Прощённое воскресенье. гл 6 Не воюй с сыном

гл. 1 "Поцелуев мост" - http://proza.ru/2026/03/11/372
гл. 2 "Конец века" - http://proza.ru/2026/03/11/396
гл. 3 "Медный всадник" - http://proza.ru/2026/03/13/409
гл. 4 "Каскад" - http://proza.ru/2026/03/18/1701
гл. 5. Чужие тут не ходят - http://proza.ru/2026/03/18/1724

Несколько дней Леван провел в общежитии меда, обдумывая свое положение. Все сводилось к тому, что он реально «мамкин пупс», как обидно заметил Густав. Именно как в детстве ему казалось: как-то ситуация разрешится сама собой, придет кто-то сильный и умный, знающий, что и как следует сделать. В конце концов совершенно запутавшись в своих планах, поскольку ни на один у него элементарно не было достаточного количества денег, а небольшая карманная сумма позволяла только совершить пару поездок и купить хлеба с молоком, Леван решился отправиться к дяде Гураму, посоветоваться. Он составил речь, чтобы не запнуться и не быть сбитым с толку, когда дядя начнет убеждать вернуться домой к родителям.

Мальчишка не учел одного: в будний день Гурам с сыновьями не сидели дома. Ехать следовало позже, ближе к вечеру. Нетерпение и безысходность сыграли с Леваном злую шутку: дома оказалась тетя Нана, отреагировавшая на его появление с той самой шумной, суетливой тревогой, которая свойственна женщинам его рода.

Левану и в голову не приходило, что мать уже дважды наведывалась сюда, разыскивая сына. Она даже оставила деньги – «на всякий случай», на еду или такси до дома. Леван, обуреваемый гордостью и желанием казаться взрослым, разумеется, денег не взял, но станет ли грузинская тетя вникать в резоны глупого мальчишки? Нана была готова тут же мчаться ловить такси или отправить дочерей, пусть только вернутся из школы, за мужчинами, чтобы те «уладили дело». Тетя искренне боялась оставить племянника одного, опасаясь, что беглец снова что-нибудь «отчебучит». Левану пришлось покориться и сесть за стол. Только тут он понял, насколько зверски голоден – все те дни, что он скитался, он стеснялся объедать одногруппников. Сытый и разомлевший от тепла, Леван, еще недавно рвавшийся в бой, мирно уснул на диване братьев в ожидании дяди.

Гурам вернулся пораньше – Дина, дочь тети Наны, успела «слетать» за отцом. К великой радости Левана, дядя не стал устраивать выволочку при женщинах. Напротив, пригласив племянника к столу, он заговорил с ним так, будто они расстались лишь вчера – спокойно и по-мужски. Женщины в разговор не вмешивались. Все, на что их хватало – это сочувствующие возгласы да кивки: иногда одобрительные, а когда – и полные немого протеста

Пропустив детали, которые казались ему несущественными, Леван пересказал историю своего бегства и отчисления.
– И что ты решил? – Гурам задал вопрос спокойно, но в его интонации читалось недвусмысленное: раз ты заявил о своей самостоятельности, пора бы за нее отвечать.
Это был самый сложный момент. У Левана не было ни планов, ни идей о том, что делать дальше. Гурам, будто почувствовав это, начал издалека, словно рассказывал усталому ребенку сказку на ночь – только чтобы успокоить.
– Жизнь вынудила меня увезти семью далеко от дома, – негромко начал он. – Когда я приехал в Россию, у меня тоже не было ясности, как мы здесь устроимся. Но мы не могли остаться там, где не было ни света, ни газа, ни воды, ни работы. Помнишь ли ты, как на улицах торговали дровами из священного бука? Люди набивали ими хозяйственные сумки – те самые, с которыми раньше ходили на рынок за овощами. Твоему отцу повезло: у него российский паспорт, он переехал вовремя. Он уважаемый человек, никогда не отказывал родным в помощи. Мы здесь пока живем… не совсем по закону, скажем так. Но мы работаем, девочки учатся. У нас есть свет, тепло и еда. Там, дома, нет ничего – только каменный век. И нам еще повезло, что Сандро и Котэ были мальчишками и не успели взять в руки оружие.

Леван слушал, и это было уже не просто вежливое внимание. В словах дяди он чувствовал реальную, осязаемую опору. Тревога, давившая на сердце, начала отступать. Если дядя справился, если Сандро и Котэ смогли выстоять – с чего бы ему, Левану, оказаться слабее?
– Видишь ли, Леван, – дядя Гурам чуть подался вперед, и свет лампы выхватил его натруженные руки, – твой тезка, князь Леван, был, как у нас говорят поэты:  Поладис каци абрешумис гулит. Железный человек с шелковым сердцем. В те времена Грузия походила на разбитый кувшин: осколки вроде бы рядом, а вина не нальешь. Мегрелия была сильна, а её властелин Леван Дадиани – богат и амбициозен.
Князь понимал: пока мы грыземся между собой, враги лишь ждут у ворот. И тогда он решил сшить эти лоскуты… любовью и политикой. Он предложил свою сестру Мариам в жены царю Ростому.
– А она была красивая? – девочки вообще любят сказки про невест и принцев.

Отец только покачал головой: вах-вах.
– Главное! Она была мудра, как святая Нино, и величественна, как горы Сванетии, – улыбнулся дядя. – Это был не просто брак. Это был мост через Риони и Куру. Когда Мариам ехала из Зугдиди в Картли, за ней тянулся шлейф надежды на мир. Она везла с собой не приданое – она везла дух единства.
Дядя сделал паузу, вглядываясь в племянника:
– И Леван, и Ростом – оба понимали: чтобы построить что-то великое, нужно уметь прощать старые обиды. Иногда нужно быть мудрым князем, чтобы увидеть в «враге» брата, а в споре – лишь временную тень на солнце. Это и есть главный урок для тебя, Леван.

Гурам выжидательно посмотрел на племянника: дошло ли? Леван, несомненно, понял и ответил коротким, но твердым кивком. Вековая мудрость старших: исподволь вывести неразумного мальчишку из роли “разрушителя” в роль “созидателя” – сработала безотказно.
– Хочется ли вам узнать, как получилось, что когда-то целый кувшин упал и разбился? – спросил Гурам, с теплотой глядя на детей: он всегда любил вспоминать родину.
Разумеется, им хотелось.
– Конечно, вы помните царицу Тамару?
– Мепе – царь, – поправили его сыновья, которые, в отличие от девочек, успели поучиться в грузинских школах.
– Да. Именно, царь. Так решил её отец, Георгий, лично возложив девушке на голову корону. Но если твоя жена – царь, то ни один князь не возьмет её в жены по нашим обычаям. Тамаре пришлось искать мужа среди равных – царя-консорта. И это почетно сегодня, но в давние те времена нравы были куда суровее. Существуют разные версии, кто был её супругом. Турки-историки утверждают: это был крещеный турок Дмитрий (о происхождении которого во дворце запрещено было даже заикаться под страхом меча). Русские летописцы считают: это был сын князя Андрея Боголюбского. Одно точно – у Тамары родился сын Давид. Но у царя Георгия был и другой наследник – незаконнорожденный сын от наложницы, о котором тоже молчали под страхом меча, ведь законных мужских наследников у царя не было. Однако знать на то и знать, чтобы держать руку на пульсе.
Когда оба Давида выросли, страна раскололась: одна часть знати признала власть по женской линии - дочерней, а другая – вопреки воле покойного Георгия – пошла за мужской линией. Был даже момент, когда правили оба: Давид Улу и Давид Нарин. Но знать тянула одеяло на себя, пока не началось вооруженное противостояние. Дом, разделившийся в себе, не устоял. Так Грузия раскололась на Западную и Восточную.

– И вот тогда пришел Леван, – тихо проговорила маленькая Илона, похоже, решив, что их красивый и большой брат – тот самый герой из сказки.
– Да, – Гурам улыбнулся и погладил дочь по туго заплетенным косичкам. – Через много веков князь Леван, поставивший целью объединить Грузию, сумел преодолеть противостояние и победить.
Дядя Гурам, уставший за долгий рабочий день, подвел итог:
– Пойми, Леван не был жестоким самодуром, ломающим жизнь сестре. Он просто понимал: личные желания не всегда должны стоять выше долга.
Разгоряченный этим сравнением, племянник попытался возразить. Он обоснованно полагал, что дядя просто пытается остудить его мальчишеский пыл: времена изменились, его родители не искали выгодных союзов, да и Гурам с тетей Наной выбирали друг друга по любви.

– Да, мы выбирали сами, – согласился дядя. – Но мы выбирали из своего круга. Мы брали девушек своего воспитания, своего понимания жизни.
Дочери Гурама явно готовы были поддержать брата, однако и сам дядя развивать эту тему не стал. Он прекрасно понимал: «того круга» больше не существует. Он просто хотел примирить отца и сына, объяснить, что Тенгиз в чем-то прав, как бы сильно Леван ни сопротивлялся этому факту.
В ту ночь Леван остался у дяди. А утром за ним приехала мать – Сандро по приказу отца помчался за ней ни свет ни заря.

Леван проснулся в безмятежном состоянии – видимо, под впечатлением от ночных легенд. Снились ли ему горы или только показалось, но в миг пробуждения он будто наяву ощутил кожей горный ветер и запах альпийских трав. Он давно не был так спокоен и счастлив просто от возможности быть среди людей. Мать, появившаяся в дверях, лишь довершала эту цельную картину мира.

Ия долго говорила с сыном наедине. Она не кричала – рассказывала, как все эти дни прочесывала город, обивала пороги больниц и едва не заявила в милицию. В её голосе была не злость, а та тихая, выстраданная усталость, которая ранит сильнее любого упрека. Почувствуй Леван хоть каплю вины, он, наверное, вернулся бы домой, как "хороший сын", – ведь она только этого и ждала. Но князь Леван укрепил в нем уверенность: уход из дома был правильным. Ему нужно было это, чтобы понять, наконец, кто он такой. Не сын Тенгиза и Ии, не студент меда и не "мамкин пупс", а самостоятельный человек, способный отвечать за свой выбор.

– Или отец примет мой выбор, или я не вернусь.

Леван смотрел на мать прямо, без вызова, но с той пугающей твердостью, какая бывает лишь у тех, кто сжег мосты к прежнему себе. В его сознании все метафоры слились: он уже перешел свой Поцелуев мост, крепко держа за руку Эвридику. Имени Полины он не произнес – всё и так было очевидно.

Ия старательно сдерживала слезы. За десять дней она измоталась, оббила пороги больниц и милиции, едва не рассорилась с мужем – и теперь, когда сын нашелся, ей хотелось только одного: обнять его и не отпускать. Но Леван, хоть и был рядом, казался бесконечно далеким. Его нельзя было провоцировать на новый порыв, на очередное бегство. Ия решила: сейчас не время настаивать на своём. Мальчику и так пришлось несладко – избиение, исключение, скитания... В сыне что-то изменилось, и это её пугало. Сама того не осознавая, поддавшись цепной реакции этих перемен, Ия приняла его сторону.

Они договорились, что пока снимут Левану отдельную комнату. У Ии была отложенная сумма – она тайком заняла у родственников, ведь в их доме деньгами заведовал Тенгиз. Это отступление казалось Ии временным – всего на пару месяцев до Нового года. Праздник, елка, семейный уют... Может, если собрать всех вместе, случится чудо?

Несмотря на согласие в главном, Ия надеялась, что в мелочах сын уступит: пусть бы дал слово не сближаться с той девушкой, пока не познакомит её со всеми. Но Нана её остановила:
– Возможно, я вмешиваюсь зря, но ты не должна связывать мальчика таким обетом. Если эта русская девочка действительно завладела его сердцем, ты сделаешь только хуже. Нарушив обещание, он начнет стыдиться и будет тебя избегать. Ты же не хочешь потерять его окончательно?

Ия обиделась на мули Нану:
– Легко тебе рассуждать, когда у тебя четверо, а у меня один-единственный. Я должна отдать его этой... – Ия задохнулась от возмущения, вспомнив встречу в ресторане. – Ты бы видела, как она себя вела! Короткая кожаная юбка, блестящая кофточка, пупок наружу... И этот её белый живот, задорно прыгающий в танце на глазах у всех! Я должна смотреть на это и остаться совсем одна?

Нана не обиделась: разве мать в своём горе поймет, что четверо детей – это в четыре раза больше тревог? Чтобы успокоить Ию, она поступила так же, как вчера Гурам утихомирил детей. Как бы невзначай она напомнила притчу о царе Соломоне и двух матерях, каждая из которых криком требовала признать право на ребенка. Тогда Соломон приказал: "Принесите меч и разрубите мальчика пополам – пусть каждой достанется поровну".

Одна из женщин замолчала, пытаясь осознать решение царя, а вторая закричала:
– Нет! Не нужно! Не трогайте малыша! Я признаю, что мать – она!

И Соломон отдал ей ребенка: "Возьми его. Ты – истинная мать"

Ия, долго сдерживавшая себя, наконец расплакалась. Хорошо, что мудрый Гурам увел парней – Левана, Сандро и Котэ, – попросив помочь с разгрузкой: он понимал, что матери и сыну нужно прийти в себя порознь.

– Послушай меня, Ия, – Нана гладила мули по спине, подливая ей травяной настой. – Для русской девушки мать мужа – всегда конкурентка. Не унижай себя в глазах сына, не вставай между ними. Он возомнил себя взрослым, и если ты начнешь спорить, он просто хлопнет дверью и уйдет к ней. Потому что она его якобы "понимает".

Дошло ли до Ии предупреждение Наны или она просто смирилась, но когда Леван отказался от помощи с поиском жилья, желая устроить всё сам, она лишь вздохнула. Нана примирительно кивнула:
– Пусть. Он знает город, у него друзья. Справится.

Позже, в кругу женщин, Ия тихо призналась мули:
– Ничего он не справится. Всё за него будет решать она... – И в голосе её прозвучала вечная горькая печаль. – Кто придумал эту войну дома? Чтобы наши сыновья уходили от матерей, будто чужие дети.

А тем временем Полина с подругами уже вовсю подыскивала Левану жилье. Благо в салоне "Эгоист" его теперь знали все. Администратор язвительно называла его "сыночкой-корзиночкой", но помалкивала – Тенгиз сполна оплатил и разбитые зеркала, и выбитые стекла. А девочкам  просто нравилось быть хозяйками положения: они бурно обсуждали варианты и даже сами вызвались съездить на просмотры. И – о чудо! – комната нашлась: аккуратная, чистая, без тараканов и сомнительных соседей. Леван мог переезжать.

– Видишь, какая я молодец? – Полина сидела на подоконнике их новой комнаты и с торжеством любовалась улицей Пугачева

Леван, уткнувшись в локоны высоко забранного хвоста, вдыхал кружащий голову аромат и молча кивал. Ему тоже понравился квартал: трехэтажные сталинки – как здесь называли дома начала пятидесятых – напоминали старый Тбилиси. Кроме того, отсюда было рукой подать до Суворовского госпиталя, где Леван договорился работать санитаром. Мужские руки для тяжелых и послеоперационных больных были так нужны, что грозный главврач закрыл глаза на историю с дракой. В распоряжении ребят был третий этаж с видом на перспективу улиц, а не в удручающие дворы-колодцы. И целых тринадцать метров площади.

– Тринадцать и три, – подчеркнул хозяин, хитроватый мужичок с цепким взглядом. Он медленно пересчитывал мелкие доллары, словно они липли к его рукам. – Если бы не русская девушка, я бы взял с тебя дороже.

– Вы не любите грузин? – тут же вспыхнул Леван.

– Напротив, очень люблю, – парировал тот, не отрываясь от купюр. – У ваших всегда есть бабки.

Так «апартаменты» достались Левану со скидкой. Полина тут же закрепила за собой права на эту территорию – иначе пришлось бы искать жилье в районе Волковой деревни, куда трамваи ходят только засветло, или у промзоны Борова моста через Обводный – настоящих «чертовых ворот» на тот свет.

Они с Полиной как раз перед этим были там на встрече с агентом Женьком. Тот, напитавшись питерской «достоевщиной» не меньше школьных отличниц, сам и поведал им легенды этого места.

– Почему самоубийцы так полюбили Боровой мост? – спросила Полина. Она радовалась дешевизне, но с суеверием относилась к проклятым местам.

– Да бесы, кто же еще. Сидят под мостом и ждут: чуть пойдет кто «не в себе» – под руки и в воду, – агент, похоже, тоже неплохо знал классику, где нечисть от Гоголя до Достоевского являлась во всей красе.

– Нет, это не наш Поцелуев мост, – отрезал тогда Леван, посмотрев на это пристанище «бесяр».

В итоге администратор «Эгоиста» через свои каналы нашла вариант у снесенного стадиона металлического завода. Тихое место в центре, адекватные соседи – редкость для перестроечного Питера. Программа «легализации» Полины в жизни Левана завершилась. Ия еще несколько дней назад предвидела именно такой исход.

За суетой переезда у Левана лишь мимолетно мелькало предчувствие: вот-вот они с Полиной окажутся не просто один на один. Этот вечер должен изменить всю его жизнь. Но думать о том, как всё пройдет, Левану было отчего-то страшно, и осознание неминуемого события постоянно заглушалось чем-то приземленным: перенести вещи, что-то купить, помочь с уборкой.

Если бы Леван рос в обычной грузинской семье с кучей старших братьев, ему бы и в голову не пришло опасаться или мучиться вопросом: «А вдруг я не способен на большее, чем поцелуи?» Но всё сложилось как сложилось. Опираться на рассказы школьных или институтских приятелей не хотелось: бравады и грубости в них было в избытке. Откровения ребят ясное дело рассказывали не про любовь, а про «в Советском Союзе секс есть!» – причем говорилось примерно с интонацией «к борьбе за дело Ленина будь готов!».

Суматоха с переселением в комнату на Пугачёва наконец закончилась, и Леван неожиданно для себя оказался оглушен тишиной. Пять лет назад они переехали в Ленинград, сменив просторную солнечную квартиру в Тбилиси на коммуналку. Там, дома, на третьем этаже, у него осталась большая комната с красивым шерстяным ковром. На его светлом поле переплетались узоры – говорили, что это стилизованные драконы, что-то вроде битвы святого Георгия со змием. В детстве Леван прокладывал между ними автодороги и тропы для игрушечных лошадей из шахматной коробки. Когда драконы «оживали», он с братьями вступал в неравный бой и всегда побеждал.
После переезда в Ленинград Левану выделили отдельную комнату, но проходную. Отец всё обещал, что дела вот-вот наладятся, он непременно купит светлую квартиру, и Леван станет её полноправным хозяином своей собственной комнаты в ней. Однако время шло, покупка откладывалась из-за нехватки денег. Леван со временем даже привык к неудобствам и тому, что он постоянно на виду: кто-то идет в туалет, кто-то на кухню, шепот родителей за перегородкой, висящий едкий запах чужой еды...

И вот теперь воспоминания детства нахлынули и изменили всё вокруг. Леван будто оказался не просто в другой комнате каменного Питера, а у себя – далеко-далеко, дома. Такие же высокие потолки, запах старых книг от большого полированного шкафа, аромат чисто вымытого паркета. И удивительная тишина. Всё это сливалось в один запах – любви к чертовски обаятельной девушке. Если бы не Полина, ничего бы этого у него не было. Были бы только строгий, требовательный отец, слезы матери из-за его неприятностей в универе и скандалы за стенкой у Ленки с очередным то ли гостем, то ли приятелем её отбывающего срок мужа. В лучшем случае – комната где-нибудь на Волчьем болоте, куда и трамваи-то ходят только засветло.

В эту минуту, целуя тонкую кожу девушки, парень будто целовал весь мир. Полина пахла не только улицей или парфюмом из её салона красоты – это был какой-то неуловимый, забытый запах. Возможно, Леван помнил его из прошлой жизни? Ведь говорят же в иных верованиях, что человек живет на земле не однажды. Если это правда, то аромат этой женщины всплыл из каких-то закрытых для нынешнего Левана воспоминаний.

– Ты слышишь, какая тишина? – от его голоса шевельнулись мелкие локоны, выбившиеся из-под заколки на её затылке.

Полина кивнула, обернулась, и от прикосновения её губ по телу Левана тут же рассыпались мурашки. Он почти простонал. Хорошо, что Полина вдруг предложила:
– А давай попьем чаю? Зря мы, что ли, купили новый чайник? Ты же целый день не ел.

На блошином рынке они и правда купили чайник – ярко-красный в белый горох, показавшийся Левану слишком крикливым. И зеркало, которое сейчас стояло в углу на подоконнике. В отличие от чайника, зеркало Левану сразу понравилось: средних размеров, прямоугольное, в металлической оправе с изящными завитушками.

– Бери, – убеждал Полину продавец, похожий на беженца военных лет. – Этому зеркалу цены нет. Оно же в бронзе! Скупщики металла давно бы у меня его с руками оторвали. Но я не отдам.

– Почему, дядя? – Полина совершенно не собиралась покупать зеркало. Они с подругами составили четкий список покупок на всю сумму, что была у Левана.

– Потому что они его уничтожат, в лом сдадут.

«Не всё ли ему равно?» – удивилась Полина, вопросительно взглянув на Левана: нужно ли им это зеркало? И Леван, встретившись глазами со стариком, неожиданно кивнул. Он пойдет работать – у них обязательно будут деньги.

Пока Полина кипятила воду, Леван достал упакованное мамой новое белье. Он замер в нерешительности: не то чтобы парень не умел заправлять постель, но он никогда не делал этого для женщины. Вдруг Полина думает о происходящем совсем не то, что он? Леван просто уселся на полуторную деревянную кровать прежней владелицы, которую Полина сегодня до блеска вымыла с содой, и попытался нащупать верную линию поведения.


Вернувшаяся Полина, как ни странно, не сказала ни слова. Она поставила чайник, засыпала в заварник принесенный из общежития чай и переложила в лозовую корзинку печенье. Только тогда она будто заметила растерянность Левана, замершего с простынями и наволочками в мелкий фиолетовый цветочек.

– Ты знаешь имя какого-нибудь знаменитого виолончелиста? – обернувшись, уточнила девушка.

Леван пожал плечами. Он не помнил, знал он или нет – его мысли были бесконечно далеки от того, о чем говорила Полина. Она подошла почти вплотную:
– Представь, как бы ты меня обнял, если бы я была виолончелью, а ты – музыкантом мирового класса.

Леван улыбнулся и зажал ноги Полины между коленями. Её грудь оказалась как раз на уровне поцелуя. Чтобы придать парню смелости, девушка медленно принялась расстегивать пуговицы на рубашке.

Конечно, Левану и в голову не могло прийти, что Полина заранее советовалась с Кристинкой, как вести себя наедине с ним. Всё это было придумано и отрепетировано. Подруги сошлись во мнении: у Левана никогда не было ничего подобного, поэтому Полине следовало держаться увереннее.

В своей Старой Руссе, где они девчонками играли в леди Ровену и рыцарей, она когда-то прошла инициацию в Даму Сердца. В конце восьмидесятых комсомол превратился в подобие муляжа груши из кабинета ботаники. Партия еще делала вид, что ничего не происходит, но молодежь уже «забила» на лозунги, стараясь быть честнее приспособленцев-карьеристов с партбилетами.

Тогда-то их школьный исторический кружок и подтянули к себе идеологи «славянских богов». Это тоже была история, но доисторическая, в школе не изучаемая. Новые пастыри рассказывали захватывающие вещи о том, как жили и во что верили славяне до прихода христианства с его огнем и мечом. Так воскресали уничтоженные церковниками праздники – например, Ивана Купала.

Ребята выезжали в лес, жгли костры, подражая пионерским лагерям, в которых многие еще успели отдохнуть до их развала. В верованиях этих «воскресших» богов женщине отводилась особая роль, претендовать на которую можно было лишь после инициации. Как и в канувшие в лету века, разбившись на пары, самые смелые пробовали пройти очищение огнем – прыгнуть через костер. Полина была отчаянной, ей не было страшно. Она и одноклассника Витьку, свою первую любовь, подбила на этот шаг. Вот только существовало одно условие: девушка, прошедшая огонь, для полноты образа Берегини должна была пройти еще и воду.

– По воде будет ходить? – смеялись слушатели.

– Лучше. Она своей кровью закрепит границы территории Русских богов. Потому что то, что завоевано кровью, только кровью можно отвоевать обратно.

Полина согласилась. Таких отважных нашлось всего пять человек, остальные просто плели венки, чтобы пускать их по реке. У Юрчика, одного из их компании, был фотоаппарат, но снимать на таких «турслетах» строго-настрого запрещалось. Считалось, что вспышки и фотопленка отгоняют Духов Местности.

– Точно! Моя бабка всё время крестится: мол, это у вас от сатаны, – припоминали поклонники славянских богов.

– Это у них всё от сатаны, – резонно замечали «русские боги», – у них всё, что не по-ихнему, то от лукавого.

Костер полыхал высоко и ярко. Полина, сжимавшая руку Вити, даже испугалась – ладонь мальчишки дрожала. Если бы она отказалась, Витёк бы вздохнул с облегчением: что взять с девчонки? В одиночку всё равно никто не прыгал. Но Полина, словно подзуживаемая кем-то, уже не могла отступить. Теперь она была не просто «обращенной староверкой», а будущей Берегиней. Чтобы волосы случайно не опалило искрой, всем девушкам плотно повязали головы платками.

Первой в паре прыгнула её подруга Наташка. Потом еще кто-то. Третьей была Полина.

– На раз, два... – прошептал Витя.

И оказалось, что Полина способна на многое. Как писали в сочинениях по Некрасову: «в горящую избу войдет» – нужно было только не испугаться в первый раз, в ночь на Ивана Купалу. Витька был счастлив: «Мы очистились!» Теперь у них, по его мнению, была новая судьба.

А следом шло испытание водой. Полина даже толком ничего не поняла. Старшие ребята подняли «избранных» девочек на руки, отнесли подальше от берега и окунули в Русу. Остальное произошло само собой. Так Русские Боги ставили на девушках свой оберег. А сами Боги от крови девственниц получали силу и закрепляли право на земли предков.

Посвящение Полины произошло так стремительно, что она не уловила границы перехода в новое воплощение. Охваченная стихией огня, девушка влетела в воды Руси, словно парашютист в затяжном прыжке. Ночная река бодрила прохладой – именно такой и должна быть вода, чтобы унять внутренний жар. Это позже Полину забил нешуточный озноб, а в минуту высшего таинства от неё буквально пылало: на реку, на посланника древних богов, на сам воздух. Ей казалось, будто в ритуальном танце вокруг кружится хоровод светлячков – древних, как и сама сила, рождённая близостью мужчины и девственницы.

Новоявленные «пастухи Сварога» ни о чем подобном не предупреждали. Возможно, они и сами не представляли, в какую стихию окунают девушек с легкой руки новых небес. Если бы Полина могла зафиксировать те мгновения в памяти, она обязательно поделилась бы ими с подругами, чтобы сравнить ощущения и понять: не привиделось ли всё это? Однако переход в иную реальность был настолько молниеносным, что память тут же заблокировала детали.

Никаких лекций о том, как вести себя дальше, не последовало. Подразумевалось, что теперь у посвященных особая роль и ими водительствуют духи.

Наташа, например, с того дня стала нареченной своего Сашки; они занимались любовью при каждой возможности, и Ната была в восторге.

– Дуры те, кто отказался, – смеялась она. – Это тебе не позы из видиков повторять!

А Полина во вкус так и не вошла, хотя наставники твердили: богам нужна энергия сексуальной раскрепощенности, энергия творцов мира. Может, её остановил Витя? Он так и не решился предложить «попробовать это» с ним. Напротив, их первая любовь переросла в почти братскую привязанность. И именно Виктор позже познакомил Полину, приехавшую поступать в питерский вуз, с Густавом – человеком из более узкого круга служителей Сварги.

Наташка настаивала:

– Не трусь. Ты и представить не можешь, какое это блаженство. Первый раз не в счёт, ты тогда ничего не поняла.

– Витька предложил мне братство, – отшучивалась Полина. – Как я могу... такое с «братом»?

– Ну и замудрил твой Витёк, – Ната едва сдерживалась, чтобы не выболтать Сашке его трусливые отговорки, но Полина взяла с неё клятву «на судьбе» помалкивать об их отношениях.

Знал ли Виктор, что передает Полину по эстафете? Он и помыслить не мог, что она отправится искать астральную любовь в «Планетарий». Полинку подстегнуло любопытство: что это за секс на высшем уровне, о котором твердила Кристина? В итоге она едва не стала легкой добычей для питерских братков, искавших повес для развлечений и кутежей. Именно в тот вечер, как знак свыше, появился Густав – её спаситель от тех, кто не понимал слова «нет».

Полине не приходило в голову, что перед ней сам Сварог, но она кожей чувствовала: защитив её, Густав получил на неё права. Права на то, чем она была по сути – на её тело. Обошлось, естественно, без ритуальных танцев у костра. Густаву не нужно было спрашивать согласия: у них оказался один код восприятия мира. Этот код и стал фундаментом их близости. Полина наконец-то вошла в роль Берегини. И не струсила, хотя помнила: боги не прощают измен. Еще тогда, на берегу Русы, некоторые девочки отказались от посвящения именно из страха, что не справятся, накосячат и рано или поздно получат «удар русских богов».

Когда в салоне девочки устраивали негласный зачет – кто «снимет» больше парней за неделю, Полина оставалась равнодушной. Её берегла Руся. Те, кто прошел посвящение, владели иным паролем доступа – их словно охранял по завету отца Мороза Леший Руси, как Снегурочку из детской музыкальной сказки. К тому же Густав был отличным парнем; его авторитет ложился на Полину обережным кругом, отсекая лишние приключения.

Все было спокойно, пока не появился Леван. Точнее – пока Полина не коснулась его растрепанной волнистой гривы. В «Эгоист» молодого человека привела постоянная клиентка Алла. От обоих исходил тяжелый запах питерских подвалов – оказалось, они вместе занимались благотворительностью для местных бомжей.

Обученная манерам элитного мастера, Полина привычно включилась в ролевую игру, стараясь расположить к себе нового гостя. Но случай переиграл начинающую актрису. От волос парня исходила странная наэлектризованность. Полина и раньше замечала, что кудри обладают собственной энергетикой. Не зря девушки веками завивали локоны, имитируя эту природную силу, чтобы привлечь мужчин.

– Но кто в пылу увлечения успевает распознать: настоящая ли перед ним красота или работа модной туши «Ленинградская»?

В случае с Леваном никаких сомнений не возникало. Его мягкий, успокаивающий взгляд притягивал вопреки всему. Полина кожей чувствовала: эта глубина – настоящая. Его глаза, выразительные и зеленовато-голубые, обрамляли густые темно-каштановые ресницы в тон волосам.

Грузинский профиль с четко очерченными скулами мог бы казаться резким, но в Леване всё сочеталось настолько гармонично, что на колкости коллег Полина просто не реагировала.

– Когда ты уже бросишь свой «орлиный клюв»? – подначивали девчонки в салоне.

– Это они от зависти, – кивала Кристина, солидарная с выбором подруги.

– Было бы чему завидовать, – фыркнула как-то одна из мастериц, подслушав их разговор. – Вот папик у твоего грузина – это да... Ради такого можно лечь и не вставать... суток трое.

Когда между Густавом и Леваном вспыхнула неприязнь, Полина растерялась. Подруги советовали не лезть: «Пацаны сами разберутся». Но она понимала разницу весовых категорий. Густав был закаленным питерским бойцом, прошедшим через переделки, в которых запросто можно было лишиться глаза. А Леван – меланхолик и созерцатель, чья натура гармонировала скорее с тишиной грузинских гор, чем с жестокостью городских улиц.

– Ерунда, – успокаивал Леван, нежно целуя её в висок. – Ты разве не знала? Грузины – лучшие тяжеловесы в мире.

– При чем здесь спорт? – протестовала Полина, хотя его поцелуи и унимали дрожь страха. – Ты думаешь, в подворотнях бьют по правилам?

Леван в ответ увлеченно рассказывал о тренировках с гантелями на школьном стадионе в Тбилиси. «Ребенок. Глупый, несмышленый ребенок», – обреченно думала Полина, уповая лишь на свой статус Берегини.

Ей и в голову не приходило признаться, кто она на самом деле. Рассказать о своей роли хранительницы – то ли рыцарей из «Айвенго», то ли богатырей Руси; в её сознании всё это давно переплелось в единый миф. Кавказский парень её бы просто не понял. Это Виктор, Вадим или Наташа знали цену «праву первого мужчины», который ставит печать на девственнице, взламывая код непорочности. Согласно учению о телегонии, теперь все дети посвященных должны были нести генотип Русских Богов.

– Уж лучше пусть дети будут от Бога, чем уродцами от случайного лопоухого кента с пьяной вечеринки, когда «хочется и колется», а на материнские советы плевать, – так рассуждали девушки, примеряя на себя роль леди Ровены, ставшей Берегиней.
 
О том, какими будут её дети, Полина особенно не задумывалась. В сию минуту она вернулась из кухни с закипевшим чайником, Леван всё так же нерешительно сидел на краю кровати. Он комкал в руках стопку белья – пододеяльник и простыни, заботливо собранные мамой.

Уставший за суматошный день, он не смел даже прилечь, совершенно не понимая, как себя вести и на что рассчитывать. Полина просто пришла помочь с уборкой – и осталась. Но Леван так и не решился уточнить: будут они спать вместе или ему постелить себе на полу? В это мгновение его атлетизм и «грузинский профиль» ничего не значили – он был просто влюбленным парнем, оглушенным внезапным счастьем и страхом всё испортить.

– Представь, что ты великий виолончелист, а я – твой инструмент, – прошептала Полина, прижимая его губы к своей упругой обнаженной груди.
И Леван (сам того не ожидая) потерял себя. И во времени, и в пространстве.

Дальнейшее Леван осознавал фрагментарно: нараставшее ни с того ни с сего возбуждение требовало купировать эту нестерпимую реакцию – иначе он просто умрет, ведь умирают же люди от щекотки. Хорошо, что рядом была Полина. Только погружением в ее плоть можно было остановить приступ сладостной боли, пока она не переросла в органическую.

Туман рассеялся, когда Леван почувствовал вибрацию в районе крестцовой кости. Если бы он мог детерминировать это чувство, то описал бы его как попытку чего-то инородного эвакуироваться из его собственного тела. Словно внутри проявился «посторонний». Это не было неприятным, как могло бы показаться в иную минуту – осознание, что носишь в себе неподвластную контролю субстанцию, неожиданно выдавшую свое присутствие. Сущность изгибалась, распрямляя затекшие от долгого покоя сегменты, и ее моторика полностью захватила внимание Левана, отрезвляя его.

Он заметил блаженную улыбку Полины, мелкий бисер пота в свете ночника. Ему даже показалось, что под прикрытыми веками девушки закипают слезы.
– Тебе больно? – то ли спросил, то ли только успел подумать Леван, как сущность, набравшая силу в основании позвоночника, никого не спрашивая, двинулась вверх вдоль позвоночного столба. Будто внутри его тела этому «нечто» удалось сформировать свой собственный канал для исхода.

Осознать происходящее Леван не успел: нечто уже достигло атланта у основания черепа. Это была последняя ясная мысль – в ту же секунду в мозгу случилась вспышка. Мужчина провалился в бесчувствие, а затем в ослепительно белое марево, где не было ни образов, ни звуков, ни даже только что испытанного блаженства. Не было ничего – и в то же мгновение было всё. Он стоял на заснеженной вершине Кавказского хребта и видел мир: земля была лишь подножием этой подлинной реальности. Леван словно исчез, оставив в постели лишь свою пустую оболочку. Оглушительная тишина его отсутствия длилась недолго.

Полину разбудил грохот, будто в комнате что-то упало – то ли книга со стеллажа, то ли зеркало на окне. Некоторое время девушка не могла сообразить, где находится. Нет, она помнила, что вчера осталась у Левана на правах хозяйки. Помнила, что он ей очень нравится и она осознанно решила стать его девушкой, жить вместе, заниматься любовью. Разумеется, вчерашние мысли быстро вернулись на свои места, но оставалось что-то еще. Словно эхо той самой упавшей книги в предрассветных сумерках Питера.

Еще вчера она чувствовала себя такой искушенной и взрослой. Сама выбрала роль ведущей: шутила про виолончель, направляла руки смущенного мальчика, боявшегося обидеть её неловким движением. И вдруг она ощутила себя в полном подчинении силе, о существовании которой даже не подозревала.

Мальчик с завитками тонких волос на груди, которые она сейчас осторожно, чтобы не разбудить, накручивала на мизинец, укладывая в диковинный узор, оказался совсем не мальчиком. Наверное, если бы Полина всерьез верила в легенды Сварги о том, что через близость мужчины и женщины на землю спускаются боги, она бы пришла к древнему выводу: сварожичи говорили правду. Но она не верила. Точнее, сама ни разу не ощущала ничего подобного до этой ночи. А верить «девочкам Сварги» на слово Полина не могла: свобода, «боги», костры – её игра в Берегиню в водах Руси была лишь воображением.

Реальность, достигнув сознания, оказалась не только мощнее, но и гораздо темнее. Леван не прыгал с ней через костер – он и был этим костром. И одновременно водой, усмиряющей собственный жар.

«Ты хотела быть скрипкой? – Полина потянулась до хруста в суставах. – Спорящей с талантом мастера? Ты искала русских богов, чтобы чему-то соответствовать, а нашла грузинского князя».

Легенду дяди Гурама про князя Левана он пересказывал ей вчера, когда они пытались прерваться на чашку уже остывшего чая. При этих мыслях к Полине начала возвращаться уверенность, она понемногу приходила в себя. Леван, пребывая в полудреме, повернулся в профиль, и только тут она вспомнила свой ночной шепот: «В тебе столько отчаяния, будто завтра Бородино».

Откуда-то из глубин детской памяти об экскурсии в панораму Бородинского сражения всплыл вначале профиль генерала Багратиона, затем его могила, а следом – кто-то или что-то, кого в нашем мире не бывает и быть не может. Утром все видения смешались в голове. Возможно, Леван вообще не услышал её растерянный возглас, потому что тут же перекрыл его поцелуем. Или он услышал что-то свое, грузинское, потому что отвечал ей ночью на языке гор. И самое удивительное – она всё понимала, как будто сама родилась в тех кавказских теснинах, которых никогда не видела.

Наконец Леван открыл глаза и улыбнулся. Точнее, он начал улыбаться еще до того, как окончательно проснулся, и первым делом прильнул к упругой сладости её груди. Полина кожей ощутила: всё сейчас снова перельется в нежную радость, и она уже никогда не сможет стать прежней – легкой бабочкой, переступающей границу прилива крови лишь по собственной прихоти. Теперь этот прилив властвовал над ней сам.

– По-моему, мы одни. В квартире немая тишина, – заметила Полина, когда они вновь примирились с реальностью.
– Если кто-то и есть, то решили нам не мешать, – кивнул Леван. – Наши соседки ведь тоже когда-то были такими же юными, как ты.

Полина отодвинулась к стене и села по-турецки, подобрав под себя ноги. Увидь Леван женщину в такой позе раньше – покраснел бы до самых пяток. Но этим утром всё казалось естественным. В конце концов, женщины – тоже люди, к чему им вечно укрываться от взгляда близкого мужчины?

В это мгновение рука Левана, свесившаяся к полу, нащупала какую-то крошку. Это оказался тот самый страз, который вчера так возбуждал посторонние взгляды и заставлял Левана мысленно скрипеть зубами. Полина считала себя вправе носить любые украшения, соответствующие моде – точнее, дресс-коду их салона, где подобные штучки служили рекламой услуг.

– Это моя защита, – сопротивлялась она вчера попыткам Левана отцепить эту печать «эгоиста».
Теперь стеклянная пулька приклеилась к его указательному пальцу – мелочь отвалилась сама собой в пылу ночи. Полина улыбнулась, забрала её и прилепила себе на лоб, на место «третьего глаза».

– Я похожа на женщину из касты брахманов?
Леван покачал головой и что-то негромко ответил на грузинском. Тогда Полина щелчком отправила свой «слепой глаз» куда-то далеко в угол комнаты. Русской девочке не обязательно притворяться индийской Лакшми, если она – женщина Багратиона.