Книга о Ницше. Эссе III. Натурфилософия Ницше

Предыдущие главы:

1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)


Предисловие


Удивительно, но до сих пор, а протяжении уже ста пятидесяти лет Фридрих Ницше остаётся мыслителем, которого продолжают понимать прямо противоположно тому, что он говорил. Случай уникальный даже для истории философии. Я могу вспомнить немало случаев, когда философа истолковывали ложно или упрощённо, так или иначе превратно, но всё-таки основная суть его мысли, хоть, может быть, и в упрощённо форме, схватывалась верно. Взять хотя бы Платона и бесчисленные интерпретации его теории идей, которые уже при жизни этого автора расходились между собой. И всё-таки, главная мысль была понята верно: существует мир вещей и мир идей, первый из которых является в той или иной степени иллюзорным, второй полагается истинным. Мы можем сказать, например, в чём Платон не соглашался с Демокритом или с софистами, за что их критиковал, и какую позицию отстаивал в споре против них. Но когда мы задаёмся вопросом, в чём заключается главным предмет критических замечаний Ницше в адрес того же Платона или Канта или Шопенгауэра, то тут нет единого мнения. До сих пор нет единого мнения о том, что же Ницше не устраивало в христианстве? Есть лишь разные интерпретации этого, часто противоположные друг другу. Есть ещё интерпретации ультраправых, которые подкупают своей простотой, но и они просто игнорируют целый ряд утверждений Ницше, как ранее игнорировали его и толкователи, лояльные фашизму. Например, все почему-то игнорируют отношение Ницше к дарвинизму и к теории эволюции, и хорошо, если только игнорируют. Например, Шпенглер в своей книге "Закат Европы", когда рассуждает о Ницше, приписывает Ницше вещи прямо противоположные тому, которые он говорил. Ницше критиковал дарвиновскую борьбу за выживание, Шпенглер же утверждает, что Ницше, наоборот, радикально обобщил эту борьбу на всю природу и на человеческое общество, называя ницшеанство крайним дарвинизмом. Прочие толкователи, как, к примеру, Хайдеггер или Делёз, просто игнорируют те места в сочинениях Ницше, где он возражает дарвинизму и то важное значение, какое эти возражение имеют в его общей картине мира.


Часто из-за такого противоположного истолкования мысли Ницше его рассматривают как некоторого Сатану от философии, апологета фашизма и антигуманизма. Его постоянный призыв стать твёрдым, восхищение сильными личностями и историческими персонажами, известными, как завоеватели, его концепция сверхчеловека в конце концов - всё это очень смущает читателя и вкупе с противоположной интерпретацией заставляет думать, будто Ницше отстаивал диктатуру, всякое классовое неравенство, насилие и войну. Но Ницше скорее говорил нам, что многие из этих концептов мы понимаем неправильно, превратно, и уж точно превратно мы понимаем многих исторических персонажей. Например, такие персонажи как Юлий Цезарь и Александр Великий могут быть поняты нами только в очень упрощённом, масскультовом виде, когда мы сильно упрощаем их мотивации и поступки. Тогда они предстают перед нами обычными диктаторами. Ницше предлагает другую парадигму, совершенно другую оптику, в которой эти исторические персонажи предстают совсем иными, как минимум, загадочными, во всяком случае, современники понимали их исключительно как загадку. Римляне времён Юлия Цезаря не понимали, чего хочет Цезарь и чем он мотивируется, возможно, и сам Цезарь этого не до конца не понимал, его деяния представляли загадку для него самого. А сегодня историки часто истолковывают дело так, что Цезарь добивался каких-то простых вещей, типа власти и богатства и всегда точно знал, чего добивается и отдавал себе отчёт во всех своих поступках. Ницше возражает именно против этого, он утверждает, что и Наполеон, к примеру, сам не знал всех причин, почему он поступает так или иначе, а вместе с тем, он был военным героем, который ни раз мог погибнуть на поле боя.


Иначе говоря, Ницше пытается реабилитировать инстинкт и роль инстинктивного поведения в истории, он сам об этом пишет прямым текстом в своём сочинении "О пользе и вреде истории для жизни". Но именно от этого возникают как раз кошмарные интерпретации Ницше. Ведь, начиная с Платона, животный инстинкт считается чем-то по определению порочным, а необузданный инстинкт полагается вредным. Платон утверждал, что счастлив может быть лишь тот, кто различает добро и зло, а для этого нужно обладать разумом. Животные разумом не обладают, следовательно добра и зла не различают и являются несчастным, их жизнь подчинена выживанию и борьбе за выживание. Это же понимание дикой природы затем повторили христиане. И лишь затем, уже после них всех последним так дикую природу понимал Чарльз Дарвин. Ницше предлагает качественно иное понимание инстинкта, он с самих ранних сочинений заявляет о несогласии с платоновской интерпретацией дикой природы, более того, находит у древних греков совсем иное понимание природы. То есть, в платоновской системе ценностей Ницше действительно получается защитником всякого рода пороков и асоциального поведения, своего рода апологетом тирании. И все толкователи Ницше до сих пор, можно сказать, находились внутри этой платоновской системы ценностей, причём как критики Ницше, так и его так называемые сторонники, которые такую апологетику тирании пытались использоваться для легитимации своих вождистских режимов. Я же впервые хочу попытаться выйти за пределы платоновской системы ценностей и в первую очередь выяснить, на какой системе ценностей базируются сам Ницше, а дальше я намереваюсь интерпретировать его именно в этой системе ценностей. Только так мы сможем, наконец, понять Ницше впервые не противоположно тому, что он сам говорил и отстаивал. Поняв Ницше, я открыл его для себя, как человека, для которого на первом месте всегда была эстетика. Мысль Ницше - это в первую очередь прекрасно, а уже затем всё остальное. Его тяга к прекрасному сопровождала его с самих ранних сочинений, когда он утверждал, что мир имеет только эстетическое оправдание, и не оставляла до самого конца. Ради эстетики он готов был попрать этику, спорить с господствующей биологией и даже с физикой, возражать авторитетным авторам, если видел в них угрозу для своего радикального эстетизма. Так немного было тех авторов, которых Ницше действительно высоко ценил, и в основном все они были из Античности или из эпохи Возрождения, из Нового времени был лишь Гёте - поэт и писатель античного стиля. Теперь, после того, что я понял, мне это кажется такими очевидным, что даже странно, как раньше никто не обращал внимания на эту эстетическую страсть Ницше? Но, не будем забегать вперёд, и начнём по порядку.

Эссе III. Натурфилософия Ницше

Достаточно понять главную концепцию воли Шопенгауэра и основные отличия от неё взглядов Ницше, чтобы собственно понять всю концепцию Ницше. При этом он довольно ясно пишет об этих отличиях, и любой, кто читал Шопенгауэра, должен был обратить внимание на эти места. Сперва нужно понять, что Шопенгауэр подразумевает под волей. По сути, это тоже самое, что в физике называют силой. Действительно, в этом отношении Ньютона можно считать предшественником Шопенгауэра, он наделил понятие "сила" очень нетипичным значением. Если прежде сила всегда была как-то связана с насилием, со способностью одних принудить к чему-то других, даже если другие — это всякие неразумные животные или неодушевлённые предметы, то в физике сила — это взаимное влечение. В русском языке ещё часто понятие воли путают с понятием выдержки, называя волю осознанным намерением делать то, чего делать не хочется, способностью заставлять себя. Но Шопенгауэр под волей понимает не выдержку, а именно то, что физики со времён Ньютона понимали как силу. Понятие силы Ньютона, конечно, сегодня в физике считается устаревшим, но оно здесь очень полезно для иллюстрации концепции Шопенгауэра. Сила в понимании Ньютона может быть близкодействующим (локальным) воздействием, а может быть дальнодействующим. В первом случае это механическое воздействие, один шар толкнул другой, или произошло электрическое взаимодействие, обмен теплом. У этого взаимодействия есть скорость распространения. Во втором случае мы имели дело с силой гравитации, которая полагалась действующей сквозь пространство и действующей мгновенно. Понятно, что самому Ньютону эта идея не нравилась, и он желал избавиться от дальнодействующей гравитации. Но Шопенгауэр как раз превращает этот принцип в онтологию, когда утверждает, что Мировая Воля — это сила по ту сторону дальнодействия и близкодействия. Сама по себе Мировая Воля может действовать мгновенно, не ограничиваясь рамками пространства, но когда мировой инстинкт уже знает, чего хочет, когда воля становится влечением, то она либо действует мгновенно, как гравитация, либо с ограниченной скоростью, как прочие механические силы. Это своего рода ступени объективации воли, на первой ступени воля ещё остаётся нелокальной, но уже превращается во влечение — гравитация, на второй стадии становится локальным влечением — электромагнетизм и прочие механические силы. Вместе с тем, Мировая Воля в чистом виде тоже воздействует на мир. Ньютон писал, что гравитации недостаточно, чтобы удерживать орбиты планет стабильными, поэтому он предполагает наличие Бога, который действует также нелокально (мгновенно) и стабилизирует орбиты [Ньютон, 1989, 599–601]. Шопенгауэр в принципе отрицает наличие такого Бога, поэтому стабилизаторами орбит становится сама Мировая Воля в том виде, в каком она есть до первой объективации, как неопределённость [Шопенгауэр, 1993 § 26, § 29]. Вся эта концепция Шопенгауэра прекрасно сочетается с физикой его времени, но проблема заключается в том, что физика сильно шагнула вперёд с того времени, и данные экспериментов свидетельствуют вовсе не в сторону Шопенгауэра.

На сегодня можно сказать точно, что физика отказалась от нелокальных сил. Никакая сила не действует через пространство мгновенно, даже гравитация. Общая теория относительности впервые объясняет гравитацию, как локальную силу. Но нелокальность возникла в другом, уже в квантовой механике, и эта нелокальность вполне себе статистически предсказуемая, экспериментально проверяемая, но существующая как бы ещё до всякого пространства. Старую физику можно было назвать атомизмом, но с нелокальной гравитацией, которая воспринималась как описательная модель, пока не придумали ничего лучше. Новая физика — это не атомизм, а то, что я бы назвал эйдо-атомизм, от греческих слов эйдос (идея) и атом (неделимый). Эйдосы, они же идеи Платона, имеют ряд свойств, которыми сегодня наделяются квантовые частицы-волны. Они находятся вне пространства и времени, у них нет чётких границ, они зависят от наблюдателя. Скажем, если мы берём стул и используем его как стул, в нём воплощена идея стула, когда используем как стол — идея стола, когда разламываем стул на дрова и топим ими печь — это идея топлива. Все эти идеи одновременно содержатся в стуле, но претворяются в жизнь благодаря нашему сознанию, то есть идеям нужен разумный наблюдатель и деятель. Также идеи можно делить сколько угодно до бесконечности. Скажем, мы берём не стул, а рисунок стула, но когда мы указываем на него пальцем, мы говорим: «это стул». То есть, пока мы узнаём в том, что видим, какой-то предмет, оно содержит идею этого предмета, но уже разделённую, какую-то её часть, потому что всё-таки здесь воспроизводятся не все свойства стула, сидеть на нём невозможно. Долгие века такая теория идей Платона считалась несовместимой с теорией атомов Демокрита. У Демокрита мир состоит из атомов и пустоты, атомы имеют чёткие границы, они мельчайшие, неделимые, они одинаково себя ведут вне зависимости от наблюдателя. Кажется, это полная противоположность идеям Платона. Но современная физика утверждает как раз существование сущностей, одновременно обладающих свойствами и эйдосов и атомов. С одной стороны эти сущности существуют до пространства и времени, с другой стороны, они создают пространство, внутри которого они уже позволяют себя, а также другие объекты  воспринимать как частицы или как волны. Эйдосы здесь — это не всякие идеи, а идеи микроскопических частиц и их простейших взаимодействий, нет уже идеи стула или идеи блага, как у Платона, только самые простейшие идеи, а более сложные идеи возникают как конструкция из частиц-волн, где идеи суммируются через материальный субстрат. Компромисс происходит через некоторый аналог кантовского априорного. Кант, правда, утверждал несколько иное, в стиле старой физики, что пространство — это идея, мы не видим пространства, но видим вещи в пространстве, которые невозможно видеть без идеи пространства. То есть, пространство одновременно вне опыта и одновременно направленно на чувственный опыт, может создавать условия для опыта. Правда, Кант ещё постулировал наличие вещей-в-себе, которые вообще никак не влияют на наш опыт. Эту вещь-в-себе Шопенгауэр впоследствии назвал волей (страстью, инстинктом — перевод может быть разный, если перевод «воля» смущает). Но новая физика обходится без вещей-в-себе, априорным является не пространство, а эйдо-атомы, которые создают пространство, и которые ещё называют частицами или квантовыми полями. По некоторым теориям, вообще всё пространство Вселенной создано в результате квантовой запутанности таких вот эйдо-атомов, которые не идеи и не атомы, а находятся вне этого определения, пока не создали мир, в которым можно эти два определения разделить. Так, Большой Взрыв рассматривается в этой концепции, как результат квантовой запутанности некоторых эйдо-атомов, которые ткут пространство подобно тому, как ткацкий станок ткань в каждый момент времени, и этот момент времени также выткан этим станком.

Разумеется, эйдо-атомизм — это не предельная онтология, а описательная модель. За эйдо-атомизмом должно стоять какое-то ещё объяснение, какие-то ещё сущности и концепции, которые можно описать как эйдо-эйдо-атомизм или атом-эйдо-атомизм. В первом случае мы получаем в основе мире платоновские идеи, но с некоторыми свойствами атомов, например, идеи, которые не нуждаются в наблюдателе, не нуждаются в сознании. Например, такой онтологией был диалектический материализм Энгельса и Ленина, с одной стороны материя наделялась некоторыми идеальными свойствами, с другой стороны, утверждалось, что бытие является первичным по отношению к сознанию. Во втором случае мы можем получить атомы, но которые, например, нуждаются в наблюдателе или не имеют чётких границ, или могут быть разделены на части. На этот счёт у физики есть несколько теорий, каждая из которых обладает одинаковой предсказательной силой. Но важно понять, что Шопенгауэр не признаёт существование атомов вещества и одновременно утверждает, что идеи тоже не являются фундаментом мира, они возникают из человеческого мозга, ограниченного в пространстве и во времени. Вне пространства и времени полагается только воля, и когда ограниченный мозг встречается с такой безграничной волей, он рождает идеи, которые одновременно материальны и нематериальны.  Шопенгауэр предлагает ещё некоторый антропный принцип, когда утверждает, что было какое-то предопределение, создавшее разумную жизнь [Шопегауэр, 1993, Кн. 2, § 27]. Вселенная хотела создать разумную жизнь, Мировая Воля создала её как зеркало, чтобы посмотреть на себя во стороны, чтобы обрести форму идеи. Идеи — это своего рода отражения Мировой Воли, то, что она видит, когда смотрит на себя через мозг, как через зеркало. В физике тоже есть теории, которые допускают такой антропный принцип. Физические постоянные созданы такими, чтобы во Вселенной однажды было возможно возникновение разумного наблюдателя.  Отсюда можно предположить, что цель создания такого наблюдателя присутствовала изначально. Или, есть другие объяснения этого, например, теория многих Вселенных, согласно которой есть много Вселенных, которые мы, как наблюдатели, увидеть не способны, поскольку в них другие физические постоянные, не предполагающие наличия наблюдателя, а видеть мы можем только одну Вселенную — нашу. Но Шопенгауэр в своём антропном принципе доходит до невероятных следствий, до утверждения возможности спонтанного самозарождения жизни, которое в какой-то степени было опровергнуто экспериментом [там же, Т. 2, Гл. 28]. Как известно, Пастер закупоривал органический бульон в герметичной посуде, кипятил его и затем оставлял так на какое-то время. Никакой жизни там не зарождалось. Понятно, что все эти эксперименты проводились при отсутствии кислорода, ведь предполагается, что кислородная жизнь уже сложнее бескислородной и возникла из последней. Но сторонник Шопенгауэра может всегда возразить, что, поскольку зарождение жизни уже является целью, то возможно сразу происхождение кислородной жизни из неживого органического вещества, а бескислородная жизнь является уже её деградацией. Но есть и более глубокие противоречия концепции Шопенгауэра также с физическими экспериментами.
Ницше вроде бы тоже, как и Шопенгауэр, отрицает существование атомов и независимых идей, но всё-таки, концепция Ницше может быть теорией, объясняющей эйдо-атомизм в отличие от концепции Шопенгауэра, которая может только его отрицать. Это, конечно, ещё не делает теорию Ницше верной, поскольку в физике существует несколько онтологических теорий, которые одинаково хорошо объясняют экспериментальные следствия из эйдо-атомизма. Я лишь добавляю к ним ещё одну теорию — концепцию мирового инстинкта Ницше. Это совсем не очевидно, никто ещё не рассматривал концепцию Ницше как легитимную физическую онтологию, поэтому разберу этот вопрос более подробно. Представим себе, что противоречие эйдо-атомизма снимается не на более элементарных уровнях организации материи, а, наоборот, на более составных, уже в нашем мире, где есть пространство и время, есть сенсорно воспринимаемые объекты. Противоречие может сниматься через цель, которая есть уже изначально, Шопенгауэр уже намекает нам на этом в своём антропном принципе. Но антропный принцип Шопенгауэра или новой физики — это своего рода логическое следствие изначальной концепции, в первом случае неизбежное, во втором случае — вероятное. Это не первичный принцип. Но мы можем представить это стремление как первичный принцип, только конечной целью будет уже не человек, а живой организм. То есть, изначальная слепая воля — это не просто воля сама по себе, а воля к жизни. Это воля к наблюдателю, но к осознанному наблюдателю, как у Шопенгауэра и у теоретической физики, поскольку человек здесь вообще не является главной целью, он возникает как побочный продукт. Жизнь является невольным наблюдателем, это значит, что живой организм хотел бы не существовать, бытие для него не лучше небытия.

Живые организмы нужны не как наблюдатель, способный экспериментально наблюдать эйдо-атомизм, а как историческая форма. Эйдо-атомизм стремится как-то примириться между собой, и это примирение является историческим, оно находится не вне времени, но априорно по отношению ко времени. Мировая воля в таком случае не является вещью в себе, как у Шопенгауэра, она остаётся только априорной, но, поскольку это воля к распаду ( а к единству, как у Шопенгауэра), при объективации она не может согласоваться между собой. Действительно, если изначально единственно не является целью, то с чего бы это вообще должна быть единая воля? Единой она может оставаться только пока является априорной, на опыте же она всегда будет распадаться на множество воль, из-за чего микропараметры и макропараметры будут несогласованны между собой. В науке такая несогласованность часто объясняется сложностями в описании или в расчётах, в философии она оформляется в виде апорий. Например, известная апория Зенона о горсти зерна или современная апория о куче песка. Можно сказать, что такое одна песчинка, можно сказать, что такое горсть, но невозможно с точностью сказать, с какого количества песчинок начинается горсть. Вместе с тем, горсть песка обладает теми свойствами, которых отдельные песчинки или несколько песчинок не имеют, например, горсть может быть мокрой, из неё можно лепить какие-то формы. Это то, что называется эмерджентностью, когда у целого наблюдаются свойства, которых не было у его частей по отдельности. Или, другой пример, ближе к физике.  Известно, у газа есть такой параметр как давление. Но у какой-то отдельной молекулы газа и даже у некоторого количества молекул газа нет такого параметра как давление. Кажется, что проблема здесь заключается только в языке описания, который не позволяет нам прощупать ту границу, где микропараметры импульсов частиц на единице площади согласуются с макропараметров давления.  Но если мы перейдём от газа в плазме, ситуация ещё больше усложнится. Плазма тоже имеет такой параметр, как давление, но при этом в ней движутся не молекулы, а заряженные частицы, как электроны и ядра «атомов», у которых вообще может не быть определённых траекторий в классическом смысле. Значит, даже при ином языке описания, мы всё равно имели бы некоторую несогласованность во время эмерджентных фазовых переходов. А ведь нужно понимать, что Вселенная изначально представляла именно такую вот плазму, и чтобы перейти от изначально Вселенной к нашей Вселенной со всеми известными нам законами природы, первичная плазма должна была совершить важный фазовый переход. До этого фазового перехода, возможно, вообще не существовало пространства-времени, оно появилось, только когда вещество перешло в новое качество. Сам этот переход очень похож на то, что в физике называют Большой Взрыв. У этого взрыва не было эпицентра, поскольку пространство-время в известном нам смысле возникло вместе с этим Взрывом. Это не был момент во времени, поскольку время возникло вместе с Большим Взрывом, по сути, этот взрыв происходит и сейчас, но уже в веществе, а в расширении пространства между галактиками. То есть, если брать Вселенную как целое, она находится в состоянии фазового перехода. И здесь важно, что сам переход был не просто переходом вещества из одного состояния в другое, а сопровождался изменением метрики пространства-времени. При этом геометрия, возникающая на микро и на макроуровне изменяется несогласованно между собой, с разной скоростью, с разным количеством степеней свободы и т.д..

Отсюда можно предположить, что при всяком эмерджентном фазовом переходе происходит перестройка геометрии пространства-времени. Мы не фиксируем такие изменения непосредственно, поскольку они не поддаются описанию в терминах процессов, протекающих внутри уже сложившейся геометрии. После завершения фазового перехода вещество подчиняется той геометрии, которая устанавливается как устойчивая на данном уровне организации. Тем самым остаётся скрытым сам механизм формирования эмерджентных систем и возникновения новых свойств. Однако один частный случай подобной перестройки мы наблюдаем постоянно — в явлении гравитации. Гравитацию можно рассматривать как устойчивую границу между различными режимами согласования микро- и макропараметров. В отличие от космологического фазового перехода, связанного с возникновением наблюдаемой Вселенной и направленного к установлению устойчивой геометрии, гравитационные структуры, напротив, усиливают локальные рассогласования. В этом смысле гравитация может быть интерпретирована как эффект возрастания несогласованности, проявляющейся в различии геометрических режимов.

Можно предположить, что эмерджентные процессы носят не полностью случайный, а исторически направленный характер. Перестройка геометрии пространства-времени происходит не произвольно, а в рамках ограничений, возникающих из несогласованности различных уровней организации материи. Эти ограничения задают возможные направления усложнения, в предельном случае приводящие к формированию органических молекул — белков и ДНК — и, далее, живых организмов как особой формы частичного согласования микро- и макропараметров. В этом смысле кристаллические и иные сложные структуры можно рассматривать как ограниченные формы организации, в которых согласование реализуется лишь частично и остаётся жёстко фиксированным. Они не способны преодолеть апорию перехода от части к целому: граница между элементом и структурой в них задана внешним образом и не воспроизводится самой системой. Лишь на достаточно высоком уровне организации возникают молекулы-гиганты со сложной внутренней геометрией, способные не только к устойчивому воспроизводству, но и к внутреннему кодированию структурных возможностей. В молекуле ДНК фиксируется не конкретное состояние, а пространство возможных состояний, благодаря чему система получает возможность согласовывать микроуровневые процессы с макроскопической формой. В дальнейшем из таких структур формируется особая область, в которой вещество начинает действовать как единое целое. Это единство не является простым суммированием частей, а достигается через постоянное внутреннее согласование, снимающее апорию перехода от множества к целому. Нарушение этого согласования приводит к утрате самой структуры, — именно это и отличает живой организм от иных форм материи.

В  концепции Канта априорное подразумевает также наличие вещей в себе. Есть вещи, которые мы не видим, но они предшествуют нашему опыту, и есть вещи, которые мы не видим, и которые не имеют отношения к нашему опыту. В целом философия знает несколько решений этой довольно сложной задачи: построение априорности без вещи в себе. Гегель, например,  делает априорное исторически подвижным, это не просто идея, а познающая себя и движущая себя в истории идея, меняющая формы объективации и субъективации, и, что особенно важно, дозволяющая ту или иную степень вмешательства инстинкта. Через историзацию априорного Гегель практически полностью избавился от вещи в себе. Но другим путём пошёл Шопенгауэр, он даже усилил значение вещи к себе, но при этом провозгласил, что вещь в себе является Мировой Волей. Теперь, если мы захотим взять волю Шопенгуэра и оставить в ней только априорную часть, то мы получим парадокс. Мировая Воля как вещь в себе представляет собой некоторое единство, и априорная воля также есть стремление к единству. Если исчезает та часть, что представляет вещь в себе, то мы получаем постоянное движение воли по кругу. Исчезает перводвигатель, заставляющий возникать что-то новое, то непознаваемое и неопределённое, что является источником происхождения случайных событий. Мы получаем полностью детерминированный мир, тогда как мир, основанный на воле, исключает полный детерминизм.

С другой стороны, современная физика, основанная на эйдо-атомизме, сохраняет веру в детерминизм, в причинность, которая лишь описывается разными языками при переходе из макромира к микромир. Любая попытка заглянуть за эйдо-атомизм приводит либо к распаду причинности, либо к теориям, которые никак невозможно экспериментально проверить, вроде параллельных Вселенных, струн и единой теории поля, что в принципе не очень отличается от вещи в себе Шопенгауэра. Только если вещь в себе Шопенгауэра заведомо признаётся непознаваемой, относительно параллельные Вселенных наука сохраняет некоторый оптимизм, полагая, что однажды будет придуман эксперимент, способный их обнаружить, как много раз до этого были проверены экспериментально теоретические математические модели. Но что, если мы и без детерминизма и причинности можем согласовать между собой уровни описания действительности? Можно допустить некоторый отбор, некоторую машину жребия (как, например, те машины, которые проводили жеребьёвки в древних Афинах и назначали должностных лиц), которая отсеивает те варианты, которые уже участвовали в прошлой жеребьёвке. Таким образом, при каждой новой жеребьёвке у нас будет всё меньше допустимых вариантов исхода, всё меньше возможных комбинаций, пока в конечном итоге не останется несколько предсказуемых комбинаций, которые, чередуясь между собой, в конечном итоге и будет определять правила согласования. Можно мыслить процесс как последовательность отборов, в которых реализованные конфигурации исключаются из дальнейшего воспроизводства. Это не возвращение к тем же состояниям, а постепенное сужение пространства возможного. Здесь тоже следует допустить некоторую априорную волю, но теперь это растратная воля. Это не воля, которая движется по кругу, хотя и вполне может это делать и изначально всё её движения представляют движения по кругу. Но затем, по мере отбора, эта воля всё-таки выходит из круга, и она выходит довольно далеко, у нас появляется достаточно крепкое согласование.

 Но, если мы опять же применим сюда концепцию направленной эмерджентности, которой, я убеждён, придерживался Ницше, то мы получим следующее.  Если нет первичных «атомов» в классическом смысле и нет фиксированного субстрата, то причинность перестаёт быть фундаментальной структурой мира и становится результатом согласования уровней описания. В этой перспективе Чёрная Дыра выступает не как объект в пространстве, а как устойчивая граница режима согласования. На горизонте событий перестают совпадать два способа организации реальности:

— локальная причинность, действующая внутри пространства-времени,
— и более фундаментальный режим эйдо-атомистической перестройки, в котором сама геометрия ещё не стабилизирована.

 Именно здесь возникает то, что можно назвать локальным распадом причинности: не исчезновение законов, а их рассогласование между уровнями описания. С точки зрения внешнего наблюдателя это проявляется как информационная непрозрачность горизонта, а с внутренней — как переход вещества в режим, где его состояния уже не описываются траекториями и классической эволюцией. В таком подходе «сингулярность» не является точкой уничтожения, а представляет собой область максимальной несогласованности между микропараметрическим и макропараметрическим описанием. Поэтому информация не исчезает и не сохраняется в привычном смысле — она переходит в другой режим организации, где она больше не локализуется в виде событий во времени. Можно сказать, что горизонт событий является не границей пространства, а переключателем геометрии: на одной стороне мир описывается устойчивой причинной структурой, на другой — возникает режим, в котором сама структура причинности ещё не определена или уже не стабилизирована. В этой модели излучение Чёрной Дыры (включая гравитационные и квантовые эффекты) можно интерпретировать как проявление выравнивания несогласованности на границе режимов. Однако это «выравнивание» не обязано быть локальным или причинно непрерывным: оно может проявляться как сверхлокальная перестройка структуры пространства, в которой различие между «до» и «после» теряет строгий смысл. Отсюда следует ключевой момент: Чёрная Дыра не уничтожает информацию и не сохраняет её в привычном виде, а переводит её в форму, в которой она перестаёт быть наблюдаемой как последовательность состояний. Информация становится не объектом хранения, а режимом геометрической организации, распределённым по границе согласования.

Но теперь мы говорим не о намеренном наблюдателе, а о невольном наблюдателе, о таком наблюдателе, который хотел бы не быть наблюдателем, не существовать, и всё же существует. При этом нужно пересмотреть Большой Взрыв, поскольку в такой модели Большой Взрыв — это не просто расширение пространства быстрее скорости света, а расширение с определённой целью. Здесь действует та же логика, что на горизонте событий. Но теперь Большой Взрыв больше привязан к происхождению наблюдателя, он направлен на происхождение жизни. Эта направленность, эта воля не просто создаёт пространство, в котором существуют вещи, она создаёт пространство как ловушку для уничтожения вещей, для уничтожения вещества. То есть, в конечном итоге Вселенная хочет вернуться в состояние до Большого Взрыва, до пространства и времени, в состояние покоя, и для этого она пытается уничтожить всё вещество. Но что в таком случае уничтожение вещества? В классической физике был предел делимости вещества, были атомы, мельче которых вещество не может распадаться. Следовательно, всегда был видимый предел распада вещества, который может быть достигнут через возрастание энтропии. Теперь такого предела делимости, и таких атомов вещества нет. Мир состоит не из атомов, а из эйдо-атомов, а идею в принципе можно делить до бесконечности. Мир изначально есть эйдо-атомистическое противоречие, а не субстанция, и возвращение к состоянию этого противоречия не может быть детерминированным. Детерминизм возможен отдельно в идеализме или отдельно в атомизме, но в эйдо-атомизме такая строгая причинно-следственная связь становится невозможной. Поэтому даже направленность на саморазрушение не может быть предопределённой, она не имеет никакого предзаданного сценария, а, значит, полностью эта цель вообще является неосуществимой. Распад вещества может достичь только какого-то предела, дальше которого всё становится случайным и непредсказуемым. 

Случайно вещество может начать распадаться, а может начать собираться и тем самым создавать условия для формирования новых, сложносоставных структур. Во втором случае вроде бы мировая воля своей цели не достигает сразу, но со временем она формирует живые организмы, которые занимаются тем, что поедают вещество и разлагают его на более простые составляющие. Здесь изначально воля к распаду снова торжествует, но уже не непосредственно, а через сложные эмерджентные структуры. Нечто похожее происходит в Чёрной Дыре. Огромная гравитация, огромная плотность вещества нужна лишь для того, чтобы разложить это вещество на более примитивные составляющие, вплоть до эйдо-атомов. Но, Чёрные Дыры не вечны, они могут умирать за счёт того, что через горизонт событий проходят изменения пространства быстрее скорости света.  Да, вещество распадается внутри Чёрных Дыр на эйдо-атомы, но эти эйдо-атомы снова формируют пространство, только с другим языком описания. Но принцип понятен: чтобы было возможно разложение вещества, оно должно сначала собраться в тяжёлый и плотный комок, внутри которого происходит распад. Такая воля к распаду в принципе делает возможным существование Вселенной, без неё было бы невозможно наличие пространства, времени, гравитации. Но, полный распад невозможен. И этот принцип уже иначе, по-новому повторяется в живых организмах.

Физик Э. Шрёдингер в своей книге «Что такое жизнь? С точки зрения физики» описывает жизнь как  постоянную борьба против уравновешивания с окружающей средой. Шрёдингер предлагает даже отказаться от такого понятия как "обмен веществ", считая его совершенно абсурдным. Шрёдингер утверждает, что этот термин ничего не говорит об отношении живого организма к окружающей среде и предлагает заменить термин "обмен веществ" на термин "борьба против уравновешивания с окружающей средой". Согласно Шрёдингеру, все процессы в живом организме направлены против термодинамического равновесия с окружающей средой, тем самым живой организм как бы крадёт энтропию из окружающей среды, заставляя её уменьшаться. "Именно в силу того, что организм избегает быстрого перехода в инертное состояние "равновесия", он и кажется столь загадочным: настолько загадочным, что с древнейших времен человеческая мысль допускала, будто в организме действует какая-то специальная, не физическая, сверхъестественная сила (ins viva, энтелехия); некоторые придерживаются, этого мнения и до сих пор.

Как же живой организм избегает перехода к равновесию? Ответ прост: благодаря еде, питью, дыханию и (в случае растений) ассимиляции. Это выражается специальным термином — метаболизм. Греческое слово ;;;;;;;;;;;v означает — перемена или обмен. Обмен чего? Первоначально, без сомнения, подразумевался обмен веществ (например, по-немецки метаболизм — Stoffwechsel ) Но представляется нелепостью, чтобы существенным был именно обмен веществ. Любой атом азота, кислорода, серы и т.д. так же хорош, как любой другой того же рода. Что могло бы быть достигнуто их обменом? В прошлом некоторое время наше любопытство удовлетворяли утверждением, что мы питаемся энергией. В некоторых странах (я не помню, то ли в Германии, то ли в США, или в обеих) вы могли найти в ресторанах карточки-меню, указывающие в добавление к цене содержание энергии (калорийность) в каждом блюде. Нечего и говорить, что если понимать это буквально, это такая же нелепость. Ибо во взрослом организме содержание энергии так же постоянно, как и содержание материи. И так как каждая калория, конечно, имеет ту же ценность, что и любая другая, то нельзя понять, чему может помочь простой обмен этих калорий.
Что же тогда составляет то драгоценное нечто, содержащееся в нашей пище, что предохраняет нас от смерти? На это легко ответить. Каждый процесс, явление, событие — назовите это, как хотите, — короче говоря, все, что происходит в природе, означает увеличение энтропии в той части мира, где это происходит. Так и живой организм непрерывно увеличивает свою энтропию, или, говоря иначе, производит положительную энтропию и таким образом приближается к опасному состоянию максимальной энтропии, которое представляет собою смерть. Он может избегнуть этого состояния, то есть оставаться живым, только путем постоянного извлечения из окружающей его среды отрицательной энтропии, которая представляет собой нечто весьма положительное, как мы сейчас увидим. Отрицательная энтропия вот то, чем организм питается. Или, чтобы выразить это менее парадоксально, существенно в метаболизме то, что организму удается освобождать себя от всей той энтропии, которую он вынужден производить, пока он жив" [Шрёдингер, 1972, 73 – 74].
Разумеется, здесь, когда живой организм умирает, он должен вернуть всю похищенную энтропию обратно в окружающую среду. Но это было сказано ещё до фундаментальных экспериментов по квантовой запутанности, которые окончательно утвердили именно эйдо-атомизм, как я его назвал. Вопрос, как действует энтропия при эйдо-атомизме? Ведь даже если мы возьмём простейшую школьную формулу энтропии

;S = ;Q / T,

то увидим, что эта величина возникает на стыке двух эмерджентных режимов описания.

С одной стороны, ;Q отражает изменение энергии, которое можно в пределе разложить на микропараметры взаимодействий. С другой стороны, T — это макропараметр, задающий состояние системы как целого, то есть форму её согласованного описания. Таким образом, энтропия возникает не внутри микро- или макроуровня, а на их границе — там, где происходит согласование описаний. В физике это обычно трактуется как разница в уровнях описания одного и того же процесса. Однако при наличии априорного стремления эта картина граница приобретает более фундаментальный статус: она становится местом, где система временно приобретает устойчивую форму целостности. Действительно, пока объект остаётся единым, мы можем описывать его через небольшое число макропараметров — например, как тело с температурой T. Но как только целостность нарушается, описание вынуждено переходить к множеству микросостояний, и система «рассыпается» на более детализированное множество параметров. Однако в живом организме наблюдается принципиально иной режим. Здесь граница не просто разделяет внутреннее и внешнее описание, а активно поддерживает их согласование. Живой организм существует не как замкнутая система, а как система, которая непрерывно воспроизводит собственную границу. Именно эта граница определяет, какие микросостояния допустимы внутри, а какие исключаются как внешние. Поэтому организм не просто обменивается энергией со средой — он непрерывно перестраивает сам способ согласования микропараметров и макропараметров. Именно здесь становится понятной мысль Шрёдингера о «борьбе против уравновешивания». Живое не просто снижает энтропию локально, а удерживает устойчивую форму несоответствия между внутренним и внешним описанием системы. В этом смысле граница живого организма выполняет универсальную роль: она не является пассивной поверхностью обмена, а представляет собой активный механизм согласования эмерджентных уровней. Можно сказать иначе: энтропия в живом организме определяется не только количеством тепла, переданного или полученного системой, но и тем, как именно организована граница, через которую это взаимодействие становится возможным. Отсюда следует важный вывод: независимость живого организма от среды не означает изоляции. Напротив, именно эта относительная независимость создаёт устойчивую согласованность на границе эмерджентного перехода — согласованность, которая и делает возможным существование живой формы как целого. Именно поэтому энтропия в применении к живому организму описывает не просто тепловой процесс, а процесс постоянного пересборки границы, на которой макро- и микросостояния временно приводятся к совместимости.

Что происходит с энтропией в условиях наличия априорной воли? На первый взгляд, здесь можно повторить классическую формулировку: живой организм как будто «похищает» энтропию у окружающей среды. Это интуитивно понятно, поскольку организм представляет собой более организованную структуру, чем неживая материя, и потому допускает более компактное и обобщённое описание. Действительно, в предельных случаях это приводит к таким формам упрощения, как поддержание постоянной температуры тела. Внутреннее состояние организма оказывается описываемым через один параметр, без необходимости учитывать сложные температурные градиенты. Это означает, что система удерживается в состоянии высокой внутренней согласованности, недостижимой для неживых структур. Однако в рамках эйдо-атомистической картины здесь важно уточнение: организм не просто уменьшает энтропию и не просто заимствует её у среды. Он изменяет сам способ, которым энтропия определяется. Энтропия имеет смысл только там, где уже задана граница системы и способ согласования её микропараметров и макропараметров. В неживой материи эта граница определяется внешними условиями, и потому система естественным образом стремится к равновесию, при котором энтропия максимальна. Живой организм действует иначе. Он не принимает границу как данную, а непрерывно её воспроизводит и поддерживает. Благодаря этому он удерживает систему в состоянии, где описание через макропараметры остаётся устойчивым, несмотря на постоянный обмен с окружающей средой. Именно поэтому при смерти организма происходит не просто «возврат энтропии», а разрушение самой структуры границы, в рамках которой энтропия была определена как величина. Организм не столько возвращает «похищенную» энтропию, сколько утрачивает способность удерживать тот режим согласования, в котором она имела смысл как контролируемый параметр. В нашей концепции это связано с тем, что изменение геометрии пространства может происходить быстрее локальных взаимодействий и носит направленный характер. Если допустить, что формирование наблюдателя является одним из предельных направлений этой динамики, то жизнь возникает сначала как возможность согласования, а уже затем как материальная структура. В этом контексте наличие цели не «обходит» второй закон термодинамики, а действует на другом уровне. Когда энергия подводится извне целенаправленно, энтропия может локально убывать — это известно из классической физики. Но в данном случае речь идёт не просто о подводе энергии, а о более фундаментальном процессе:
о введении информации, которая определяет сам способ организации границы системы. Поэтому корректнее сказать так:
живой организм не нарушает закон возрастания энтропии, а существует в режиме, где этот закон перестаёт быть универсальным описанием и становится частным случаем более общего процесса согласования.

Можно поэтапно рассмотреть, каким образом Вселенная формирует условия для возникновения наблюдателя и, тем самым, реализует направленную эмерджентность. Ранее уже было сказано, что в окрестности Чёрной Дыры возникает особый режим, связанный с границей — горизонтом событий. В рамках предлагаемой концепции эта граница может рассматриваться не просто как предел наблюдаемости, а как устойчивая зона, в которой нарушается согласованность между микропараметрами и макропараметрами. Если допустить, что в таких областях изменение геометрии пространства происходит быстрее, чем локальные взаимодействия частиц, то возникает особый режим вещества. Частица в этом случае не успевает «занять» определённое положение в пространстве, поскольку сама область допустимых состояний изменяется быстрее, чем происходит её динамика. Такое состояние можно условно назвать тёмным или незримым веществом. Оно не является отдельным типом частиц, а представляет собой режим, в котором вещество находится в непрерывном эмерджентном переходе и потому слабо включается в обычные взаимодействия. В этом состоянии обмен теплом становится затруднён, локальные взаимодействия подавлены, но сохраняется гравитационное влияние. Именно поэтому такое вещество может проявляться только косвенно — через свою роль в организации более сложных структур. Если рассматривать звёздную эволюцию, то можно предположить, что наличие таких зон способствует усилению процессов, которые в обычных условиях происходят с малой вероятностью. В частности, это касается квантового туннелирования. В классическом описании два протона не могут сблизиться на расстояние, достаточное для ядерной реакции, из-за кулоновского отталкивания. Однако в квантовой механике допускается вероятность того, что их состояния частично «проникают» за потенциальный барьер. Если же система попадает в режим, где граница допустимых состояний сама становится подвижной, эта вероятность может возрастать. Тогда процессы термоядерного синтеза оказываются не просто следствием случайных флуктуаций, а результатом более общего механизма — перестройки условий, в которых эти флуктуации реализуются. В этом смысле «невидимое вещество» можно рассматривать как промежуточную форму между полностью согласованной макродинамикой и несогласованным микромиром. Оно не создаёт структуры напрямую, но действует как катализатор, ускоряющий переход к более сложным формам организации. Именно через такие механизмы становится возможным образование тяжёлых элементов в звёздах и, в конечном счёте, формирование химической базы жизни.

Это позволяет по-новому интерпретировать и наблюдаемые эффекты, связанные с так называемыми гало вокруг областей, содержащих невидимое вещество. В рамках предложенной концепции невидимое вещество не следует понимать как источник силового воздействия, непосредственно «сталкивающего» частицы. Его роль иная: оно изменяет условия, при которых реализуются допустимые состояния частиц. Иначе говоря, речь идёт не о преодолении барьеров за счёт дополнительной энергии, а о частичном размывании самих границ этих барьеров. В такой ситуации процессы, которые в обычных условиях имеют крайне малую вероятность — прежде всего квантовое туннелирование — начинают происходить чаще. Это приводит к следующему эффекту. Частицы плазмы вблизи таких областей могут временно оказываться в состояниях, которые в классическом описании запрещены, а затем возвращаться обратно в допустимую область. Такой возврат сопровождается перераспределением энергии, но не в виде прямого столкновения, а в виде изменения спектра излучения. В частности, можно ожидать смещение излучения в сторону более высоких частот — в синий и ультрафиолетовый диапазон. Это связано с тем, что система, возвращаясь из менее устойчивых состояний, реализует более энергичные конфигурации. При этом важно, что данный процесс затрагивает не отдельные частицы, а среду в целом. Плазма в таких областях частично теряет жёсткую локализацию состояний, и потому привычные механизмы излучения, характерные для локальных столкновений (например, рентгеновское тормозное излучение), могут подавляться или перераспределяться. В результате наблюдается не интенсивное высокоэнергетическое излучение, а более мягкое, распределённое свечение, которое и может восприниматься как гало вокруг соответствующих областей. С этой точки зрения гало можно интерпретировать не как прямое излучение «невидимого вещества», а как эффект изменения режима взаимодействия видимой материи вблизи границы, где нарушается согласованность между микропараметрами и макропараметрами. Такое понимание делает теория потенциально экспериментально проверяемой.

Важный вывод, который нужно из этого сделать для дальнейших рассуждений, это что изменение пространства со сверхсветовой скоростью может генерировать туннельный эффект. Живые организмы в этой концепции возникают и существуют также в результате такого туннельного эффекта, когда протоны и электроны оказываются в тех местах, где их заряд вроде запрещает им находиться.  Физик Шрёдингер, к примеру, в своей книге "Что такое жизнь с точки зрения физики?" описывает мутации, как результат квантового скачка в молекуле ДНК [Шрёдингер, 1972, 59-68]. Правда, нужно оговориться, что сам Шрёдингер не использовал термин ДНК, поскольку издал свою книгу почти за 10 лет до открытия ДНК, он говорил, что ген — это "апериодический кристалл". Теперь это называется молекулой ДНК. И хоть туннелирование впервые возникло благодаря уравнениям Шрёдингера, сам он пока не говорит о туннельном эффекте внутри гена, но он говорит о наличии классически запрещённых состояниях, таких же, как в «атоме». Электрон не может вращаться по всякой орбите, он меняет свою орбиту скачкообразно, как человек в зрительном зале. Он может сесть на одно кресло, может сесть на другое, но не может сесть между креслами. Переход с одной орбиты на другую сопровождается либо выделением, либо поглощением света. Кстати, отсюда впервые в физике появилось утверждение, что мельчайшие частицы не могут быть точками в пространстве, точнее, они являются точками в пространстве для нас, для наблюдателей, а для себя такая частица такой локальной точкой не является. Если человек хочет в зрительном зале пересесть на другое кресло, мы видим, как он встаёт, идёт, и садится на другое кресло. Электрон же просто исчезает на одном месте и появляется на другом, но и здесь не является точкой. Шрёдингер предполагает, что мутации происходят, когда внутри гена происходит скачок какой-то частицы между двумя орбитами. Современная теоретическая квантовая биология идёт дальше. Она полагает, что мутации могут происходить из-за того, что частицы, а именно, протоны, оказываются как раз в запрещённом состоянии, например, слишком близко друг ко другу, когда одинаково заряжённые частицы должны отталкиваться.   [L;wdin, 1963, 35(3), 724], [Slocombe et al., 2021, 6050 – 6059]. В моей концепции, описанной выше, это является даже не возможным, а необходимым. Такое туннелирование будет генерироваться самой волей к жизни, волей к созданию наблюдателя.

Такая воля одновременно решает нерешённую в современной науке проблему происхождения жизни из неживого. Белки не могут возникнуть без нуклеотида, но нуклеотид, ДНК не может возникнуть без белков, получается, они должны были возникнуть одновременно. Но как объяснить такое совпадение? Нуклеотиды и белки не могли возникнуть независимо друг от друга. Наличие изначальной воли к жизни хорошо объясняет это совпадение, которое вовсе не является случайным. И самое главное, такое понимание не требует отказа от физических законов. Напротив, оно предполагает, что законы сохраняются, но реализуются в условиях, которые сами формируются в процессе эмерджентного развития. Мир в этом случае действительно можно рассматривать как напряжение между «атомом» и «идеей», где ни одна из сторон не является первичной, а их согласование достигается исторически. Поэтому и сама идея самозарождения жизни приобретает иной смысл. Речь идёт не о случайном возникновении сложной структуры из хаотической материи, а о переходе системы в такое состояние, где жизнь становится необходимой формой согласования. В этом отношении предлагаемая концепция сохраняет интуицию Артур Шопенгауэр о фундаментальной роли воли, но отказывается от представления о ней как о вещи в себе, рассматривая её как априорный, но внутренне несогласованный принцип, реализующийся через множественность и отбор.

Из концепции Шопенгауэра логично вытекал пессимизм. Это важно понимать, пессимизм у него — это не минорное настроение, не эмоциональное переживание, а логическое следствие из его понимания того, как устроен мир, из его глубокой философии.  Воля создаёт наблюдателя, который обладает мозгом и может формулировать идеи, он может познать эту волю, но когда он пытается это мировое влечение сформулировать в виде идеи, то получается идея всеобщей борьбы, захвата и присвоения. Это идея дефицита, который при этом ещё и создаётся намеренно Мировой Волей. Воля означает желание, и если мы что-то желаем, значит, нам чего-то не хватает, мы испытываем нехватку, дефицит, а если всё-таки получаем сполна, то страдаем от скуки, потому что воля хочет выбить нас из состояния довольства. Эта нехватка становится вечной и неустранимой, осознание этого делает пессимистом. По Ницше воля не существует до мира как первопринцип, а появляется для того, чтобы разрешить противоречие эйдо-атомизма. Здесь желание возникает не от нехватки, а, наоборот, от избытка. Изначальным состоянием является скука, эйдо-атомизм — это мировая скука. Если эйдо-атомы бесконечно воспроизводят одни и те же состояния, если возникновение и распад не ведут ни к какому накоплению различий, то мир оказывается замкнутым в бесконечном повторении. В этом смысле вероятность сама по себе ещё не выводит систему из этого круга: она лишь распределяет возможные состояния, но не задаёт направления. Поэтому мир может оставаться в состоянии «равновероятной скуки», где всё возможно, но ничто не становится необходимым.. Жизнь — это не высшее воплощение скуки, как полагал Шопенгауэр, а выход из неё, выход в некоторое бесконечное разнообразие. Высочайшее выражение скуки — это вечное возвращение. Действительно, если бы в начале мира мы имели просто субстанцию, то она не может ни скучать, ни страдать, она просто есть. Но если в начале мира находятся эйдо-атомы, которые вечно погибают и возрождаются в том же самом виде, то мы получаем просто вселенскую скуку. И Ницше действительно порой описывает вечное возвращение, как мировую скуку. Но применительно к жизни он говорит о вечном возвращении, как о вечном преодолении скуки. Живые организмы тоже вечно возвращаются, но они никогда не возвращаются полностью. Даже воскресший бог Дионис после воскрешения становится уже другим, он отличается от себя прежнего. Даже отдельный человек на протяжении долгой жизни может измениться до неузнаваемости. Пессимизм в принципе не присущ жизни, жизнь, дикая природа — это победа над мировой скукой. Не случайно ницшевский Заратустра говорит, что признал бы только такого бога, который мог бы танцевать. Вся эта весёлость, бесконечная праздничность, даже восторженность текстов Ницше возникает как раз от понимания того, насколько радостным праздником является жизнь по сравнению со скучным и унылым прозябанием неживого вещества.

Развитие сознания у человека вносит в эту картину принципиальное отклонение. Если в дикой природе базовые мотивации напрямую связаны с поддержанием жизненных функций, то у человека они оказываются переинтерпретированы через слой рефлексии. Именно этот слой делает возможной скуку как устойчивое переживание — состояние, при котором сами жизненные импульсы перестают восприниматься как непосредственные механизмы действия и превращаются в фон, требующий компенсации. В этом смысле пессимизм, как его понимает Ницше, действительно не сводится к дефициту или страданию в простом физиологическом смысле. Он возникает из скуки — из избытка повторяемости, который становится осознаваемым. И даже сами фундаментальные импульсы организма — голод, стремление к теплу, сексуальное влечение, стремление к безопасности — в такой перспективе могут пониматься не только как реакции на нехватку, но и как механизмы предотвращения состояния инертной повторяемости. На уровне дикой природы эти импульсы ещё не переживаются как «страдание» в полном смысле: они функционируют как непосредственные регуляторы поведения. Однако с усложнением нервной системы происходит важный сдвиг — сигналы тела начинают интерпретироваться как внутренние переживания, и тем самым превращаются в источник боли и напряжения. Голод становится страданием, холод становится страданием, тогда как в более простых формах жизни они функционируют скорее как структурные переключатели поведения. Отсюда возникает характерное противоречие развитых форм жизни: сознание усиливает все базовые импульсы, но одновременно превращает их в предмет внутреннего наблюдения, а значит — в источник вторичной рефлексивной боли. Жизнь как процесс борьбы со скукой начинает воспринимать саму себя как систему страданий. Особенно отчётливо это проявляется в языке. Язык возникает как форма избыточной организации опыта — как инструмент усложнения и перераспределения импульсов, позволяющий выходить за пределы непосредственного реагирования. Однако в момент, когда язык становится саморефлексивным, он превращается в механизм усиления желания и фиксации нехватки: он не только описывает страдание, но и структурирует его, делая его устойчивым и повторяемым. Поэтому язык оказывается двойственным феноменом: он одновременно является продуктом избытка жизненной энергии и механизмом её переработки в форму внутреннего напряжения. И если животное поведение ещё не знает этого расщепления, то человеческое существование уже целиком встроено в него.

 Дикие животные воспринимают мир, обмениваясь между собой в основном химическими сигналами. Человек со временем утратил эту способность, утратил, судя по всему, не сразу, а постепенно. Изначально животные, судя по всему, используют звуковые сигналы не для передачи информации, а для её усиления, для экспрессии. Скажем, обезьяна передаёт химические сигнал, что она голодна и усиливает его криком, чтобы привлечь внимание тех, кто находятся довольно далеко, чтобы учуять сигнал. По мере того, как у обезьян нос становится короче и менее чувствительным, звуковые сигналы становятся более разнообразными и изобретательными, они формируют примитивный язык. Когда обезьяна становится человеком, она почти полностью утрачивает способность химического общения и переходит на общение звуковое . И всё-таки, когда человек осознаёт это своё отличие от животных и осознаёт, что он уже безвозвратно утратил способность к преимущественно химической коммуникации, он при помощи языка может возродить её в иной форме в культуре. Искусство — наиболее яркий тому пример. Искусство  можно представить как немоту, которая достигается средствами языка. Так, конечно, для архитектуры необходимы аксиомы Евклида и следствия из них, нужна математика, то есть язык цифр, но само произведение архитектуры представляет собой выход за пределы языка, дверь в безмятежный мир бессознательного бытия. Искусство, конечно, не возвращает человеку нюх обезьяны, но оно  может воспроизвести ту звуковую коммуникацию, которую использовали животные до человека. Скажем, музыка не представляет собой язык, она представляет собой последовательность звуков экспрессии, которая выстраивается также, как звуковые сигналы животных, скажем, как пение птиц. Это позволяет на мгновение перенестись в мир диких птиц и словно взглянуть на мир их глазами, почувствовать то, что они чувствуют очевидным, и что уже не является очевидным для человека в стандартной коммуникации. Из-за этого учение Ницше часто кажется противоречивым и даже парадоксальным — он ведёт полемику, дискутирует с разными авторами и переоценивает ценности, но всё это — борьба и проявление нехватки, дефицита. С позиций изобилия не ведут таких жарких дискуссий, да и зачем, если страдание нужно только как избавление от скуки? Но Ницше ведёт острую полемику именно с позиции изобилия, он, по сути, делает то же самое, что художник, скажем, Гомер, который лишь изображает битву, чтобы показать изобилие, скрытое за ней. Сама концепция воли, а именно, как понимает её Ницше, как волю к мощи, содержит в себе такое же противоречие. Это одновременно воля к растрате себя и воля к борьбе, к завоеванию какого-то положения, каких-то ресурсов. Но не стоит заблуждаться: с самого начала воля к мощи — это воля к растрате, просто термин выбран не совсем удачно. Живые организмы стремятся как можно больше поглотить ресурсов, чтобы создать какую-то новую конструкцию, а затем растрачивают себя. Обычно мощь означает некоторое состояние достатка, богатства, скуки. Но у Ницше мощь — это своего рода синоним желания, воля к мощи — это борьба со скукой: она означает нежелание застыть в достигнутом, нежелание превратить жизнь в покой. Это можно понять только если принять, что мир в основе своей представляет собой скуку, а жизнь — это постоянное нарушение этой скуки.

Можно сказать, что воля к мощи в своей вырожденной форме может быть прочитана как воля к ничто, характерно отличающая аскетический идеал. Ницше не случайно утверждает, что за аскетическим идеалом жрецов скрывается воля к мощи, о чём, собственно, говорят заключительные слова его книги "К генеалогии морали": "Человек предпочитает лучше хотеть ничто, чем ничего не хотеть". Вот это и есть аскетическая воля к мощи или воля к воле, формула нигилизма. Влечение, но влечение не к чему-то реальному, не жажда обладания чем-то, а влечение к самому влечению, желание хотеть ничто, чем ничего не хотеть. Здесь Ницше не привносит ничего нового в нигилизм Шопенгауэра. Но он привносит принципиально новое, когда утверждает, что борьба за мощь присуща дикой природе как её определяющее качество. Животные не могут быть аскетами по определению. Здесь важно различить: аскетизм возникает не в природе, а в интерпретации природы — в том моменте, когда наблюдатель переносит на избыточные формы жизни логику дефицита и начинает читать экспрессию как моральное отклонение. То, что в дикой природе является непосредственным проявлением силы, в аскетической оптике превращается в подозрительное излишество. Уже сама мысль, что за волю к ничто можно бороться, что здесь возможна какая-то борьба так же, как борьба за обладание чем-то, является высшей формулой жизнеутверждения, разрушающей всякий нигилизм. Ведь борьба за право обладать ничем, борьба за самоуничтожение не закончена до сих пор, и тот факт, что живые организмы при наличии такой борьбы всё ещё существуют, говорит о том, что эта цель для них является в принципе недостижимой. Это доказывает, что жизнь торжествует над нигилизмом. Это позволяет полагать некоторую случайность, которая несводима ни к какой закономерности, которая каждый раз вмешивается и мешает погибнуть тем, кто как раз больше всего стремятся к гибели. Те, в ком эта бессознательная воля к ничто сильнее всего, по логике вещей должны погибнуть самыми первыми, а вместе с ними угаснет и сама воля к мощи, а жизнь вернётся к изначальному примитивному состоянию. Но этого не происходит, вместо этого происходит другое: случайность, несводимая к закономерности, сохраняет значительную часть этих бессознательно щедрых особей, позволяя им снова и снова одаривать окружающих плодами своей щедрости. Чем сильнее сдерживается их воля к расточительству, тем больше она переходит в щедрость и становится общественно полезной. Высшая разумность заключалась бы в том, чтобы находить среди людей тех, кто больше других охвачены такой волей к мощи и направлять их расточительные, часто преступные устремления в общественную пользу, но едва ли такая высшая разумность доступна человеческому виду, вместе с тем, в дикой природе, как утверждает Ницше, это происходит бессознательно. Повсюду, куда бы мы не направили наш взор в дикую природу, мы увидим торжество жизни и наглядное опровержение нигилизма.

Источники
1. Ницше Ф. Воля к Мощи [Опыт переоценки всех ценностей]. — М.: Культурная революция, 2016.

2. Ньютон И. Математические начала натуральной философии / Перевод с латинского А.Н. Крылова. — М.: Наука, 1989. (Серия «Классики науки»).

3. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. В 2-х тт. / Пер. Ю. И. Айхенвальда; Под ред. Ю. Н. Попова. — М.: Наука, 1993. (Серия «Памятники философской мысли»).

4. Шрёдингер ;. Что такое жизнь? С точки зрения физика. — М.: Атомиздат, 1972.

Иностранные источники (English)

1. Hansen, C. J., Kawaler, S. D., & Trimble, V. (1994). Stellar Interiors: Physical Principles, Structure, and Evolution. New York: Springer-Verlag.

2. Koga, S., Williams, D. S., Perriman, A. W., & Mann, S. (2018). Selective encapsulation of active enzymes and nucleotides in coacervate microdroplets. Nature Communications, 9, Article number 6889.

3. L;wdin, P. O. (1963). Proton tunneling in DNA and its biological implications. Reviews of Modern Physics, 35(3), 724–739.

4. Schopenhauer, A. (1969). The World as Will and Representation. Vol. II. Trans. E.F.J. Payne. New York: Dover Publications.

5. Slocombe, L., Al-Khalili, J. S., & Sacchi, M. (2021). Quantum effects in the genetic code: A part of the tautomeric mutation mechanism. Physical Chemistry Chemical Physics, 23(11), 6050–6059.