Поединок

     Сибата Коцуиэ перед тем как выйти на улицу и пуститься в путь встал на молитву в три часа ночи. По его подсчётам на рассвете он даст волю оружию. Навряд ли Тоётоми позволит ему дойти хотя бы до крестностей замка. Наверняка сегун уже придумал какую-нибудь изощренную и хитрую каверзу по дороге к месту схватки.  А молитва состояла из следующих слов:

- Господи! Дай мне разум не пролить крови! Ибо я и раньше знал до твоих заповедей: самый лучший бой тот, который не начинался. И хотя сердце моё жаждет смерти врага, не дай возобладать подобному желанию. Останови мою руку вовремя, даруй мне простить противника и сделать его своим другом. Моих человеческих усилий на совершение такого чуда не хватит. Но для Тебя ничего невозможного нет. Если же мне суждено умереть, то я буду погибая, славословить и благодарить Тебя за все, что со мной произошло в земной жизни. Я достаточно пожил, я почти старик. Умереть в бою есть лучшая из всех смертей смерть, как для самурая, так и для христианина.

       Город, погруженный в крепкий сон не услышал скрипа отворяемой двери и одинокого, осторожного стука монашеского посоха о землю. Когда Сакаи остался за спиной, и последние улицы закончились под ногами, Коцуиэ свернул на малозаметную дорогу, поросшую бурьяном и начал подниматься вдоль крутого берега горной речушки, спешащей вниз в долину.

     В пути на Сибату напали мысленные демоны. Он представлял как станет убивать Тоётоми. И с удовольствием смаковал подробности этого убийства. Вот бывший генерал насаживал голову действующего правителя на кол и сам провозглашался сегуном. С его воцарением Япония покрывалась сетью католических костелов и монастырей. Недовольных сжигали на кострах инквизиции. Коцуиэ лично в битве отрубал голову Токугаве. Пленных обращал в христианство. Открывал на распашку ворота европейцам и давал им полную свободу на дальнейшее освоение Японии. После, сам проникая в сердце европейской цивилизации, устраивал вторжение и побеждал в одной войне за другой, становясь, наконец единым правителем Европы и Японии. И казни, целый аттракцион казней по всему миру, принадлежащему ему! Монах взмолился, прося о помощи Всевышнего отогнать страшные и грязные помыслы, вошедшие в его сердце и разум извне и полностью покорившие душу. И чем упорнее и неотступнее молился он, тем понемногу, постепенно нехорошие мысли выветривались из головы, уносились из сердца. Так, незаметно с молитвой на устах и Светом Божьим на челе дошёл он до чайной беседки, где его уже ждал Тоётоми.

     Исполнив все положенные обряды и церемонии, они молча выпили чая не спуская друг с друга цепких взглядов. Сегун показал рукой Сибате последовать дальше. Молча встали на краю дуэльной площадки. И тут Хидеёси проговорил:

- Негоже воину ходить с палкой. Выбери себе меч по нраву.

На небольшом деревянном постаменте, в специальных горизонтальных подставках были укреплены катаны различной длины, вида и веса.

- Я монах, - ответил правителю Коцуиэ. - Мне нельзя носить оружие.
- Твой посох, мне кажется, тоже непрост. Как же мы будем разрешать давний спор? Тебе ведь, как и всякому духовном лицу не полагается наносить удары.
- Нельзя убить дважды убитого.
- Хватит красивых фраз! - Сегун начал раздражаться. - О каких смертях ты талдычишь? Ты, прежде всего, прославленный самурай Сибата Коцуиэ! Возьми меч и защищайся!
- Первый раз я умер в родовой осажденной тобой и сгоревшей крепости. Второй раз при Крещении. Перед тобой нет самурая Сибаты, перед тобой стоит монах Жуан.  Неужели, ты полагаешь, что дважды убитого можно погубить в третий раз?

Тоётоми выхватил меч и сделал глубокий выпад наотмашь, сбоку и сверху вниз. Жуан успел поставить блок посохом. В юности он неплохо фехтовал различными боевыми палками и копьем.  И с интересом зафиксировал: руки помнят намного больше чем разум. Они закрутились в дикой карусели боя. Монах действовал на автоматизме, но возраст подводил, скорость и реакция замедлились. Тоётоми моложе, техничней и тренированей его. Рассеченая щека у бывшего генерала и многочисленные, лёгкие порезы на плечах и бёдрах служили тому доказательством. Сегун от вида крови зверел и распалялся ещё больше. Гнев - плохой советчик. Жуан отбивался, отступал и терпеливо ждал, когда враг ошибется. Тоётоми по касательной царапнул колено и видя, хромающего монаха, кинулся вперёд, для добивания. Но сделал неоправданно широкий шаг и в этом выпаде, просел, провалился, загрузив переднюю ногу до предела, на несколько секунд неподвижно застыв. Малого мига хватило: Жуан нанёс резкий и хлесткий удар по мечу. Тот отлетел далеко в сторону, а следующий сокрушительный и смертельный удар посохом намечался в темя согнувшегося противника. Но лишь ветер от посоха поколебал, связанные в пучок волосы Тоётоми, отпечатал на его лице страх приближающейся смерти. Удара, который мог бы размозжить голову сегуна, как спелый арбуз, не последовало. Монах остановил его в нескольких дюймах. Из укрытий навстречу им бежали верные люди Хидеёси, готовые размочалить, раскидать мелкие куски плоти Жуана по кустам и высокой траве. Удивлённый жалостью, проявленной к нему, самурай остановил бойцов громким рыком. Поднял руку и крикнул ничего непонимающим бойцам:

- Подождите!

Те прошли ещё несколько вперёд к дуэлянтам, остановились, потоптались в недоумении и снова отошли на почтительное расстояние.

- Почему ты не убил меня!? - крикнул в отчаянии Тоётоми. - Ты хочешь унизить меня, оскорбить ещё больше и навечно окружить позором, да!? Отвечай!

Монах согнул руку с посохом и стукнул им о землю. Закрыл глаза и подумал: "Конец! И начал просить у Бога дара красноречия, чтобы убедить сегуна прекратить бой и разойтись мирно" . Теперь от милости Господа зависело умереть Жуану или жить. Да и драться он больше не мог, понемногу истекая кровью и теряя силы.

- Воин, в тысячу раз сильнее меня, запретил убивать тебя. Ты нужен Ему для дел поважнее, чем эта запоздалая и бессмысленная месть. - Не размыкая век ответил монах.

- Убей меня! - потребовал сегун.
- Не могу! - ответил бывший генерал, и слезы брызнули из его глаз. - Очень хочу, но не могу!

Хидеёси  обескураженно смотрел на монаха Жуана. Он никогда и никого не видел в таком состоянии. Если бы на месте прежнего Сибаты возник иной воин, то с удовольствием поиздевался бы над ним, а потом уничтожил. Но тут было нечто иное. Смеяться и презирать не хотелось. Лицо Тоётоми вдруг посветлело, успокоилось. Злые морщины разгладились, пропала жёсткость в глазах, как будто он что-то понял или попытался понять. Видно, самурай отошёл от динамики схватки, и сейчас им владела не кровожадность, а любопытство.

- Кто твой повелитель? - спросил сегун. - Неужели он настолько силен и властен, что может управлять людьми любого сословия и ранга? Как зовут его?
- Иисус Христос!

Через несколько минут они уже мирно сочиняли и выписывали поэтические иероглифы, а Жуан объяснял суровому воителю основы христианской веры. Стремительное превращение Тоётоми из хищного зверя в кроткого ягненка, было ещё одним проявлением милосердия со стороны Творца после необыкновенного спасения из горящего замка. Логикой и разумными доводами такое странное событие обосновать никак нельзя.