась уж… Повороти-ка… Да ещё своя семья… – сипел упрямец, всё покачивая головой. – Повертай назад, брат… Бедой пахнет…


      Полностью очнулся Владимир ночью, в бричке, что ехала быстро, буквально кидая его из стороны в сторону. Возница постоянно хлестал пару норовистых лошадей, глухо матерился, не оглядываясь за спину. Только на окраине Погребищ, ещё в мокрых голых полях, притормозил, выдохнул, будто избегнул смертельной опасности. Обернулся, печально осмотрел ошарашенного гостя.

      – Ну, шо, съездил, дядько Володимир? Повидався с роднёю? Приласкали они тебя? Да скажи Амбросию спасибо, что пинками меня туда погнал! Вовремя я успел – тебя соседка через дом спрятала, да выглядала помощи. Я сразу всё понял. Она и сказала, что подслушивала под окном у ваших, слышала, как там все кричали, потом поняла, что хотят они тебя убить ночью. Не простили за столько лет, шо Вы, дядько, Украйну в руинах оставили, семью с детями малыми кинули, развода не давали долго, бегали от алиментов… Шибко им всем обидно так и осталось. Обозлились, до братоубийства додумались… Бандиты были, так ими и остались. Бандера проклятущая… И Сибирь их не поморозила… – погрозил на юг плёткой. Закурил нервно, пыхнул дымом. – Так та тётка Глаша, как такое услыхала, кинулась до брата свово, а его и нету – в город поехал намедни. А к чужим и не решилась бёгти – выдадут запросто. Притаилась за сарайкой, и когда Вас братовья с зятьями вытолкали в ночь, да пожитки кинули в спину, тогда и перехватила, рот Вам зажала да к себе тайком привела. Видела, как эти нелюди ищут с факелами… Догнали бы в лощинке и убили, точно. Змеи…


      А Владимир не мог понять никак, почему всё так резко вывернулось в свару. Встреча, осторожные приветствия, злобные взгляды от мужчин семьи, ласковые и любопытные от племянников-подростков – только они и обрадовались родичу, засыпали вопросами, слушали, рты раскрыв, а взрослые… Накинулись с упрёками, кидались с кулаками, сыпали абсурдными обвинениями… Думал, что сейчас пар выпустят и смогут спокойно общаться… Не вышло.

      В какой-то момент у Владимира прихватило сердце, так они, как это заметили, вообще взбеленились:

      – Так он ещё и больной сюда приехал! Помирать! Хорони его за наш счёт! Не выйдет!

      А вот что потом случилось – пусто в голове. Ничего не помнил – от боли в сердце всё помутилось. Лишь сейчас отпустило – в бричке. Вот и слушал, ошалев от сведений и событий. Просто не верил, что такое могло произойти в современной стране, давно победившей фашизм. Видно, здесь он так и остался. Амбросий был прав.


      – А ты кто, человек? – сипло выдавил.

      – Человек! – рассмеялся тепло, выдохнув облегчённо – боялся, что гость в бричке помрёт. – И горжусь этим! – прекратил смех, посерьёзнел. – Я сменщик Амбросия, на складу мы вахтёрствуем потихоньку. Я сегодня должен был в ночную выйти, отсыпался днём, но не получилось – Амбросий ураганом влетел в спальню, накинулся с просьбой, мол, спасай военного друга, убьют его там… И просто насильно меня одел и выпихнул на улицу, посадил в эту бричку и рассказал, куда ехать и как, чтобы не привлекать внимания. Он и предположил, что в случае опасности тебя могут соседи приютить до утра. Видимо, знает там кого-то надёжного. Так я и оказался на окраине Спичинцов поздно вечером. Бричку у стожка оставил, сам скрытно пошёл на разведку. А дальше Вы, дядько, уже слышали. Та тётка Глаша, она фельдшер, Вам укол от сердца делала, сказала, что должны до дома доехать нормально. Оно и от давления. Поддержала Вас.

      – Вещи…

      – Эти куркули всё выгребли ценное, но документы в порядке. Я проверил. А кошель пуст. Вот нелюди… – повздыхал тоскливо. – Соберём по знакомым, коль такое дело. У меня поживёте пока. Меня никто из ваших не знает, Амбросия будут трясти, если что… Если догадаются, откуда вы приехали. Не говорили им про него?

      – Не помню. Но теперь точно знают – в документах был конверт с его адресом. Чёрт…

      – Отбрешится! У него… это… алиби! Он в ночной сейчас, на вахте – свидетелей куча! – тихо рассмеялся. – А письмо… Да, иногда переписываетесь – интересуетесь Родиной, нормально. Это не преступление. Все кому-то пишут…


      На третий день на пороге домика возницы появились… две племянницы Владимира! Увидев, что он жив-здоров, радостно кинулись дяде на шею, плача и смеясь.

      – Зоя, Нина! Как вы сюда попали? А родители в курсе? – с трудом опомнился.

      – Они не знают! Мы сказали, что на выходные к тётке Евдохе в Первое Погребище поехали! Она наша крёстная! Прикроет! – тараторили девушки. – Мы ей уже от станции позвонили, коротко рассказали… Ох, как она ругалась на наших… Бандеровцами обзывала… – шёпотом прибавили, кивая головами. – К себе приглашала Вас, но мы объяснили, что туда могут приехать дядья. Пусть она будет вне подозрений. Проводим Вас, дяденька, и поедем к ней, чтобы соседи нас увидели. Мерзкая история… Простите нас, роденька…

      – Вы не виноваты, милые. Это всё раны войны проклятой. Тридцать шесть лет прошло, а осколки по сей день готовы убивать… Так бывает, родные… И я виноват сильно…

      – Нет, дядька Владимир, Вы не виноваты! Вы просто нахлёбались через край в лагерях да на войне, вот Вам и захотелось лучшего! Все его хотят! Мы тоже уедем отсюда прочь! Не хотим оставаться на Украине… Дурная страна… Злые тут все… – девчонки захлюпали носами.

      – Это ваша Родина. Не нужно так думать и говорить. Уезжайте без обиды: учитесь, найдите русских парней, выходите замуж, деток рожайте побольше, живите вдалеке, но не копите обиду на Украину. Вы же сами видели, во что способна обида превратиться…

      Обняли дядю в признательности, что поддержал, не осудил, мало того – благословил. Так и обнимались, пока хозяин не поманил на вокзал – время.


      Перед самой отправкой сфотографировались: Владимир посередине, племянницы по бокам. Хохотушка и резвушка Зоя и серьёзная и решительная Нина.

      Фотографию позже прислал Амбросий – одну-единственную добрую память о такой неласковой Родине. Приписал короткое и суровое: «Надеюсь, жив-здоров, дурень. Бывай…»


      Владимир едва доехал до дома – тут же попал в больницу. Там после обследования стало ясно, что ему недолго осталось – рак. Видимо, беспокойства последних лет и пережитый жёсткий стресс окончательно надорвали здоровье бывшего фронтовика, бывшего политзаключённого, бывшего музыканта, бывшего украинца. Почему бывшего? Отказался отныне им называться. На все вопросы, мол, как там Украина, неизменно отвечал:

      – Была Украина, остались грязь да глина…

      Больше не мечтал уехать и дожить среди родных людей. Он так и остался для них чужим, приблудным, «панычем». Вот когда настоящая кровь – панская, сыграла с ним роковую шутку – едва не убили за неё. И не обида тогда толкнула названых родичей на лиходейство, а извечная ненависть к полякам и их потомкам.


      Владимира не стало через пять лет. Амбросию почти не писал, испытывая жгучий стыд и неослабную вину перед стариком.

      Жена, Варвара, написала ему после смерти супруга и поблагодарила за спасение. А ещё за то, что та поездка вернула ей мужа – перестал рваться на «любимую Украйну», потому здесь не пускал крепко корни.

      На это письмо Амбросий ответил кратко и хлёстко: «Всегда був дурний…»

                Февраль 2026 года.

                На фото: папа и племянницы на платформе в Погребище, 25 октября 1981-й год.

                http://proza.ru/2024/05/14/780