Прощённое воскресенье. гл. 7. Тяжело в учении

гл. 1 "Поцелуев мост" - http://proza.ru/2026/03/11/372
гл. 2 "Конец века" - http://proza.ru/2026/03/11/396
гл. 3 "Медный всадник" - http://proza.ru/2026/03/13/409
гл. 4 "Каскад" - http://proza.ru/2026/03/18/1701
гл. 5 "Чужие тут не ходят" - http://proza.ru/2026/03/18/1724
гл. 6 "Не воюй с собственным сыном" - http://proza.ru/2026/03/21/1938


Леван заглянул к Маркусу вечером, прошагав полчаса под пронизывающим ветром с Невы. Странно, но он – безумно любивший горное солнце – начинал привыкать к этому желанию продрогнуть до костей. Стылый воздух Питера лучше всего подходил к настроению после смены в госпитале.

До работы в «травме» ему и в голову не приходило, что война идет и здесь. О войне в Грузии он знал всё: они бежали от неё сюда, в тихую Россию. Леван даже говорил Полине: «Ты счастливая, русские не видели войны после распада Союза». Однако жизнь быстро внесла правки: русские оказались разными. Одни, в «адидасах» и кожанках, «очищали» город от гопников и «нацменов», другие искали астральную любовь в «Планетарии», третьи восстанавливали конституционную законность в Кизляре и Моздоке. А они с Полиной будто жили вне времени и пространства – в своей комнатке на Пугачева.

Леван еще не до конца осознал масштаб происходящего, но чувствовал: что-то идет не так. С его родного Кавказа в Питер бесконечно везли раненых. Анамнез был коротким: осколочные, подрывы, огнестрелы. Мучаясь от бессилия и желая помочь этим ребятам, Леван решил во что бы то ни стало разобраться в самой механике таких ранений.

К его радости, у Маркуса он застал деда. Невысокий, сухой Аркадий Михайлович был легендой ленинградской медицины: пережил блокаду, «дело врачей» и самого «Навуходоносора» – так он называл Сталина. Профессор всегда придирчиво изучал друзей внука и при первом же знакомстве в лоб спросил, как Леван относится к «великому грузину».

Леван тогда лишь пожал плечами. В тбилисской интеллигентной среде Сталина давно списали в кумиры дальнобойщиков. А о репрессиях в семье Левана в сытые восьмидесятые не вспоминали – хватало других забот. В ответ на это молчание Аркадий Михайлович не стал читать нотаций, а пустился в воспоминания. Надо отдать должное: Аркадий Михайлович говорил так, что его можно было слушать вечно. В рассказах старика неприглядная правда виртуозно мешалась с красивым вымыслом – талант живописать события в этой семье явно был наследственным.

– Одобряю твое решение пойти в «травму», – заметил дед, заходя в библиотеку.
Леван как раз листал атлас Синельникова какого-то довоенного года издания – в роскошном оформлении.

Пока Маркус на кухне соображал насчет вечернего чая, старик добавил:
– С такими музыкальными пальцами выходят хирурги «от бога».

Леван бережно закрыл раритет и непроизвольно взглянул на свои руки, сплошь в мелких ссадинах от каталок. Он вопросительно посмотрел на вернувшегося Маркуса: «Дед не в курсе, что меня отчислили?»

Старик хитро прищурился и потянулся за трубкой, которую явно прятал от домашних.
– Кто не падал – тот не поднимался, – ответил он сам. – Отчисление ради работы санитаром – поворот сомнительный, но раз звезды так легли, значит, это кому-нибудь нужно? – Он по-приятельски подмигнул.

Леван и не догадывался, каким жестким мог быть этот добродушный старик на кафедре или в операционной. Сейчас он видел только поддержку.

– Вижу, как ты на этот атлас смотришь. Как монах на святыню, – Аркадий Михайлович вдруг оборвал себя и закончил иначе: – Нет, лучше: как голодный на шампур с мцвади.
– Деда, потише, – фыркнул Маркус, разливая чай по тонким чашкам. – Мама услышит твои метафоры – и прощай курение в библиотеке на неделю.


– Моя дочь не станет спорить с отцом по пустякам, – отмахнулся профессор и снова повернулся к Левану: – Так что там у вас на Суворовском? Потише стало? Хасавюрт наконец-то «устаканил» доставку чеченских бортов?

Леван кивнул. После соглашений прошло месяца три. Самый ад в «травме» он не застал, война формально закончилась, но в госпиталь всё еще везли тех, кто подорвался на «лепестках» – минам было плевать на мирные договоры.

– Да, прибывает в разы меньше. Но раны тяжелые: рваные, голень в труху. Я потому и заехал к Маркусу. В госпитальной библиотеке учебники старые, про минно-взрывные там – пара абзацев.

– В учебниках, голубчик, всегда пишут про «идеальную» рану, – Аркадий Михайлович тяжело поднялся и подошел к стеллажу. – «Лепесток» – это не физика, это подлость. Он не убивает, он калечит, чтобы выбить из строя еще двоих, кто будет раненого тащить.

Старик попросил внука достать стремянку и найти на верхних, пыльных полках среди канцелярских папок ту, что помечена «44».

– Возьми. Я отдавал её зятю когда-то, но начмеду мои записки ни к чему. Да и внук скорее пойдет по стопам отца, чем по моим. Раз история повторилась, ты следующий, кому это пригодится: минно-взрывные из Пруссии. Сорок четвертый. Немцы, как в сказке про чудесный гребешок, прикрывали свое отступление – не продраться было сквозь эти стальные зубья.

Леван развязал пожелтевшие тесемки. Первый лист гласил: «К выработке методики терапии военной травмы в зависимости от глубины проникновения и сопутствующей симптоматики». В груди что-то дрогнуло. Такое острое, почти физическое чувство узнавания он испытывал только от прикосновений Полины. Здесь, в тишине библиотеки, среди запаха табака и книжной пыли, его настигло ясное, как в добром сне, прозрение.

Никакой он не неудачник, как в сердцах припечатал отец. Не «потеряшка» с каталкой и уткой, пристроившийся вслед за Игорем в госпиталь. Он – будущий врач. Внук Шалвы Гиоргадзе, одного из лучших хирургов Тбилиси.

– Моцодеба, как говорит мой дед – по-русски это «призвание» или «внутренний зов».
Кто-то должен был одним словом изменить будущее Левана. Родной дед остался за горами, зато рядом оказался старый профессор – тоже дед, хоть и чужой.

Аркадий Михайлович не строил из себя мистика. Больше всего в жизни он ценил умение обходить потери «лобовых атак» элегантным маневром. Идти напролом, когда ситуация против тебя – значит множить просчеты. Именно этому, судя по его рассказам, учила история врастания евреев в Российскую империю.

– Матушка-гусарыня соизволила пригласить наших праотцов заселять выдуманную ею пустошь, – рассуждал профессор. – Пустошь была природная, а вот прожект – чисто умозрительный. Назвали его Новороссией. Там, где оплот Петра – там Старая Россия. Старшая. А куда Екатерина отправила безземельных приверженцев веры моих отцов – там был наш Новый Свет.

Аркадий Михайлович хитро улыбался, и становилось ясно: российские Потемкины да Орловы для него – лишь игроки вторых ролей, способные на сиюминутный гешефт, но лишенные дара предвидения. Ударить табакеркой в ухо законному императору ради благосклонности бойкой красотки – много ума не надо.

Левану, далекому от этих лабиринтов, легенды профессора казались шутовским калейдоскопом, лишенным горского духа. В судьбе Екатерины, соучастницы убийства мужа-царя, он не видел драмы, достойной царицы Тамары. Но в одном он был с профессором не согласен: Леван уже выбрал сторону Павла I. Ведь именно Павел заложил Медико-хирургическую академию.

Не будь того указа, дед Шалва никогда бы не приехал учиться в Ленинград, не убедил бы сына перевезти семью, и жизнь Левана сложилась бы иначе. А он не хотел другой судьбы – без этого города, без друзей и без Полины.

Но всё это было сегодня, а тогда... Немка, видя, что ей досталось дикое королевство, где достойного лекаря днем с огнем не сыскать, удумала заманить к себе ученый народ. И выходило так, что приглашенные ею люди лишь сделали вид, будто им нравится авантюра с освоением пустошей, а сами имели на примете совсем иные дела.

– Но дядя Гурам говорит иначе, – мягко вставил Леван, пытаясь нащупать разницу между «в огонь и в воду за обет» и философией, где обет – это лишь слова, писанные вилами по воде.

Дядя Гурам мечтал о другой Грузии и другом Петербурге – мире чести и слова. В реальности же всё выходило по слову деда Аркадия: жена с сообщниками убивала мужа и объявлялась Великой, а некий сын Софии-Шарлотты Прусской, рожденный в Берлине, являлся в Россию, назывался сыном отравленного царя Алексея и основывал столицу имени себя. И в старую Москву – ни ногой, из страха, что верноподданные прикончат его так же быстро.

– Дедуля, не пудри мозги, – не выдержал Маркус. – Леван запутается в твоих играх разума. Давай по учебнику: Петр Первый – сын Алексея Михайловича, а не какой-то там его дочки Софьи, точнее уже на тот момент Софии-Шарлотты.

– С какой стати я должен потакать вашему Миллеру? – вспыхнул профессор. – Этот немец навязал вам не историю, а несусветную ложь. Я был в Пруссии, заходил в берлинский Шарлоттенбург и видел там портрет юного Петра в латах. Подарок родителям кронпринца! И висит он там не для красоты, а по праву крови.

«Дедушка или отец – разве это важно?» – Леван окончательно терялся в этом споре. Ему вспомнилось, как дядя Гурам объяснял передачу короны царице Тамаре, а не незаконному сыну Георгия.

– Сын моей дочери – мой сын, а сын моего сына – чужой сын, – процитировал Леван вслух старую горскую мудрость.

Аркадий Михайлович замолчал на полуслове и с интересом взглянул на гостя.

– Отлично! – рассмеялся он. – Зришь в корень. В Грузии всегда знали цену чистоте крови лучше, чем в наших петербургских канцеляриях.

Старик вдруг резко сменил тему:
– Назначал уже свидания девушкам у Пушкина?

Леван качнул головой: в ту пору девушки у него еще не было.

– Всё впереди! Пушкина, кстати, после дуэли тоже наши лечили – был такой хирург Христиан Соломон. Не будь его знаний и связей, нас бы давно в те самые пустоши выселили.

Сегодня, узнав о новом месте работы Левана, профессор взялся вспоминать историю госпиталя на Суворовском.

– Деда, может, Левке неинтересно? – попытался вклиниться Маркус.

Но Леван, воспитанный в почтении к старшим, протестующе поднял руку: старший имеет право высказаться.

– Царь Николай тогда опасался, что мы слишком укрепимся в столице, – продолжал старик. – Паспорта не продлевали, а беспаспортных – в арестантские роты.

Левану это было знакомо не понаслышке. Среди родных, бежавших от войны в Питер, каждый второй жил на птичьих правах, откупаясь от участковых и стараясь не мозолить глаза власти. Так жили и дядя Гурам, и дядя Иракли.

– Тогда-то среди наших и была создана подпольная община, – профессор заговорщицки понизил голос, – чтобы помогать своим. В госпитале на Суворовском тоже были люди.

– У нас это называется землячество. Диаспора, – кивнул Леван.

Дедушка Аркадий выразительно взглянул на внука: мол, «а я что говорил, это интересно не только мне!».

– Десять мужчин – это уже миньян. А если они официально служат государству, в войсках или полиции, им дозволено узаконить свою молельню. Мой дед рассказывал: в Николаевском военном госпитале на Песках был наш миньян, пока начальство не решило отобрать комнату «для более важных нужд». Тогда Песковская молельня наняла помещение по соседству. А когда евреям запретили служить на флоте и закрыли их точку в Крюковских казармах – они перебрались к нам. Так общины и крепли.

Из слов деда складывалась карта того, первозданного Петера, где Николаевский госпиталь на Песках превращался в нынешний армейский госпиталь на Суворовском – тот самый, куда Леван попал санитаром. Как метко заметил старик: раз звезды так легли, значит, «это кому-нибудь нужно».

– Видишь ли, Леван, – Аркадий Михайлович выпустил облако дыма. – В девятнадцатом веке у нас шла своя внутренняя война. Между теми, кто хотел «выкреститься» и стать больше русским, и теми, кто держался за миньян. Ассимиляция – штука соблазнительная, но коварная. Мой отец был из выкрестов, и его мать, моя бабушка Геля, запретила ему приходить в дом – не хотела неприятностей остальным детям. Отец не держал обиды. Он считал, что имеет право служить той родине, которую выбрал сам. И я так думал. Даже когда оперировал в полевых условиях – думал так же.

Леван замер. Он вспомнил дядю Тимури, который остался в Тбилиси и наотрез отказывался приезжать в Питер, вечно конфликтуя с братом. Теперь у этого противостояния появилось точное определение – ассимиляция.

Вскользь Аркадий Михайлович упомянул момент, когда понял свою неправоту. «Дело врачей». Тогда он и помыслить не мог, что его родной дядя – «врач-убийца». Он списал всё на врачебную халатность – явление опасное, но не предумышленное. А потом родина, которую выбрал отец, стала тяготиться евреями. Без разбору. Особенно, когда к власти пришли другие евреи, противники «выкрестов».

 Старик не желал внуку такой непоследовательной в своих решениях страны.

– Выбирая между народом и новой родиной – выбирай народ, – дед Марка чуть приподнял руки ладонями наружу, будто сдаваясь, но мысли его уже перескочили на другое. – На Суворовском... если ты «просто санитар» – ты никто. Но если ты внук Шалвы Гиоргадзе, который временно держит в руках утку, – ты непобедим. Не дай этому городу размыть твой контур, парень. Ищи своих. Не по паспорту – по духу.

Выяснилось, что Аркадий Михайлович знал в госпитале на Суворовском каждого второго, и Левану следовало в любом затруднительном деле обращаться к нему. Пока таких дел не было: в «травме» лежали в основном ребята из Чечни, гражданских привозили редко, только в самых тяжелых случаях.

Как раз такой случай выдался в прошлую смену. Криминальный. Семейная драка.
– Отец с сыном? – мгновенно догадался дед.

Леван мотнул головой:
– Хуже. Закрытая ЧМТ, перелом носа, обширные кровоподтеки…

– Букет налицо, – кивнул Аркадий Михайлович, и его взгляд мгновенно стал медицински-холодным. – И кто же автор этого «натюрморта»?

Оказалось, потерпевшего отделали отец с сыном. Драку начал парень – сын женщины от первого брака. Жили они тут же, на Суворовском, в одной комнате коммуналки: мать с сожителем, бывший муж и взрослый сын. В тот вечер у них было застолье, а ночью, когда все улеглись – кто на кровати, кто на раскладушке, – сожитель с матерью захотели «идиллии». Шум разбудил сына. Парень взбесился и начал стаскивать хахаля с матери, а проснувшийся отец (бывший муж) бросился сыну на подмогу. Вдвоем они и спустили бедолагу с лестницы, предварительно отколошматив на площадке.

Женщина, приехавшая с пострадавшим в госпиталь, всё причитала в приемном покое:
– И что на них нашло? Сын-то вообще трезвый был...

Аркадий Михайлович, выслушав этот коммунальный триллер, выразительно хлопнул ладонями по коленям:
– Ладно. Медицина в таких случаях бессильна.

– Да нет же! – горячо возразил Леван. Он решил, что профессор сомневается в дежурной бригаде. – Он будет жить, Аркадий Михайлович! Гематому дренировали, нос вправим...

– Жить? – Винер искренне удивился, глядя на Левана как на наивного ребенка. – Да я не про него, голубчик! Я про мамашу. Её бы за хатули – и за сто первый километр, в Бокситогорск! Чтобы не устраивала античный театр в одной комнате с бывшим мужем и взрослым сыном.

Профессор покачал головой и снова потянулся к трубке.
– Ты, Леван, запомни: хирург латает тело, но дурость не оперируется. Вот сидит она в приемном, невинная мымра, и переживает: чтоб и одному не очень досталось, и тем следом поменьше влепили. А ведь там стены помнят блокаду... Да и не только стены.

Левану раньше и в голову не приходило сопоставить бытовуху с понятием родства: мать, отец, сын.

– Зарэзал бы... – будто кто-то невидимый с грузинским акцентом резюмировал за плечом.

Леван вздрогнул. Голос не был потусторонним – шутка Маркуса идеально легла в тему разговора.

Уже по пути домой, на Пугачева, Леван пытался осознать урок: ассимиляция с этой семейкой из коммуналки, с пацанами в «адидасах», с искателями астрала в «Планетарии» – возможна ли она для него в принципе?
***
В эту самую минуту не только Леван был на распутье, но и его мама.

– Ия, дорогая, но у них не принято бежать в ЗАГС, даже если они будут жить вместе, – несколько успокоила мятущуюся душу Ии Нана, уверяя, что вариант с гражданским браком (как это теперь называлось) лучше, чем если мальчик будет бродить неизвестно где и с кем. – Ты только вспомни, что мальчик рассказывал про жизнь местных бомжей, когда его одногруппницы подбили на идею благотворительности – и это они у себя в городе! А что будет с нашим Леванчиком?

Не видя иного выхода из ситуации, Ия наконец-то сдалась. Теперь на её плечи легла еще обязанность отвозить Левану продукты: деньги в перестроечное время не имели такого веса, как настоящая хорошая еда, приготовленная мамой. Полине готовить было некогда, да и не очень-то она умела, потому что и дома в Старой Руссе разносолами в то время никто себя не баловал.

Тенгиз, разумеется, все видел: Ия в хорошем настроении, не переживает о сыне, дом ведет образцово. И поскольку никто из близких не пришел сообщить, что Леван у них, Тенгиз пришел к разумному выводу – они сняли мальчику комнату. Помня жестокое обвинение, что он фашистскими методами пытался подчинить своего сына, Тенгиз приносил в дом хорошие продукты: пусть ребенок не голодает, ему нужно расти. Сын у него был красивый (ведь он взял в жены красивую девушку) и благородный – не может быть, чтобы он со временем не понял отца. Тенгиз даже догадался оставить Ие доллары – откуда у них иначе могли быть деньги снимать комнату?

Одно не было известно Тенгизу: что Леван живет как муж с шушарской бабочкой. Это не приснилось бы отцу и в кошмарном сне. А Ия, ни в ком из своих мужчин не уверенная, считала за лучшее пока отдать все воле Божьей.

Как-то само собой получилось: чтобы не добавлять волнений маме, в детали своей работы Леван посвящал лишь Полину. Маме оставалось мириться с ответом: «Все хорошо, мамочка». Мало ей было переживаний за родных в воюющей Грузии? Зачем расстраивать её еще и подробностями чеченских событий? Профессиональные темы можно было обсудить с Аркадием Михайловичем или Игорем, психологически выговориться Полине. Но разве маме расскажешь про мальчишек после ампутации?
И самое важное – раненые не понимали: что происходит? Почему эти горцы взбесились? Их же никто не трогал. Да, там было голодно и трудно. Но где тогда было сытно и легко? Когда ребята входили в Чечню, им сказали, что они идут освобождать советских людей от набежавших ичкеров – каких-то религиозных фанатиков. А выходило, что фанатики там все. Танкисты останавливались у группки местных (своих, бывших советских!) прикурить, а получали пулю в лоб. Это было за гранью разума. И постепенно до «федералов», как их называли чеченцы, дошло, что это война: «А может мы, а может нас».

– Они бешеные волки, – говорил Костя, омоновец с ампутированной стопой. – Мы их зажали у Первомайского, когда люди Радуева отходили от Гудермеса к себе в Ичкерию. Они прикрывались заложниками, которых взяли в больнице в Кизляре, чтобы гарантировать себе жизнь при отступлении от военного аэродрома.

– Почему ты их называешь «волки»? – Леван, помогавший Косте ходить на процедуры, отчего-то обижался за горцев в целом.

– Это не я так называю. Это они сами себя называют – волки. У них волк – как у нас медведь. А у вас какой зверь символ грузин?

Минуту подумав, Леван улыбнулся:
– Лев.

– Вот! Царь зверей. А у них – волк. Стая. Ты знаешь, как нападает стая волков?
Конечно, Леван слышал истории про встречи с волками в горах Кавказа, но пересказывать не стал: он понимал, что Косте не интересны дикие звери. Тот имел в виду другое.

– Но ведь вы сами пришли к ним на войну? – в очередной раз напомнил Леван. Он помнил, что в Грузии тоже хотели изгнать «колонизаторов» – русских военных.

– Мы пришли их защитить от иностранных наёмников, – Костя ни минуты не колебался в своих убеждениях.

– Тогда, значит, им те наёмники – братья. А вы им – не братья. Они хотят жить с волками, а не с медведями, – резонно заключил Леван.

Костя от бессилия закрыл глаза. Он ни до кого не мог донести свою правду. Это нужно было видеть там, на месте. А кто здесь, в Питере, думал про Чечню? Никто. Кроме врачей в Военно-медицинской академии или госпитале. Потому что ребят нужно было лечить, оперировать, ампутировать.

– Мы пришли к своим! Но там я слушал этого взбесившегося Радуева. Он кричал, как в фильмах кричал бесноватый Гитлер. Маленький, злой, как шакал. Какой он волк? Но у него была «космическая» связь!

Леван не понял: что это значит – космическая связь? Связь с Пророком?
И тогда Костя рассказал про телефон, который может связываться через космос с любой точкой на земле.

– Телефон, работающий через космос?

Костя кивнул. Да, связь у этих «волков» была отменная: они могли слышать переговоры федералов, узнавать место и время удара, перемещения. Могли звонить в Пакистан и Иран прямо из своих траншей.

«Вот почему Гагарин! – осознал Леван. – Вот почему Стас тогда в ресторане, на дне рождения, когда речь зашла про «Планетарий» говорил «глушить мечети», как перевёл на русский слова друга Маркус».

Однако рассказывать Косте об откровениях Стаса – того самого, что наболтал тогда лишнего, – Леван не стал, хотя они уже и подружились. По-свойски парень приносил Косте кулинарные шедевры Ии: мать всё еще надеялась прикормить сына и переманить на свою сторону.

Вместо этого он сказал другое:
– У меня брата зовут Котэ. По-вашему это будет Константин.

С тех пор в отделении больные тоже стали звать Левана «брат».

«Братом» был и его друг Игорь. Да и вообще, как-то само собой получалось, что все они теперь – братья по духу. Это имел в виду дед Маркуса, когда говорил: «Ищи своих»? Но почему же тогда «свои» убивали «своих» на его родине – на Кавказе?
Леван был убежден: русские парни просто растерялись, оказавшись не готовыми к такому Кавказу. Поговорка «Тамбовский волк тебе товарищ» обрела новый, жуткий смысл. Эти «люди-волки» могли запросто облить живого человека спиртом и поджечь только за то, что он сопротивлялся.

– Как говорит мой дед: с волками жить – по-волчьи выть, – мрачно отозвался один из бойцов.

– А мой говорит другое: волков бояться – в лес не ходить.

У всех раненых была подписка о неразглашении, поэтому подобные разговорчики в строю велись только в узком кругу, среди своих. Ходили слухи (в которых никто не сомневался): тех, кто распускал язык или требовал расследования бойни под Первомайском, ждали не просто неприятности. Можно было легко загреметь под трибунал – и вовсе не за разглашение «тайны».

Игорь пересказал байку про своего друга из семьи потомственных военных. Тот «нарывался»: разобрал с отцом пару операций и пришел к выводу, что это была подстава. «Хирургов», умеющих орудовать скальпелем, бросили на топорную работу.
– Как он говорит: если бы операция была подготовлена профессионально, они вошли бы и выполнили всё как тени. Но их послали в лобовую, без оснащения, на укрепленные позиции Радуева.

Леван и Игорь уже понимали: в армии отличная физподготовка не всегда стоит на первом месте. Это только в сказках «богатырское правило» – махать булавой. Оказывается, есть части, где парни проходят интеллектуальный отбор, а уже потом смотрят, сколько раз ты отжался. Да и то – сквозь пальцы. В такие части зачисляют по коэффициенту интеллекта или чему-то подобному: физподготовку можно подтянуть, а новую голову не пришьешь.

Вот кто-то из таких «интеллектуалов» и попытался качнуть систему. Чем ответила система? На «провокатора» подняли старое дело об изнасиловании несовершеннолетней. А в военной прокуратуре любое дело – это финишная прямая: когда старший по званию дает указание, твой ответ – «будет исполнено». И впаяли этому придурку по полной – «десяточку» как минимум.

А потом пошли слухи, что всё это – липа. Точнее, не сам приговор, а его исполнение. Договорняк. Только не такой, как под Первомайским, когда выпустили Радуева, а личный. Ты признаешь вину, а после приговора исчезаешь. Остаешься в армии, ни в какую зону тебя не отправляют, но ты теперь – совсем другой человек. Была ли эта байка правдой? Кто её знает...

– Но ведь это преступление! – Левану совесть не позволяла согласиться с тем, что, подписав какую-то бумагу, можно воевать дальше как ни в чем не бывало. – А девочка?

– Это было по обоюдному согласию, – уверенно кивнул Игорь. – Жаль, что я дал зарок не курить, иногда прямо тянет...

– Ему двадцать четыре, ей – шестнадцать, – уточнил Леван. Игорь молча подтвердил. – Да что она понимает в таких отношениях?

Игорь отчего-то улыбнулся, и эта улыбка лишь добавила Левану возмущения.
– Тебе, горец, не понять.

– Да? И что значит – «не понять»? У нас, думаешь, не воруют невест? Иногда, конечно, - поправил сам себя Леван. - Но на них женятся! Раз уж по согласию.

– Потому что это славянские боги – такой обряд! По взаимному согласию.

– Для богов ваших? Тогда за что его судили?

– А за «скелет в шкафу»! На всех этих «особо одарённых» есть свой компромат. Чтобы не вздумали встать на дыбы!

Леван спорить больше не стал. Во-первых, перекур перекуром, но за тебя твои обязанности никто не выполнит: санитаров в травме катастрофически не хватало. Во-вторых, Игорь явно что-то недоговаривал. Друг другом, но откуда Игорь мог знать такие подробности – как выйти из подобной ситуации, как устроено тестирование и какие именно «скелеты» прячутся в чужих шкафах?

И только по дороге домой, когда свежий невский ветер выдул из головы лишний сор, до Левана начало доходить: Игоря тоже агитировали! Он же славянин. Его вербовали эти «славянские боги», их посредники или кто-то еще… Как вообще работает эта машина?

Всё сошлось: чистая математика. Система перемолола столько одарённых парней, что ей постоянно требовались новые ресурсы. Неужели таланты, данные человеку сверх меры, нужны кому-то лишь для того, чтобы эффективнее убивать?
***
Леван вновь осознал себя стоящим на «вершине мира». Но в этот раз земля не покоилась внизу – она стремительно неслась навстречу, будто он пилотировал невидимый аппарат, закладывающий крутое пике. Леван понимал: это не он летит над хребтами Кавказа к Каспию, это сама равнина, припорошенная грязным, серым снегом, бросается в лицо, делая детали пронзительно отчетливыми.

За рекой проступил поселок. Высокий минарет, похожий на типовую водонапорную башню, вонзался в низкое небо. Место выглядело странно: земля была изрезана глубокими траншеями. Люди внизу будто боялись ходить по поверхности, предпочитая прятаться в полуподземных лабиринтах. На крышах домов метались фигурки с автоматами, что-то выкрикивая в пустоту. Вдоль улиц застыли остовы автобусов с выбитыми стеклами. Внутри сидели люди – неподвижные, покорные холоду, они никуда не ехали и не выходили, превращаясь в часть этого мертвого зимнего пейзажа.
Вокруг поселка сон громоздил привычные кошмары: хаос из военных и гражданских, женщин, воздевших руки в молитве, и застывших орудий. Это была осада, лишенная логики – на окраине мужчины, не таясь танковых дул, сверкали в земном поклоне белыми пятками.

Нарастающий гул возвестил о приближении «вертушек». Леван вскинул взгляд и замер. Там, в небесном мареве, проявилось нечто иное – несоизмеримо более масштабное, чем игрушечный макет поселка внизу.

Из мерцающих точек и штрихов соткался Тетрарх. Его темный силуэт – получеловека-полуптицы – парил в той же плоскости, что и Леван. Существо казалось отлитым из полупрозрачного обсидиана: сквозь его мощную грудь и заломленные крылья просвечивали холодные огни иных миров. Этот Мистический демиург взирал на происходящее внизу с ледяным равнодушием архитектора, чей чертеж оказался безнадежно испорчен.

Все его тяжелое, осязаемое внимание было приковано к Левану.

– Зачем ты здесь? – мысленный вопрос Тетрарха пророкотал в сознании, как вибрация тектонического сдвига.

– Ты хочешь их убить, – ответил Леван, всматриваясь в задымленную пустоту внутри исполина.

– А ты стремишься мне помешать? Для этого ты здесь? – в мысленном голосе Полуптицы не было и тени вопроса, лишь констатация факта.

Леван хотел выкрикнуть «Да!», но почувствовал, как чужое, бездонное сознание мгновенно считало этот порыв, снабдив его коротким, сухим комментарием: «Ты не осознаешь, насколько не равны силы?»

Будто в подтверждение, Тетрарх расправил исполинские крылья. Он закрыл бы собой полнеба, не будь его контур полупрозрачным, словно вырезанным из темного эфира. Сквозь зыбкое, измененное тело Архетипа Леван видел, как на бреющем полете проходят военные вертолеты. Они равнодушно выпускали ракеты по домам, взрезая тишину поселка взрывами. Паника, крики и смерть внизу ни на секунду не отвлекли визави от Левана.

– У тебя не хватит сил мне помешать, – голос сущности прозвучал как окончательный приговор. – У тебя никогда не хватает сил встать на моем пути.

В ту же секунду пространство сна дрогнуло и осыпалось. Леван не успел возразить – реальность пересобралась за мгновение. Грязный снег и зимняя стужа исчезли, сменившись знойным маревом раннего лета.

Теперь он видел себя на иной земле. Чувство полета сменилось тяжестью ответственности: Леван осознавал себя командиром целой армии. Он был загнан в угол, окружен коварным врагом, чья неведомая мощь стремилась затянуть его полки в свои жернова и стереть в прах.

Названия местностей всплывали в сознании сами собой, как и прежде, но теперь это был не Терек и не Первомайск. Это был не Кавказ.

Неман. Несвиж. Слуцк...

Почему Слуцк? Ответ пришел вместе с горьким привкусом пыли на губах: потому что Минск уже рукоплещет французскому маршалу Даву. И его Второй Западной армии, зажатой в тиски, остается единственный путь из окружения – на Могилёв.

Зрение Левана вновь сфокусировалось на Крылатом Демиурге. Теперь они поменялись сторонами света: Леван оказался в восточной части неба, а его преследователь – на западе. В это мгновение Тетрарх заговорил, и его голос диктовал саму историю:
– Заставить Багратиона идти в Могилёв либо отбросить в Пинские болота. В обоих случаях моя армия окажется в Витебске раньше, и уничтожение его обескровленных полков станет делом нескольких дней.

Исторический реверс удался. Наполеон уже простил своего брата, вестфальского короля Жерома, за неспособность разгадать маневры русского генерала. Простил, потому что «Его Гений» уже готовил лавровый венок за искусный загон Багратиона в полесские топи. Даву уже в Могилёве – ловушка захлопнулась, и дорога из Новогрудка должна была вести лишь к гибели.

Но Леван, ощущая себя Багратионом, прошедшим Бородино, лишь горько улыбнулся. Даву напрасно надеялся утопить Вторую армию в трясине.

– Твои доносчики не утруждали себя, отрабатывая французские франки, – мысленно произнес Леван.

– Да… – в голосе Темнейшего промелькнула горечь. Теперь он казался почти человечным, будто маска Демиурга на миг дала трещину.

Шпионы из окрестных местечек, припрятывая монеты на черный день, не спешили помогать «лучшей армии Европы». Именно эта тишина позволила целой армии бесследно исчезнуть из поля зрения маршала Даву и легких войск князя Антоновского.
Комендант недавно построенной Бобруйской крепости, генерал-майор Игнатьев, выбрался из осажденной цитадели по подземному ходу. Встретив Вторую армию на слуцком направлении, он скрытно провел ее под защиту крепостных стен. Оказалось, Игнатьев не только виртуозно владел разведданными, но и вопреки путаным директивам штабов собирал под свое крыло разрозненные части, фактически превратив Бобруйск в неприступный бастион, спасший армию от уничтожения.

– Тебе удалось выбраться из капкана, но я не забыл твоего приказа: «Вселить в солдат убежденность, что неприятельские войска не иначе как сволочь с того света», – теперь сам воздух вибрировал от издевательского хохота Темнейшего.
Леван – или теперь уже Багратион? – вспомнил свою странную смерть, которой и по сей день не находил объяснения. Казалось, даже у ветра был слух, донесший в Петербург веские доказательства предательства в высшем генералитете.

– Ничего объяснять не надо, у нас разные весовые категории, – отрезал Тетрарх. Его полупрозрачный силуэт вновь начал уплотняться, наливаясь тяжелой тьмой. – Это мои люди принесли тиф и дизентерию в непокорную Бобруйскую цитадель. Ни одна крепость в мире не стояла четыре месяца в полной осаде...

«Четыре месяца, – пронеслось в сознании Левана. – Багратион уже умер от гангрены к тому времени, когда русские вернулись к так и не сдавшемуся Бобруйску».

Пространство сна вновь совершило резкий кувырок. Декорации сменились мгновенно: под ногами снова был Кавказ. Но расстановка сил изменилась – теперь Леван занимал западную часть небес, а его визави стоял напротив, готовясь к отчаянному прорыву. Получеловек-полуптица больше не походил на императора, он воплощал в себе стихийную, мятежную силу гор.

– У тебя не хватит сил мне помешать, – трезво заметил Тетрарх. – Я уйду.

– Невзирая на недостаток людей? – Леван почувствовал, как холод былого знания диктует ответ. – Ты погибнешь при прорыве за Терек.

Темнейший замер. В его задымленном, полупрозрачном взгляде на миг отразилось искреннее замешательство.

– Зачем тебе это? – тише, почти по-человечески спросил он. – Ты же горец, как и я.

– Я – русский, – напомнил Багратион, и в его голосе проступил металл эпохи двенадцатого года. – А ты прикрылся женщинами и детьми своей же веры. Ради чего? Здесь, у тебя на пути, сейчас погибнут отборные парни, которых ты, я подозреваю, умышленно обменяли на твои франки. И твои погибнут – без счета.

– Ну, раз уж ты понимаешь, что за всё договорено и заплачено – тем более, убери их, – в голосе Демиурга послышалась вкрадчивая, змеиная логика. – Зачем федералам напрасные жертвы? Тем более – людей, обладающих даром Багратов. Не стоит разбрасываться таким наследием. Вас на земле почти не осталось.

Леван молчал. Перед его внутренним взором, наложенным на полупрозрачный силуэт Тетрарха, уже разворачивалась бойня. Он видел, как на позиции ГРУ выдвигаются фанатики, всерьез верящие в свой вожделенный рай. Видел залегшую в засаде «Альфу», которая вот-вот услышит в эфире то, что не сможет предотвратить…

– Это лобовая атака, – выплюнул Леван. – Любимая тактика твоих Верховных Жрецов, вечно заметающих следы.

Наверное, он закричал в голос, потому что в вязкое марево сна ворвался встревоженный шепот Полины:
– Тише, тише… Это всего лишь сон.

Леван рывком сел. Сон отпустил не сразу, оставив во рту сухой привкус железа, как после долгого бега. Сердце колотилось где-то в горле.

Он оглядел комнату на Пугачева: обшарпанные обои, тусклый свет уличного фонаря, гора одежды на стуле. Никаких армий, никаких крылатых демиургов – только затекшая спина и холод от окна. Он попытался ухватить за хвост ускользающую, как дым, мысль: «Если ты не человек – зачем же принимать облик человека?»

Сознание больше не находило адресата. Тетрарх растворился, оставив после себя лишь какую-то горечь и странное ощущение жизни, как чьей-то игры.

Полина во сне прижалась к его плечу, тонкая и беззащитная. Всего полгода назад они целовались на Кронверкской набережной, и пределом их тревог были голодные чайки, наглым веером вырывающие батон из рук. Безопасный мир сам по себе сузился до размеров операционной и кафельного безмолвия палат послеоперационного блока.
Тбилисская бабушка Ната на чьи-то расспросы – «не рано ли твои внуки взяли оружие?» – лишь вздыхала: «На войне мальчики быстро взрослеют». Леван начинал понимать её правоту. Та самая «сволочь с того света», о которой кричал во сне Демиург, теперь каждую смену калечила его ровесников, заставляя их выть по ночам от фантомных болей.

Его странный сон о Багратионе и Тетрархе не был бредом, порожденным джойстиком приставки. Сознание просто искало кирпичи, чтобы выстроить баррикаду между собой и хаосом, перемалывающим пацанов. Поймет ли Полина эту его личную дуэль с полупрозрачным существом, торгующим чужими жизнями? Или решит, что у Левана от напряжения просто едет крыша? Проверять не хотелось.

«Если ты не человек – зачем же принимать облик человека?» – вопрос пульсировал в висках, пока за окном ледяной ветер гонял мусор по неширокой улочке Пугачева.
Леван осторожно поправил одеяло, укрывая плечо девушки. Надо было поспать. Завтра – точнее, уже сегодня – ему предстояло снова войти в пропахшие гноем и вареной капустой коридоры, где никакой Тетрарх не посмеет ему диктовать свои правила. В этом мире, между капельницами и суднами, власть Демиурга заканчивалась там, где начиналось упрямство восемнадцатилетнего санитара.
***
Самым сложным для Левана были не каталки и не утки. Даже не вид ровесников, ставших инвалидами ради чьих-то туманных интересов. Он рос в мире, где гармонично уживались красота далекой Джоконды и реальное уродство Квазимодо. Но здесь человек не рождался горбатым «по грехам своим», а терял цельность из-за желания одних передвинуть границы и долга других – этого не позволить. Никто в здравом уме не стал бы менять мир на уровне, который ему недоступен.

– Обращал внимание, как пацаны купируют фантомные боли? – спросил Игорь.
Леван кивнул. Он слишком часто видел это за наглухо задернутыми шторами в палатах – лихорадочные, почти судорожные движения под одеялами тех, у кого вместо ног осталась пустота. Будь рядом Маркус, он бы добавил: «По Фрейду».

Как выяснилось, Аркадий Михайлович проблемы в происходящем не видел: «на дворе трава, на траве дрова». В его понимании страна проходила подобное еще после Отечественной. Хирурги той закалки стояли на своем: ампутация – это «удаление поврежденного сегмента». А если сегмента нет, то и сигналу взяться не откуда. По логике деда, если тело судорожно цепляется за основной инстинкт – значит, оно хочет жить. Это добрый знак: пока работает либидо, человек не сдается. А отсутствие желаний ведет к депрессии, от которой и до петли недалеко.

В версии Бориса Евгеньевича, отца Маркуса, в основе жалоб лежало банальное желание «забыться» через шприц. Тема закрывалась просто: если бы после войны врачи миндальничали с теми, кто требовал добавки спецпрепаратов, развитой социализм бы не построили.

Удачей же стало то, что мама Марка, Дина Аркадьевна, припомнила случай из практики госпиталя на Народной. Там на планерке как раз распекали завотделением, у которого молодой врач «колдовал с магическим ящиком» – и это вместо того, чтобы выполнять план по койко-местам и перевязкам.

– Мне тут только собственных Кашпировских не хватало! – гремел басом пожилой врач. – Мало нам «специалистов» по гипнозу и аутотренингам, так еще и Соколов мудрит с коробкой из-под печенья. Ты зачем иностранную взял? Своих, родных коробок мало? Скажи-ка, Соколов, ты у нас Кулибин? Тогда зачем в медицину пошел? Режим мне тут нарушать?

Протесты молодого нейрофизиолога, пытавшегося внедрить идеи из журнала Nature, лишь подтверждали в глазах начальства его «витание в облаках». Пашка принес доказательства – тетрадку со схемами расположения зеркал и переводами, которые ему помогала делать знакомая девочка из «Публички».

– Да, Сокол, тебе бы девчонок на свидания звать, а ты их переводами нагружаешь, – подначивали коллеги, разглядывая свои физиономии в зеркальной камере.

– А что, если он на пороге открытия? Непризнанный гений, как Таня из «Открытой книги».

В худющем очкарике Пашке Соколове действительно было что-то от каверинской Власенковой – из тех, про кого «безумству храбрых поем мы песню». Когда Леван изложил ему свое видение проблемы, они быстро спелись. Павел не привык рассматривать вопрос с такого «низкого старта», но дополнительные сведения его зацепили – они подтверждали общую клиническую картину.

– Секундное облегчение на истощающемся ресурсе, так надо понимать их «выход»? – спросил Павел. – И сколько они так продержатся?

Леван пожал плечами. Он не претендовал на кардинальное решение. Он просто искал единомышленников, согласных в одном: фантомные боли – это не вопрос дозировки казенных ампул. Ни тяжелые обезболивающие, ни таблетки не были панацеей. Было что-то еще.

– Безусловно есть! – горячился Павел. – Это логично, Леван. Они пытаются перебить один сигнал доминантой другого. Но фантом – это зацикленный ток. Зеркало из Nature – не фокус, это короткое замыкание для боли. Мы покажем мозгу, что «нога» на месте и она расслаблена. И он выключит сирену.

– И над этим они смеются? – уточнил Леван.

Дина Аркадьевна так и не смогла внятно объяснить, что там за коробка из-под «идеологически чуждого» печенья. Суть шуток коллег сводилась к тому, что Паша в детстве «недобрал» на Галере. Про Галеру понял только Маркус – он потом разжевал неместным Левану и Игорю, в чем прикол фарцовки.

В квартире Павла (так он представился, невзирая на десятилетнюю разницу в возрасте) всё выглядело иначе.

– Понимаешь, – голос Павла дрожал, он поправил очки мизинцем, не выпуская коробку из рук. – У них в башке короткое замыкание. Мозг орет: «Где нога?!», а в ответ – тишина. И он выкручивает громкость. Этот ор и есть их боль. Нам нужно закрыть контур. Дать картинку, чтобы он заткнулся.

Идея была настолько простой, что Левана поразило неприятие метода в отделении. Объектов для проверки хватало: афганцы, чеченцы, жертвы криминальных разборок. Сейчас они мастерили второй прибор – первый Пашке удалось «сосватать» сокурснице в пригород.

– Твои «картинки» против их ада… – Леван тяжело вздохнул, подгоняя зеркало к картонному коробу из-под немецкой гуманитарки. – Они же в кровь себя раздирают, Паш. Пытаются вышибить искру искрой. А потом лежат серые, и культя ходуном ходит. Тратят силы, которых и так нет. А тут еще санитарки со своим «извращением»… Есть там одна – ей батюшка сказал, что ими грех водит. Вот доделаем аппарат – и посмотрим, кто кого и куда водит.

– Вот именно! – Павел с треском рванул скотч. – Он пытается «сбросить» напряжение через низ, через инстинкт. Но это как тушить пожар в телевизоре, поливая водой розетку. Замыкать надо там, где искрит – в черепной коробке.

Они работали быстро и слаженно, как саперы. Леван прорезал в картоне отверстие, Павел вклеивал зеркало, выверяя градус по своим схемам. В этом не было ничего «медицинского» в понимании девяносто шестого года – ни белых халатов, ни никелированной стали. Только грязный картон, мутное стекло и двое мужчин, пытающихся взломать человеческую природу подручными средствами.

«Чудо техники» – зеркальный ящик а-ля иллюзионист Кио – Леван притащил в госпиталь.

– Если сработает, – Игорь попытался подмигнуть своему отражению в пашкиной коробке, – мы врежем по черепушкам почище гипноза. А если нет... – он на секунду задумался, – нас обоих спишут в дурку за оккультизм.

Разрешения на этот «картонный фетиш» им, конечно, никто бы не дал.
В реабилитации вовсю применялись «психотерапевтические сеансы». Пашка рассказывал, как в палату приходил какой-нибудь заштатный гипнотизер в потертом пиджаке – все тогда косили под Кашпировского. Он садился между коек и вкрадчиво бубнил: «Ваша правая стопа теплеет... она расслабляется... представьте, как пальцы шевелятся в мягком домашнем тапке...»

Парни лежали зажмурившись, из последних сил пытаясь «увидеть» этот тапок. На десять минут наступала тишина. Со стороны казалось – метод рабочий. Но через полчаса палата взрывалась матом и стонами: в придуманном ботинке нога горела так же остро, как и до сеанса.

Павел, пытавшийся докопаться до сути, объяснял это просто:

– Конечно, горит! Потому что гипнотизер стучится в закрытую дверь. Он заставляет воображать то, чего нет. А мозг не дурак, он опрашивает «датчики» – и видит пустоту. От этой нестыковки паника только растет.

Павел похлопал по картонному боку коробки.

– Мы не будем просить их «представить». Мы не экстрасенсы. Мы дадим мозгу прямой визуальный обман. Заставим глаза передать в центр управления картинку: «Смотри, вот она, нога, она цела, она шевелится». Для мозга глаза важнее любого слова. Зрительный нерв – это прямой кабель. А гипноз – так, радиопомехи.

Игорь согласно кивал, вспомнив русскую поговорку: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Павел выложил выписки из Nature, за которые пришлось отдать пачку «Парламента» библиотекарше и коробку конфет подружке из иняза.

– Понимаешь, Леван, они пытаются выключить боль через «низ», через инстинкт, а надо – через «верх», через глаза. Мозг должен увидеть, что конечность расслаблена. Зеркало для префронтальной коры – это и есть их «оргазм». Оно даст сигнал: «Всё, нога на месте, она не болит, можно отпускать».

Гладко было на бумаге. Точнее – в заграничном журнале неизвестного индийца Рамачандрана, который обещал: «Мы покажем человеку в зеркале его вторую ногу, и мозг решит, что всё в порядке. Он отпустит спазм».

Убежденность Пашки передалась Левану, от Левана – Игорю. Но она мгновенно гасла на уровне Кости, ради которого Леван всё это и затеял.

Костя отвернулся к стене, накрыв культю одеялом. От него пахло дешевым табаком и той самой безнадегой, которую Леван научился чуять за версту.

– Заберите свой ящик, – хрипло бросил Костя. – Я не подопытный. Ногу вы мне не пришьете, а смотреть, как в зеркале дрыгается призрак… Издевательство это.
Если Левану не удавалось достучаться даже до «брата» Кости, то кто в отделении вообще станет его слушать?

Леван не стал спорить. Он просто поставил коробку на тумбочку Кости – так, чтобы зеркало смотрело прямо на его здоровую ногу, если тот хоть немного повернет голову.

– Ладно, Кость, – Леван безразлично пожал плечами и принялся поправлять простынь на соседней койке. – Не хочешь – не надо. Пашка предупреждал: метод не для всех. Слабых он пугает. Говорит, только со стальной волей могут заставить мозг поверить картинке. Остальным... ну, им проще на госпитальной "химии" гнить.

Костя дернул щекой, но промолчал.

Леван долго бы искал подход к такому упрямцу, но удача сама шла в руки. В коридоре госпиталя он столкнулся со Стасом, который как раз шел пересдавать зачет.

– Чё кислый? «Утро красит нежным светом»? – подмигнул Стас.

Леван в сердцах объяснил: есть идея, но дело встало из-за одного «Фомы неверующего». Тот уперся рогом и ни в какую. Стаса расклад подзадорил.

– Давай так: я сдаю зачет, – он хлопнул друга по плечу, – и приступаем. Сделаем по инструкции: «не увижу – не поверю». Увидит он у нас всё как миленький!

Стас мельком глянул Пашкину тетрадь с описанием «магической коробки» и зашел в палату. Сюсюкаться с Костей он не стал – сразу присел на край кровати:
– Кость, слушай сюда. Главное – выбрать правильную сторону зеркала. Это не Леван придумал и даже не тот Рама из журнала. Тема серьезная, закрытая, просто кто-то решил «слить» её в массы. Не хочешь смотреть в коробку – не надо, раз внутри протест. Я на днях зайду, принесу тебе одну научно-фантастическую книжонку. Все равно скука смертная, хоть мозги разомнешь.

Выйдя в коридор, Стас пояснил Левану:
– В зазеркалье не смотрят – туда заходят. Не говори ему про «лечение», он это в штыки берет. Нужно его переубедить. Его мозг застрял в ловушке, в обломках БМП, где стопу зажало. Это как сериал на повторе, который крутится в голове, пока не изменишь приказ.

Леван кивнул. Он мало что понял в «военных технологиях» Стаса, но решил довериться другу.

Как и обещал, Стас заглянул через пару дней. Левана на смене не было.

Костя, завидев гостя, выдавил подобие улыбки. Стас ответил тем же:
– Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Обещанной книжкой оказался роман Филипа Фармера «Врата времени». Идея там была в духе Стаса: выброс энергии без смысла – это пустая трата сил, а вот умение направить её для перехода в иную реальность – те самые «секретные технологии». По версии Стаса, именно из таких «закрытых» источников индийский врач Рама и выудил идею со своим зеркальным ящиком.

– Ты помнишь про двух девочек – Олю и Яло? – Стас присел на край кровати.
Костя заподозрил подвох и промолчал, но, вопреки ожиданиям, не психанул.

– Так вот, у тебя в Зазеркалье есть двойник, – продолжал Стас. – И с ним совсем не обязательно случилось то же самое, что с тобой.

Костя никак не мог взять в толк: зачем ему сдался этот «зазеркальный Костя»? Какая разница, есть у того стопа или нет, если здесь и сейчас нога болит и её не вернуть?

– Всё не так, как ты думаешь, – Стас старался не выглядеть поучающим. – В зеркале ты видишь не «придуманную» ногу. Она там есть! В том мире она абсолютно реальна. И ты можешь управлять ею точно так же, как раньше.

Звучало это до того наивно, что Косте стало смешно – не в обиду Стасу и сказке про Олю. Значит, он должен научиться управлять ногой в другом мире? А всё потому, что в этой реальности кто-то очень не хотел, чтобы Костя остался целым. Якобы тогда он совершил бы нечто такое, что многим бы не понравилось.

– И что же «великое» я бы совершил? – хмыкнул Костя. – Эльбрус покорил? Ла-Манш переплыл?

– А это ты сам узнаешь. Через «Врата времени», – Стас звонко хлопнул книжкой по тумбочке. – Но одно скажу: вряд ли такая суета затевалась ради того, чтобы ты просто за девками не бегал.
***
На удивление, наивная научная фантастика Стаса захватила уставшее от фантомных болей и уколов сознание Кости. В медицине то, как в парня постепенно вселялся дух книжного героя – Роджера Ту Хогса, объяснили бы прозаично: «коктейль из препаратов и эндорфинов стирает критическое мышление». Но Костя, с детства мечтавший об офицерских погонах, таких терминов не знал. Зато откуда-то из глубин интуиции он вдруг вспомнил запах авиационного бензина и дрожание пола в кабине; он понимал навигационную панель и еще в процессе чтения ясно видел самолет Роджера – изнутри и снаружи, целиком.

Косте казалось, что он то и дело проваливается в сон, а проснувшись, продолжает следить за сюжетом «Врат Времени» как за продолжением дремы. Так повторилось несколько раз, пока реальность не изменилась окончательно. Покашливание соседа превратилось в глухой шорох, а пропахшее лекарствами одеяло потяжелело. Стерильный запах кварца выдуло ароматом хвои и кострового дыма, будто принесенным из детских воспоминаний о таежной части, где служил отец. Затем проступила полынь – ею мама иногда выметала дом, чтобы из подвалов не набежали блохи.

Запах чеснока, видимо, проник сюда вместе с Ильмикой. В отличие от книжного Роджера, настоящий Костя не брезговал бы женщиной, от которой пахнет чесноком. Сначала он не увидел её в белом мареве дремы, а почувствовал: Ильмика коснулась виска – и боль в изувеченной правой ноге исчезла. Это не была жалость, которой трудно насладиться, и не любовь, которая якобы лечит. Ильмика просто приникла к нему, накрыла теплой волной, словно живая повязка.

В его подсознании она пахла той самой немецкой «перуанской мазью» из гуманитарки – редкой, смолистой роскошью армейского госпиталя. Густая горечь бальзама смешалась с естественным ароматом её волос, пахнущих костровым дымом и осенним лесом. Этот «букет» подействовал как наркоз: Костя вдыхал его и чувствовал, как края его рваной души начинают стягиваться. В по-детски добром сне его деформированное тело – больная оболочка – начало отслаиваться, подобно старой сухой коже.

Застиранная простыня боли, стыда и осознания своей неполноценности оказалась лишней. Ильмика любила простой секс – прямо на траве, на голой земле, без лживого флера цивилизации. Разве воин после сражения станет метаться в поисках чистой постели? Волна накроет его там, где он стоит. Там, где его обнимает не бесплотный призрак, а тяжелая, настоящая женщина. Её ладони ложатся на его шрамы; её плоть врастает в него, становясь новой, здоровой кожей.

Крики из коридора и стоны из палаты теперь лишь имитировали крики ночных птиц. Это была тишина его новой земли, Земли-2, где нет очередей на перевязку и нужды в тяжелом забытьи из ампул. Есть только бесконечное небо и женщина, которая выбрала именно его. В этот момент он впервые за долгие месяцы заснул по-настоящему. Он не просто «видел сон» – он эмигрировал в эту женщину. Она стала его территорией, его личным гуманитарным коридором в мир, где он снова цел.

– Как здорово, что ты меня нашла... – прошептал Костя.

Он осознал: это не он нырнул в зазеркалье, чтобы победить фантом. Это женщина из зазеркалья пришла по эту сторону стекла, чтобы укротить его боль. Вытесненная Ильмикой пустота сначала задрожала, как плохо подогнанное стекло в оконной раме. Следом будто щелкнул тумблер в кабине. Костя вспомнил слова Стаса про то, как ему проникнуть сквозь амальгаму зеркала, и решил, что Стас тоже не знал всей истории перехода в деталях. Зато, как и надеялись Леван и Стас, боль в культе Кости превратилась в ровную вибрацию. Это больше не нервы кричали об отсутствии ступни – это дрожал под ним бронированный пол самолета. Ритм моторов подхватил его сердце, выравнивая его с тактом поршней.

Костя не закрыл глаза – он их открыл.

Свет в палате был тусклым, но здесь, за «стеклом», он ударил по зрачкам хрустальной синевой стратосферы. Обычный воздух казался киселем, а этот – разреженный, колючий – вливался в легкие чистой энергией. Ветер свистел в щелях фонаря, и этот звук был слаще любой музыки. Внимание сосредотачивалось на приборной панели. В госпитале всё было ватным, а здесь каждая царапина на эмали, каждая капля масла, затекшая под ободок высотомера, имели свой вес. Костя почувствовал, как пальцы в кожаной перчатке касаются холодной рукояти сектора газа. Это был сам металл, его инертность, его сопротивление.

И тут он увидел главное подтверждение. Горизонт.

Внизу, под плоскостью крыла, бежала тень его самолета. Четкий силуэт хвостового оперения, окруженный радужным кольцом – «глорией». Физика света, которую мозг не смог бы выдумать в измученном бреду. А потом пришел запах: густой дух перегретого железа, пороха и озона. Так пахнет гроза на большой высоте.

Он шевельнул пальцами правой ноги. Больше не было пустоты. Было твердое ощущение кожаной подошвы, упирающейся в рифленую сталь педали. Костя нажал на неё – и самолет послушно, тяжело качнул носом, разрезая воздух. Это был выход из тесной клетки своего изувеченного тела в тело огромное, мощное, крылатое.

Он глубоко вдохнул пахнущий бензином воздух, и по телу разлилась почти забытая ярость жизни. Больше не нужно было «терпеть». Он снова был функционален.
Справа, чуть выше, из ослепительного солнечного диска вывалилась хищная щепка. Она не была символом или метафорой – это был «Мессершмитт-109», в его самой реальной, пугающей плоти.  Костя увидел, как солнце играет на гранях его фонаря, как из патрубков вырывается сизый дымок. Он почувствовал врага кожей. Это не было предчувствием – это был инстинкт хищника, у которого снова выросли когти.
Радиоэфир взорвался не немецким лаем, а гортанным, властным рокотом. Он бы узнал этого голос в любом из миров: «Волк».

– Кто ты такой, чтобы здесь что-то решать? – прорычал динамик. – Это не твоя земля!

Взгляды встретились сквозь бронестекла в ту долю секунды, когда страх смерти исчезает. Умереть здесь, в небе – единственный способ остаться человеком. И в голове Кости вспыхнула догадка: «Но и не твоя!»

В одну секунду всё сошлось. Костя вспомнил госпитальный телевизор: скупые отчеты о смерти Волка в спецтюрьме, зернистые фото «похорон», сухой медицинский анамнез. Всё это было декорацией. Его не заперли – его эвакуировали в самую недоступную зону, за пределы досягаемости трибуналов. Пока Летчик гнил на койке, Волка бережно переправили через Амальгаму, чтобы он стал богом в новом мире. Побег Летчика из плена немощи совпал с «выпуском» Волка на волю.

Костя бросил самолет в крутое пике. Перегрузка вжимала его в кресло. Теперь он знал: он не калека. Он – единственная реальная угроза для того, кто думал, что обманул саму Смерть.

– Ты сбежал от правосудия там, – прошептал Костя, ловя хищный хвост «Мессера» в перекрестье прицела. – Но здесь небо – общее. Чтоб тебе пусто было, как говорила моя бабушка.

Он не пошел в вираж. Он пошел в лобовую, дав резкий импульс педалью – той самой, правой, которой еще вчера «не существовало». Это была проверка: чья реальность окажется прочнее? От напряжения между машинами вспыхнул разряд, и мир взорвался.
Земля-2 оказалась не сном, а единственным пространством, где Костя мог прожить эту схватку честно – без политических игр и фейковых некрологов. В перекрестье оптического прицела он видел не мифического «Волка», а ту самую биологическую оболочку, которая мгновение назад в Зазеркалье тщетно боролась с бетонным воздухом.

Сухой щелчок затвора под Приштиной отозвался эхом того самого удара истребителя о землю.

Теперь система была чиста. Фантомная боль в правой ноге утихла – не потому, что плоть восстановилась, а потому, что исчезла сама причина, заставлявшая Костю ставить на себе крест. Он вернул себе право на действие. Он больше не был пациентом, обреченно наблюдающим за ложью по телевизору; он стал тем, кто поставил в этой лжи финальную точку.

Солнце ушло за хребет. В наступивших сумерках Костя впервые за долгое время почувствовал не свинцовую усталость инвалида, а звенящую пустоту исполненного долга. Замок закрылся. Граница амальгамы застыла, навсегда оставив Волка по ту сторону – в мире теней, фальшивых анамнезов и мертвой стали.

Костя открыл глаза. Над ним не было фиолетового неба – только серый потолок палаты и липкий запах хлорки. Фантомная боль вернулась мгновенно, наказывая за попытку дезертирства.

– Очнулся, сердешный, – проскрипела дежурная сестра. – Опять во сне дергался, «огонь» кричал. Совсем тебя химия заездила.

Костя попытался сесть, но ватное тело отказалось служить. Он открыл рот, чтобы прохрипеть, что Волка больше нет, что он видел, как тот осел на капот джипа под Приштиной... Но взгляд упал на тумбочку. Там лежала вчерашняя газета с заголовком: «Годовщина памяти: год со дня трагической кончины национального героя...». С фото смотрело то самое лицо.

– Он жив... – вытолкнул Костя пересохшими губами. – Я его... там...

Вошедший психиатр не слушал про «амальгаму». Он привычно заносил в блокнот: «Стойкие бредовые идеи, утрата связи с реальностью».

– Понимаете, – хрипел Костя, – я был там целым! Я нажал на спуск! Система дала сбой!

Врач сочувственно кивнул:
– Конечно, Константин. А теперь сделаем укольчик. Мы переводим вас в спецблок. Там нет зеркал.

Когда игла вошла в вену, Костя почувствовал, как мир Земли-1 затягивает его обратно в серую вату. Врач убрал шприц и кивнул санитарам. Костя лежал неподвижно, чувствуя, как гаснут воспоминания. В этот момент санитарка, выметавшая мусор из-под кровати, небрежно бросила на его одеяло помятую газету. Костя замер. На пожелтевшей полосе чернел заголовок: «ВЗРЫВ В ЦЕНТРЕ ОДЕССЫ: ОДИН ПОГИБШИЙ...»

«Вчера днем, 4 января, на улице Тираспольской, 24, прогремел мощный взрыв...»
Костя вчитывался в слова. Тираспольская, 24. Вчера, в два часа дня – ровно в тот момент, когда он нажал на гашетку в небе Земли-2. Теперь он знал. «Волка» не похоронили год назад – его прятали в Одессе. И система действительно дала сбой.

– На выход, Константин, – голос санитара прозвучал издалека. – Поехали в тишину.
Костя едва заметно улыбнулся. Пусть везут. Это уже не имело значения. Третьего жильца – того, кто нажал на спуск, – они всё равно никогда не найдут. Он уже вернулся на базу.

Костя медленно перевел взгляд на электронные часы на стене палаты и удивленно вскинул бровь. Он часами лежал на спине, гипнотизируя висящий над дверью черный ящик «Электроники» – его верный ориентир из декабря 1996-го. Но сейчас там висело нечто чужое. Вместо дерганых зеленых цифр бесстрастно горело синим: «09:15 / –3°C снаружи / 3 ЯНВ ВТ». Время больше не вздрагивало – оно бесшумно перетекало из одной формы в другую.

В голове не укладывалось: он думал, что между 25 декабря и  3 января прошло всего пару дней. А на деле пролегла пропасть в шестнадцать лет? Пока его сознание блуждало по Земле-2, здесь время методично стирало его жизнь, превращая молодого калеку в дряхлого пациента. И все же это была победа. Он дождался врага здесь, в 2012-м, и нажал на спуск за 28 часов до того, как система успела бы вновь перепрошить Волка в новую реальность.

Костя засыпал, и в угасающем сознании рождался звук – яростный рев авиационного мотора, рвущегося в вечное небо Земли-2. Там он всегда был молод. Там он всегда был цел.

– Спишь, боец? – внезапно спросил кто-то сквозь мареву сна голосом Стаса, Костя дернулся и снова открыл глаза.

Холодный пот заливал лицо. Он огляделся: та же обшарпанная палата 96-го года, те же серые стены с потеками. Получается: сон про винтовку в Приштине и газету из будущего был инъекцией ложной надежды? Система подсунула ему сценарий триумфа, чтобы он расслабился и добровольно принял роль сумасшедшего.

– Ишь ты, как тебя крутит, – донесся голос медсестры. Она размешивала сахар в граненом стакане. – Опять бредил?

Костя промолчал. Он вспомнил тот первый, настоящий сон на Земле-2. Там была физика. Тяжесть штурвала и ощущение функциональности. Второй сон о «победе в Одессе» был дезинформацией. Система шептала: «Смирись, ты его убил, теперь можешь спокойно доживать в дурке». Это был способ купировать его ярость. Но Костя помнил правую ногу. Фантомная боль не утихла – она пульсировала в культе, как красная лампа неисправности. Тело не верило в фальшивую газету. Тело знало: Волк жив, он под куполом, и за него платят те, кто отправил пацанов в Грозный.

Эксперимент с зеркалом перестал быть лечением. Это была подготовка к диверсии в чужой ему системе.

– Нет, – тихо сказал он медсестричке со шприцем. – Сегодня мы колоть ничего не будем. У меня сегодня сеанс по Рамачандрану. Будем смотреть в отражение.

С утра Леван, как в воду глядевший, что надо что-то изменить в методике – принёс завернутое в его самосвязанный кавказский свитер какое-то раритетное зеркало в металлических завитушках.

– Ты отказываешься?  – на утвердительный кивок процедурная велела нажимать кнопку, если «припечёт».

Костя вернулся в себя и зажмурился, пытаясь удержать ускользающий образ газеты из будущего. Буквы были слишком четкими, бумага – слишком белой. Он запомнил цифру «2012» и странный черно-белый квадрат в углу – QR-код, который в 96-м казался типографским браком.

Про непривычную символику зазеркальных образов мог о знать только Стас.

– Слышь, Стас... – уточнил  Костя, когда приятель выпалил с порога палаты «Наш Костя кажется влюбился…». – А бывает так, что зеркало показывает не то, что есть, а то, что будет? Например, шахматные доски маленькие... в газете?

Стас пожал плечами:

– Какие доски, Кость? Заставка «ВиДа» приснилась?

От ВИD-овской заставки за полночь действительно можно было прихватить какой глюк.

 Но шахматка ведь возникла как символика вполне обычного адреса: Тираспольская, 24. Жаль, что Костя никогда не бывал в городе Кости-из-Одессы, быть уверенным, что есть такой адрес в реальности. Оставалось одно – выйти отсюда и поехать к Жемчужине у моря. Прояснить по месту.

Между тем Стас выставил зеркало под углом к культе.

– Ну давай, Кость. Сосредоточься. Представь, что правая нога – вот она.

Костя смотрел в Амальгаму, но видел не плоть. Он видел «Титаника»-Радуева, которого генералы трижды хоронили в новостях только за этот год, и который с завидным упорством немецкого Мессера из сна неизменно воскресал. Да, у Кости было желание вывалить Стасу всё: и про договорняки, и про расхристанный эфир под Первомайским, и про ночь на Земле-2. Но в последний момент он сцепил зубы. Он вспомнил тот январь, грязь и осознание: их связь – это проходной двор. Если он скажет Стасу правду, друг станет следующим на списание.

Костя медленно выдохнул.
– Ничего не вижу, Стас. Просто стекло. Холодное и пустое.
– Ничего, – Стас вздохнул, убирая зеркало. – Мозгу надо привыкнуть к обману.
– Не думай – я  понял тебя, – ребята попрощались.

Костя проводил Стаса взглядом. Мозг привыкнет – это ясно. Теперь Костя знал: в этой войне он один. Никакого открытого эфира. Его месть будет тихой, как работа снайпера. В 96-м он будет играть роль сломленного калеки. В Зазеркалье он будет Пилотом. А в 2012-м он станет Призраком, который организует Волку «пустоту», пока тот будет уверен, что надежно спрятан за спинами московских генералов. Нельзя убить того - кого нет в живых?
***
В серой измороси аномально холодного января Левану как нельзя кстати пришелся тяжелый свитер из натуральной шерсти – тот самый, что они с мамой купили когда-то на Сухом мосту в Тбилиси. Он надевал его редко: свитер был слишком жарким, «кусачим», но сегодня стал спасением.

В этот самый свитер на днях Леван бережно завернул «волшебное зеркало» для Кости – обернул первой попавшейся под руку вещью, лишь бы не разбить хрупкий прибор по дороге. Теперь, надевая его, оставалось только порадоваться совпадению: что Бог дает – всё к лучшему.

К слову, идея заменить громоздкую зеркальную «коробку из-под монпансье» (как называл прибор Стас) на обычное зеркало принадлежала Игорю.

– Надо сместить акцент, – убеждал он. – Костя видит не само зеркало, а самопальный короб, и это сбивает настройку. Чистое зеркало лучше – пока его мозг уловит суть процесса, мы получим требуемый результат.

В дополнение к зеркалу Леван сунул в карман тяжелую медную иконку с двумя всадниками. Он прихватил её специально для Кости – как последний, неоспоримый аргумент. Нужно было убедить парня, что у него есть зеркальный двойник, тот самый «второй», сидящий на одной лошади. И эта общая лошадь – их общая воля – обязана вывезти двоих: Костю реального и Костю зазеркального. Как Олю и Яло.

Сейчас Леван вышел через черный ход госпиталя. Автобусами он почти не пользовался – до дома на Пугачева было всего минут пятнадцать легким шагом через Большеохтинский. Проход между корпусами едва подсвечивался желтыми прямоугольниками окон, тонувшими в зимней мгле.

Завтра был важный день. Они с Полиной решили: шестого идут к его родителям. Прятаться больше не было смысла – Полина ждала ребенка, и это, по мнению Левана, был лучший подарок для дедушки и бабушки. Теперь у них появится общая большая забота, помимо опеки над единственным сыном. Леван пока ничего не сообщал родным – готовил сюрприз. Мама, правда, звала всех вместе еще на Новый год, но Полина тогда трусила, как нашкодивший ребенок перед кабинетом директора. Да и мудрая Ия сама рассудила: Новый год – праздник светский, шумный; Тенгиз будет измотан ресторанными делами и может оказаться слишком вспыльчивым. А Рождество – это Святое.

В итоге Новый год они отметили вдвоем, в маленьком семейном кругу, обмениваясь скромными подарками.

– Ты читал «Дары волхвов»? – спросила тогда Полина, когда они подняли бокалы с настоящим гранатовым соком (гостинец племяннику от тети Наны).

Леван, увлекавшийся больше историей и медициной, О’Генри помнил смутно.

– Там молодая жена дарит любимому цепочку для часов – тогда их носили в кармане, это было модно. А муж покупает ей изумительные черепаховые гребни для волос… таких красивых, что все богини лопнули бы от зависти.

Леван слушал, улыбаясь:
– И в чем суть? В том, что им хорошо вместе и они счастливы?

– Нет, не только, – Полина устроилась на своем любимом месте на подоконнике, глядя на темную улицу. – Главное – и раньше я об этом не думала – что они сумели отказаться от частички себя. Она – от своих локонов, он – от статусных часов (это как сегодня «бэха», понимаешь?), чтобы сделать другого капельку счастливее.
Левану, как всегда, истории Полины ложились прямо на сердце.

– Давай за Новый, девяносто седьмой! Чтобы больше не нужно было никаких жертв ради счастья.

– Подожди, ты же не всё понял, – Леван уже перебрался к Полине на подоконник с другой стороны. – Как думаешь, почему рассказ про гребни и часы называется «Дары волхвов»?

Леван лишь качнул головой и пожал плечами: кто их знает, этих авторов.

– Ну, догадайся! – видя его сонную, уставшую улыбку, Полина не стала мучить его загадками. – Я сама только сегодня осознала. Дары волхвов – это же притча про ясли! У них будет сын – вот что хотел сказать О’Генри. И в нашей истории не будет ладана и смирны, потому что всё это – про великую жертву. А у нас жертв больше не будет! Будет только любовь. «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…»

Так Леван встретил свой первый по-настоящему взрослый Новый год. Первый – вдали от родительской опеки, в тишине собственной квартиры, и первый – разделенный только с ней, его Полиной. Им овладела мечта собрать наконец-то всех любимых людей в одну большую семью, и…

Додумать он не успел. В сумерках двора, прямо у стены военного госпиталя, метнулись три или четыре тени. «Быки» с улицы просто так на закрытую территорию не залетают. А когда один из них заговорил, Леван еще больше напрягся: голос был знакомый. Не из-за этого ли наезда взбесившийся Леван когда-то разнес «Эгоист»?

– Тебе что в лоб, что по лбу! – констатировал кто-то из тех, кто брал его в кольцо.

Раздумывать было некогда. Жесткий закон питерских подворотен гласил: если драка неизбежна – бей первым. Рука сработала быстрее сознания. Пальцы намертво зажали в кулаке медную иконку «Двух всадников», и она с хрустом влетела точно в переносицу ближайшего нападавшего.

– Бля-я-дь! Сука! – от такого резкого отпора налетчики на миг опешили.

– С кастетом, гад, ходит! – выплюнул кто-то, разглядев блеск металла.

Растерянность быстро сменилась бешенством. Началось тривиальное избиение – трое на одного, четвертый, со сломанным носом, в расчет уже не шел. Уговор у нацболов был простым: «дожать абрека», чтобы сам захотел свинтить из столицы. Но Промокашка спутал все карты. В пылу ярости за расквашенное лицо приятеля, желая поставить свою «личную печать», он выхватил финку и с размаху всадил её Левану в живот.
– Так его, Прома! – взвизгнул раненый боец, зажимая лицо окровавленными руками.
– Атас! Линяем! – струхнул кто-то из четверки, увидев, как Леван медленно, по стене, оседает в грязный снег.
В проходе между корпусами снова стало тихо. Леван в первую минуту ничего не почувствовал, кроме странного холода. Мир качнулся, желтые окна госпиталя поплыли вверх, и всё окончательно погрузилось во тьму.

Куда и зачем шел старый фельдшер через пятнадцать минут по тому же проходу – он потом так и не вспомнил.
– Эй, паря, тебе плохо? – удивился дядя Слава, наткнувшись на тело. В сумерках он поначалу принял Левана за очередного «поддатого», решившего вздремнуть на территории режимного госпиталя.

Спустя считаные минуты Левана уже катили в операционную на одной из тех самых каталок, которые он сам драил после смен. Хирурги на Суворовском были богами своего рода: они умели выдергивать людей с того света на этот, не задавая лишних вопросов.

Пока шла операция, к госпиталю прибежала Полина. Она не дождалась его дома и пошла навстречу – врачи ведь советуют беременным больше бывать на воздухе, «плоду нужен кислород» или что-то в этом духе. Через полчаса она уже металась у входа, разрываясь между страхом и необходимостью ехать к родителям Левана. Как ей теперь показаться им на глаза? Кто она им?

Но страх за жизнь пересилил. В стране вечного дефицита, где любая мелочь могла стоить жизни, нельзя было сидеть сложа руки – вдруг нужны редкие лекарства или кровь? Поборов оцепенение, девушка бросилась к Ие.

Она не знала, что из приемного отделения «кто надо» уже отзвонился по цепочке:
– Тут вашего привезли. Подрезали прямо на Суворовском.

В горячке большого города, где то затихала, то вспыхивала война за передел рынков и сфер влияния, информация разлеталась мгновенно. Человек, прикормленный диаспорой, знал, кому звонить, если пролилась кровь «своего». Через несколько рукопожатий весть дошла до адресата. Не успела Полина доехать, как Тенгиз с побелевшей от ужаса Ией уже мчались на Суворовский.

У дверей операционной, точно из-под земли, выросли «смотрящие». Их неизменное облачение – дорогие кашемировые пальто наброшенные поверх спортивных костюмов – вызвало у дежурного хирурга лишь раздраженное: «Этих-то шоуменов кто заказывал?».
Обычные расспросы – не видел ли кто чужих во дворе? – результата не давали. Дядя Слава только махнул рукой:
– Да какой там... Проходной двор, а не госпиталь.

Когда родители Левана наконец оказались на месте,  и женщина уже получила свой горький ответ на вопрос «что с моим мальчиком?», а Тенгиз в своем репертуаре пытался давить:
– Скажите, сколько нужно денег? Какие лекарства достать?!

Ему ответил один из пробегавших мимо хирургов, на ходу бросив:
– Ваши уже звонили, – и многозначительно ткнул указательным пальцем в потолок, имея в виду руководство ВМА.

Рыдающая Ия жеста не поняла:
– Что он говорит, Тенгиз? Надежда только на Бога?

– Нет, – Тенгиз, которому до боли хотелось обнять жену, но гордость не позволяла сделать это на людях, быстро осознал суть ответа. – Он говорит, что по поводу Левана уже звонили «сверху». Кто-то решает вопросы с лекарствами и всем, что важно для операции.

Полина как раз в это же время добралась до квартиры родителей Левана. Разумеется, на её отчаянный трезвон никто не открыл – ни Ии, ни Тенгиза дома не было. Идти перепуганной девушке было  некуда, а сообщать о случившемся как-то иначе... не ехать же в ресторан к Тенгизу?

Когда тяжелая обшарпанная дверь наконец выпустила столб света на темную лестничную площадку с разбитой лампочкой, на пороге стоял Вилен Федорович. Он подтвердил: у Гиоргадзе пусто. Захлопнуть дверь перед носом растрепанного, дрожащего хрупкого создания у старика рука не поднялась.

– Вы, может быть, меня помните? – Полина хваталась за любую соломку. – Я как-то летом приводила избитого Левана домой...

– А! – улыбнулся Вилли. – Декабристка!

На дворе стоял январь, та встреча была в августе... Какая еще «декабристка»? Но Вилли уже посторонился, пропуская гостью. Разве мог он отказать в гостеприимстве, если к нему пожаловала сама Мария Раевская?

Вернувшиеся позже родители Левана были огорошены соседом. Он сообщил, что покормил чем мог и уложил у себя отдохнуть «эту девочку»:

– Не тревожьте её сейчас, она очень измучена.

Так Тенгиз, и без того обалдевший от событий ночи, узнал от жены о существовании «гражданской жены» своего сына.
***
– Повезло парню, – Коростылёв, ведущий хирург смены, устало стянул перчатки, кивнув операционной сестре. – Если бы не эта железка, финка вошла бы в печень как в масло. А так – только скользнула по ребру.
О пряжке хирург узнал за минуту до того, как сделать первый надрез. Санитарка, раздевавшая Левана в приемном, принесла в оперблок изуродованный кожаный ремень. Тяжелая литая голова Горгоны была глубоко процарапана сталью, а край кожи вырван с мясом. Но именно этот задиристый кусок итальянского металла принял на себя основной импульс удара, уведя лезвие в сторону.
Изменившей убойную силу ножа оказалась та самая Медуза на ремне от Versace, подаренном Стасом на восемнадцатилетие. «Будет зеркалить и убивать твоих врагов», – весело напутствовал тогда Стас, не подозревая, как буквально сработает его пожелание.

Пока Леван медленно возвращался из небытия в стерильной тишине палаты, за стенами госпиталя разыгрывалась драма иного толка.
«Смотрящие» в кашемировых пальто нарисовались на Суворовском не случайно. Еще в начале девяностых, после первого наезда местной шпаны из славянских бригад, Тенгиз был вынужден искать защиты. С тех пор ресторан Гиоргадзе имел надежную «крышу», и нападение на сына владельца – нарушение границ – не могло быть спущено с рук.
Версия «не поделили девчонку» здесь не котировалась. Быки могли делить баб, тачки или кота в мешке, но организованный налет на территории ВМА – это всегда прокси-атака, разведка боем. Кто-то явно прощупывал на прочность позиции «Гаумаржоса».
– Что еще за Гудвин, Великий и Ужасный? – так для себя перевел кличку какого-то грузинского авторитета Густав. Это его бойцы и устроили резню.

Разводить долгий «базар» с Густавом никто не собирался. От него требовали четко: во-первых, сдать того, кто дал отмашку «гасить абрека», если это был не он сам. Густав только хмуро качнул головой: «Падлой буду, не я». Во-вторых: Промокашка – теперь его личная головная боль, и если он не угомонится – «стричь под ноль». И третье:
– Ты про «антисемитизм» или нацизм что-нибудь слышал? Так вот, если всплывет такая тема – тебя не вывезет ни одна хромая кобыла. Финал тебе не понравится.

– Ты чё, в натуре? – Промокашка, сплевывая кровь, дерзко смотрел на Густава. – Это же абрек! Чернозадый. Мне что, теперь в своем городе по своим улицам ходить и оглядываться? а не западло?!
Густав уже для острастки пару раз съездил Промокашке по корпусу, но на душе было муторно. Он не понимал, почему за какого-то грузинского парня вписались так, будто он «избранный». В данную минуту Густава больше волновало не самочувствие Промы, а авторитет перед собственными бойцами. И зря. Умей он заглядывать в будущее, он бы понял, что мир окончательно слетел с катушек: их ЧОП, кормившийся у «Большого дома», за одну ночь по мановению невидимой палочки лишится лицензий, стволов и всякой защиты.
– Слышь, дебил… – Густав навис над парнем. – Тебя не спрашивают, какую ты там овцу прирезал. Я уточняю – пока нежно, заметил? – он сделал тяжелое ударение на слове «нежно». – Кто вам дал наколку на этого абрека?
Становилось очевидно: пацанов филигранно развели на «расовой чести». Идея «отбить герл у неверного» была чистейшей подставой. Чтобы пойти на «мокрое» прямо на территории военного госпиталя, нужно было либо обкуриться вусмерть, либо купиться на очень серьезный разводняк больших паханов.
Промокашка, чувствуя, что Густав не решится кончить его здесь и сейчас, смачно плюнул на бетонный пол:
– Да чё вы дрейфите? Гнать их надо всех. Питер – наш!
По угрюмым лицам вокруг было ясно: братва с ним солидарна. Густаву не удалось решить ни одной задачи.

Один на один Алекс тихо уточнил:
– Что Андрюха говорит? Сильно ветераны в госпитале обиделись за своего санитара?
– Да нет, – буркнул Густав, не ожидая оттуда удара. – Он же там новенький совсем.
– Ну дела… – Алекс искренне хотел помочь другу, но не знал как. – Свои же могли в горячке в асфальт закатать. Или, того хуже, менты пришьют покушение на сотрудника Минобороны. Экстремизм, все дела.
– Да сдался он им… – неуверенно отмахнулся Густав. – Накаркаешь еще.
Пораскинув мозгами, «рейнджеры» решили, что Промокашке пора затихариться в какой-нибудь глухой норе.

Они так и не узнают, что на самом деле задели интересы такой структуры, что могла не то что проломать, а по камню разобрать стены любого госпиталя. Серьезные люди, не желая больше хлопот от бешеной собаки, которую того и гляди «закроют» или выпустят под подписку, поступят «по-божески». Промокашку не усыпят. Напротив, теперь его жизнь станет беспечной до одури в «Скворцова-Степанова» – на тихом фоне маниакально-шизоидного бреда о преследовании инородцами.

Густав так и остался в неведении, чью именно тень он попытался укусить, подписывая приговор своему ЧОПу и своей спокойной жизни.

Левана уже перевели из реанимации в общую палату. Однако Коростылёв, оперировавший его в ту ночь, иногда заглядывал – уточнить, как идут дела.
– Неправильно убивать львов, – сказал он в первый раз, когда Леван только пришел в себя.
Парень замер, удивленно глядя на врача: как будто всех остальных зверей убивать правильно. Видя немой протест еще слабого больного, подполковник присел на край койки и продолжил мысль:
– Каждое животное несет в себе отпечаток какой-то важной человеческой черты. Характеристику, понимаешь?
– Лев? – хрипло переспросил Леван.
Коростылёв кивнул:
– Лев – это смелость. Чем меньше будет на земле львов, тем трусливее станет человечество в целом.

Если подполковник хотел подзадорить пациента, то попал в точку. Леван широко улыбнулся, вспомнив Трусливого Льва из «Волшебника Изумрудного города». Будь у него силы говорить, он бы рассказал этому удивительному, располагающему к себе доктору древнюю горскую легенду о князе Леване – железном человеке с шелковым сердцем. Видимо, кто-то явно знал это предание, когда сочинял сказку про девочку Элли и ее верных друзей.
И словно в подтверждение его мыслей, врач негромко напел хрипловатым голосом, так похожим на Высоцкого:
– Значит, нужные книги ты в детстве читал...

Когда сознание окончательно прояснилось, в глубине души Левана поселился новый страх. Он больше всего боялся встречи с отцом. Теперь, лежа на больничной койке, он отчетливо осознавал, сколько ошибок наделал, пытаясь во всем и всегда противостоять воле Тенгиза.

Душевные метания Левана оказались лишь «цветочками». Окончательно он ужаснулся произошедшему, когда в палату вошел Тенгиз. Левана захлестнула та самая горечь раскаяния, о которой когда-то пытался предупредить несмышленого племянника дядя Гурам.
– Слава богу, сынок, всё хорошо... – Тенгиз присел на край кровати и молча сжал руку сына, будто боялся, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить хватку.
Леван мечтал собрать близких вместе в рождественскую ночь, чтобы они наконец обнялись. Всё так и случилось, вот только он сам едва не пропустил этот момент навсегда.

Полина привносила в серую больничную обыденность забытую яркость и смех. Она испугалась в ту ночь ничуть не меньше родителей, но её молодость и любовь превращали каждое посещение в праздник. Недаром сосед Вилен Федорович, годами просиживающий над архивами, с первого взгляда признал в ней Марию Раевскую.

– Он старый чудак, – слабо улыбался Леван, слушая восторженные рассказы девушки. Ему не хотелось обижать ни Полину, ни старика Вилли, который, казалось, окончательно впал в прекрасное историческое детство.
– Он – святой, – не соглашалась Полина. Она уже успела наслушаться от соседа таких невероятных вещей о декабристах, что весь мир вокруг начал казаться ей декорацией к великому роману.

Именно этот свет, принесенный Полиной, помог Левану выстоять, когда в палату вошел резко постаревший Тенгиз. На фоне её жизненной силы горечь отца и слезы Ии ощущались особенно остро. Ия, навещая его, то и дело срывалась на плач, но именно она, пытаясь отвлечься на обсуждение сиюминутных дел, рассказала о предложении «уважаемого человека»: восстановиться сразу на второй курс в его «Пашке» – Первом меде.

Удивлению Левана не было предела:
– Это шутка? Я же пропустил семестр, завалил сессию...
Но это не было шуткой. Ему предлагали индивидуальный план: зачетка отличника позволяла наверстать упущенное в кратчайшие сроки.

– Папа, это правда? То, что мама говорит? – переспросил он у Тенгиза, боясь, что это лишь материнская попытка вернуть ему волю к жизни.
– Да, – просто ответил отец. – Правда. Предполагается, что со временем ты войдешь в семейный бизнес наших земляков.
Леван нахмурился, не улавливая связи: где академические своды «Пашки», а где бизнес? Частная клиника? Косметология?

– Фармацевтика, – пояснил Тенгиз, и в его глазах блеснул непривычный азарт. – Это большой фармацевтический бизнес мирового уровня. Посмотришь мир, Леван.
Отец явно был воодушевлен: его сын переставал быть «блудным» и становился уважаемым, обеспеченным звеном в семейной цепи. О таком будущем для единственного наследника Тенгиз не смел и мечтать.

– Я же хотел быть хирургом… как дедушка, – тихо повторил Леван, глядя в побеленный потолок палаты.

Тенгиз лишь неопределенно пожал плечами. В его глазах читалось: «Глупости». Такое предложение – Первый мед с гарантированным входом в мировую элиту – делают раз в жизни. Ему самому за все годы в Питере никто ничего подобного не предлагал. Леван почувствовал, как внутри снова закипает привычное сопротивление, и расстроился окончательно.

– А что, если никакой второй «Медузы» не встанет между тобой и «Ими»? – мама, как всегда, сгущала краски, но в ее голосе дрожала неподдельная, животная тревога.
Ия – грузинка до мозга костей, в её «Они» – включались те, кто в сумерках прохода между корпусами ударил в спину. Те, от кого она мечтала увезти сына в Тбилиси, если бы там не полыхала война. Это свёкор, дедушка Левана, старый интернационалист, не делал различий между кровью и нациями, а Ия ощущала опасность самой кожей.

Ей было глубоко плевать – станет Леван великим хирургом, фармацевтом или заштатным терапевтом. Главное, чтобы он был под покровительством Патриарха. Мощь «МММ» она осознала мгновенно, и теперь эта мощь была для неё единственной гарантией того, что её единственного сына не сотрет в пыль этот чужой, ледяной город. Покровительство своих – вот была её религия спасения.

Леван, запутавшийся окончательно, готов был бросить все свои заморочки. Он почти убедил себя, что тот странный сон, где он по-детски смело возразил Тетрарху у Первомайского, был лишь послеоперационным бредом. Там, в тумане наркоза, он кричал Демиургу Миров: «Я – русский! Багратион не может быть никем, кроме русского!», напоминая о своем праве на выбор судьбы.

Но реальность постучалась в палату иначе. Маркус и Игорь, часто забегавшие по-приятельски, приносили обычные пацанские новости, и Леван помалкивал о предложении отца. Однако казалось, что стены госпиталя действительно имеют уши – те самые, о которых он сам когда-то твердил голосом Багратиона.
Дверь открылась, и вошел Стас.

– Привет! Я на минуту, – бросил он, избегая долгого разговора. – С тобой хотят поговорить друзья отца.

И вышел, оставив Левана в догадках – что за таинственность в армейском госпитале?
В палату вошли двое. Уверенные, подтянутые, чуть за сорок – ровесники их со Стасом отцов. Справившись о здоровье, аппетите и о том, не мучают ли кошмары, визитеры сразу взяли быка за рога.

– Ты родился в рубашке, – произнес один из них.

Леван прищурился, подумав, что ему напомнили об удаче с ножевым. «А ведь Медузу подарил Стас, – молнией промелькнуло в голове, – уж не от них ли этот "щит"?»
Но вслух он ответил совсем другое:
– С шелковым сердцем.

Легкая, едва заметная улыбка пробежала по лицам переглянувшихся собеседников.
– На грузинском это, значит, будет не рубашка, а сердце? – уточнил второй, и в его голосе Леван услышал не иронию, а пристальное внимание.

Леван, разумеется, не собирался пересказывать легенду дяди Гурама про грузинского князя Левана Второго – железного человека с шелковым сердцем. Этого и не требовалось.

– Ты большой везунчик, – продолжил тот, что присел у кровати, пока второй молча наблюдал, будто бы специально прикрываясь резким светом от окна. Его фигура застыла темным монолитом, лишая Левана возможности рассмотреть выражение лица или хотя бы направление взгляда. – У людей редко бывает возможность выбора, а у тебя сегодня на удивление – целых три!

Это было что-то новенькое. Леван напрягся: «Допустим, кто-то из персонала слышал про МММ...» Хотя родители говорили почти шепотом, даже Полине ничего не рассказывали на всякий случай. В их планах не было ничего преступного, но в этом госпитале, казалось, даже стены умели не только слушать, но и делать выводы.
Вариант первый самый простой: оставить всё как есть. Следователь уже дал понять: заявления от того гада, которому Леван «поправил» переносицу, не будет – никто не хочет светить участие нацболов в нападении на территории ВМА. А иконку с двумя всадниками, скорее всего, подобрал кто-то из своих: попади она в протокол, стала бы уликой. Второй – никто не озвучил, словно Леван уже мог догадаться сам.

– Но есть и третий вариант, – произнес гость, и Леван отчетливо почувствовал в нем офицера. – Военно-медицинская академия. Им нужны люди с твоим характером. Ты восстановишься здесь. Наденешь погоны. И тогда ни одна мразь – ни с Литейного, ни из «Конти» – к тебе не подойдет. Ты станешь государственным человеком.

У Левана спазмом сдавило горло. Он не смог сделать вдох, пораженный масштабом того, что сейчас произошло: его не просто спасли, его призвали.

Оба посетителя синхронно, почти по-заговорщицки, подмигнули:
– Вот и договорились. Всё правильно. Багратионы всегда служили России.


Иллюстрация. Надя Рушева. серия "Бородино"