Расходящиеся параллели. Часть 3. B

Расходящиеся параллели

 
К предыдущим главам: http://proza.ru/2026/10/17/865


Арье Фрешман  —>  Марк Фрешман  17.10.24

Шалом, шалом, братец мой. Сегодня благостная весть долетела до нас — ещё один изверг, Синвар, устремился в ад, повторив обычную судьбу отродий, врагов Израиля: Хании, Насраллы. Выпьем по сему поводу шампанское, позволим себе маленький привал на сложном нашем пути к окончательной победе. Выпьем, чтобы «Он» ещё чаще одаривал нас еврейскими головами, которые смогли додуматься до фантастической пейджерной атаки, за минуты парализовавшей целую вражескую армию. И будем молиться, чтобы вознаградил нас Б. полной и скорой победой!
После наших устных общений, заканчивающихся словесным мордобитием, решил сегодня связаться с тобой в другом формате, чтобы не потакать твоей привычке обращать всё, недоступное твоему разуму, в словесный сор и шелуху.
Прежде всего, есть у нас радостный повод написать тебе, мой непутевый братик. С Б. помощью, третьего апреля уже двадцать пятого года моя старшая внучка Хая (дочь Эшеля, ты его в Союзе звал Алексеем) выйдет замуж, и мы надеемся, что вы с Галей приедете на свадьбу разделить нашу радость. Сейчас я каждый день молюсь о чуде, что наградит меня наш Б.: представляешь, чуть более чем через год твой брат Арье (хоть ты упрямо кличешь меня Львом) станет прадедушкой! К тому времени уже разгромим напавшую на нас свору, и опять станет легко, как и прежде, добираться до нас. Ждем с удовольствием!
Сегодня — семнадцатое. Ровно девять месяцев, как наш любимый Гершон погиб в Газе, сражаясь за нашу веру и страну. Так и проходит наша жизнь по Его воле: в чередовании радости и горя, прибавлений и утрат. Б. выбрал самого смелого и достойного из нас, призвал нашего Гершона. Молимся, оплакиваем, помним. И думаем: отчего свалилась вся эта напасть на нас? Почему Он позволил? Да, нас окружают враги со всех сторон, но враги — это хищники, поджидающие удачный миг для нападения. «Почему же этот момент наступил год назад, седьмого октября?» — копаемся в себе. И ответ, как обычно, находим в Торе. Случилось всё по той же причине, по которой пал Второй Храм — из-за беспричинной ненависти в народе. Левая сволота, продув с треском выборы, тут же принялась атаковать законно избранное правительство, не гнушаясь ничем. Царь мира! Благослови, сохрани, защити, помоги, возвысь, возвеличь и подними нашего премьера, господина Биньямина Нетаньяху, ибо он взял на себя власть изгнать зло и тьму из мира.
Многие уважаемые мною люди утверждают, что лидеры леваков якшались с Хамасом. Есть свидетельства, что некоторые генералы, желая нанести Нетаньяху как можно больший урон, специально седьмого октября вовремя не отдавали приказы отразить нападение. Поэтому Б., как и две тысячи лет назад, рассердился на нас, послав нам тяжёлое испытание. Ведь издавна известно, что если евреи не принесут божественное искупление посредством соблюдения заповедей Торы, Бог приведет народ Израиля к искуплению силой. Но как бы ни было нам трудно, мы справимся, искупим, победим, очистим от чужаков дарованную нам землю. Наша звонкая победа будет греметь в веках! И придет Мессия!
Читай сюда, аумглык [1], и ты поймёшь, что будет! Хотя и вряд ли поймёшь. С самого детства отличался ты выдающейся глупостью, а теперь уж и подавно не постигнешь: слишком уж ассимилирован ты с гоями. Потому что будет Искупление, Геулла [2], когда вернем себе всю Эрец-Исраэль [3].
Братец, мы пререкаемся с тобой всю жизнь, иначе не можем. «У нас разные ценности, инородные души». Плюнь: как ни крути, сожалеем мы этому или радуемся, течет в нас одна кровь. Во всём живом мире единокровными остались мы лишь втроём — я, Фимка, да ты. Вспомнился мне как-то Брум, помнишь, что жил на Энгельса, весь рот с золотыми зубами, сам заросший как орангутанг? Он возле лавочки Шпринцера зычно по его обыкновению вещал со всеми его ужимками:
— Ви, трое Фрешманов, так адинакави друг другу, як вон-той воз роўны с космишным корабелем, а ён — с качаргой.
Ты-то, младший, — конечно же, кочерга, а вот кто из нас с Фимкой космический корабль, а кто телега, мы до сих пор не разобрались. С Фимой давно виделся? Дай Б. ему здоровья. Хотя давно он уже без здоровья, но протяни ему, Г., ещё несколько лет! Всю жизнь, блаженный, верит в телевизор и строго следует его установкам. Остался в Местечке единственным евреем. Как бы ни надругались над ним с крестом! Понимаешь же, да?
Всё чаще мне снятся мамина и папина могилы, наш дом, улица, школа. Скудно жили, убого и не по Его заветам. Что говорить — свиней держали! Но был кураж, мечты. И, прости Г., зажимания, вздохи... Орёл я был, Лев! И когда придёт мой смертный час, я скажу в оправдание на Суде, что никто не держал на меня зла, и каждая грезила мной и мечтала повторить.
Марико, помнишь Течу со всеми её Бродами, Тапельцами, Пескарями. Течу не переплывали, Течу переныривали. Я доплыл однажды до Пескарей, забрался в лес и прилёг отдохнуть на ковёр из опавших иголок. Поначалу смотрел в просвет между верхушками на плывущие облака. «Чего они ползут?» — бессмысленные и ненужные мне. Смотрел на гладкие вертикальные стволы сосен, что высоко надо мною сходились кронами, образуя небесную звезду, колыхавшуюся на ветру, гудевшую и скрипевшую. Расслабон, разноголосый голдёж, жужжание, писк, шелест, запахи летнего леса. Муравьи проложили через моё плечо щекотливую дорожку. «А красиво!» — мерно покачивающаяся в зените звезда завладела взглядом. Говорили: «Ой, кофточка красивая!», и фантики конфетные красиво блестели. А здесь  неброское, но совершенство, выделявшееся из обыденности. Не буду врать — тогда ещё не связывал гармонию с Всевышним. Лишь проскочила, кажется, впервые, озорная и шальная мысль, что коммуняки всё врут.
Было ещё однажды, как сейчас помню. Купил в Цуме пластинку Эллы Фицджеральд. Джаз — нечто завораживающе несоветское, забугровое! Приехал домой. Я тогда квартировал у Розы. Она — из Местечка, тётка братьев Гореликов, помнишь их? Ты же был у меня, на самом-самом выезде из Минска, помнишь и Розу, и дом. Роза была своей и душевной бабкой, но девок водить не позволяла. Мне когда надо было, чарку налью ей, для таких случаев было у меня припасено, а ей, старой, больше и не надо было. Когда услышу Розин хрип, грешил я: затаскивал очередную тёлку через окно. Роза очень любила пропустить чарочку и смолила одну за другой, и только «Беломор». Когда её Нохима фашисты повесили на колодезном журавле — а Нохим, рассказывала, очень досадил им, лютый был партизан, — она все его привычки переняла.
Но я о джазе. Добрался домой, поставил пластинку, слушаю. Элла Фицджеральд передразнивает сакс, соревнуется с ним, а саксофонист в такт подыгрывает и подначивает: «А так ты можешь?» И поднимает звук ещё на пол-октавы, и Элла вслед. Появляется согласие, поют и играют в унисон, завлекая и уводя широкозвучьем в поднебесье. Постепенно закрадывается беспокойство, ощущаешь нутром напряжение. И точно — рассыпается на осколки гармония. Опять пререкается Элла с саксом, снова заставляет саксофониста выдувать немыслимые сочетания звуков, и ведет его Элла повторно в такт. «Как же склеила?» — я ощутил непостижимую, надчеловеческую гармонию выверенного и импровизации. «Это Он ими руководит! Ну не может Homo sapiens такое сотворить! А коммуняки точно врут». Не удержался, открыл приготовленное для зазнобы Токайское, разломал только купленный свежайший батон и слушаю. Поставил по второму разу, и вдруг брызнули, не знаю от чего, слёзы. Допил бутылочку, доел батон, намоченный слезами, и эти минуты врезались в памяти на всю жизнь.
Марико, брательник. Скоро уже нам держать ответ. Пора задуматься! Как ни крутил бы нас жизненный круговорот, но когда настигают мгновения непреодолимого ужаса или что-то напомнит о нашей бренности: плохой диагноз или оглушит потеря — тогда думаешь, прежде всего, о своей идентификации. А если кто не помнит своего родства, тех называют «перекати-поле». Сейчас, когда у нас такая война, самое время вспомнить себя, пока не напомнили тебе антисемиты. А то затесался с ними в разнузданный хор против еврейского государства.
Да уж, точно тогда Брум сказал: мы все трое такие разные.
Ладно, здоровья тебе, привет семье. Ждём, обязательно желаем вас с Галей видеть на свадьбе Хаи.
Арье
   
[1] аумглык — недоумок (идиш)
[2] геулла (ивр.;) — «освобождение», «избавление», «искупление»; в данном контексте подразумевает «духовное спасение»
[3] Эрец-Исраэль — земля Израиля, историческая родина еврейского народа

               
<—  19.10.24

Здравствуй, Инна. История с Алексом сильно задела меня. Вот уж точно — в смутное время «интеллигенция не выживает». Пусть скорее затянется ваша боль и вернется рутина. Те два урода, что устроили соревнование по убийству, не выходят у меня из головы. В самом начале ваших событий читал в каком-то вашем сетевом издании на английском языке статью некого раввина, утверждавшего, что палестинцев, этот наихудший в мире народ, нужно уничтожить, пока они не уничтожили евреев. Так сказать, превентивно. Там же у него прочитал приведенную тобой фразу про Амалека. В двадцать первом веке! Как будто мир не развивался две тысячи лет, не было двух мировых войн и Холокоста. Какая-то изуродованная реальность, когда мораль застыла на уровне бронзового века, и для этого, с позволения духовного лидера всё происходящее в мире определяется лишь одним условием: «Это хорошо, или это плохо для евреев?». Я допускаю, что этот раввин в своей среде считается мудрым и цадиком, потому что прочитал он за свою жизнь не одну сотню толстых, с позолоченными корешками, томов мудрецов прошлого. Вот только… маленькая брошюрка «Всеобщая декларация прав человека» стоит больше. В ней — резюме всего пережитого и выстраданного в многотысячелетних заблуждениях, в войнах, в смертях и боли людей. Каждый человек рождается свободным, пока его не оскопляют отбиранием родины.
Писал тебе про моего бывшего сотрудника Илью, проживающего в Израиле. Не раз дискутировали с ним о происходящем. Умница, с ним интересно дискутировать: очень часто приводил железобетонные доводы, посылая меня в нокаут. Я тоже воздействовал на него уже волейбольными методами, и блок он держал через раз. Илья подробно и с эмоциями, как ведут спортивные репортажи, рассказывал о сносе демократии и узурпации власти. Говорил о хайтеке, наиболее уязвленном от этих пертурбаций, поскольку хайтек, и особенно стартапы, — это кипящий слой из идей и инвестиций. А инвестиции, понятно, исчезнут да и генерация идей требует свободы.
Но с началом вашей войны его диалектика сменилась метафизикой, демократия — квасным патриотизмом, а рассуждения стали похожи на доводы заезжего агитатора из общества «Знание». Спорили, он не соглашался со мной, что наши войны во многом похожи. Конечно, он поведал мне о ваших мироощущениях, говорил о всплеске религиозности, причем, как ни странно, именно среди молодёжи. Прямо — изобретенный наркотик, погружающий в состояние: «Мы — избранный народ!». Гордо нацепит новообращённый на себя кипу и цицит и ощущает себя в гвардии Бога, а все земное уже менее важно: думать там о сложностях, чего-то достигать, учиться, получать профессию.
У нас в Местечке ещё до революции повелось — вырваться из бедноты, из замкнутого круга в большой мир, выучиться, стать людьми! Подстегивало само собой разумеющееся: «Чтобы быть равным, нужно быть лучшим». Нужно в два раза больше других вложить, попотеть, добиться. Так издавна возник культ учебы, ещё со времён еврейских квот на обучение. Помнишь всякие олимпиады от школьных до республиканских, научные кружки? Черневича, влюблённого в свою физику? Не раз насмехались над его труднопонимаемым русаченьем, особенно когда ругал тех, кто ленился думать. Но сколько горизонтов раскрыл он нам в микро- и макромире, разъяснил суть скольких вещей и явлений!
С особой гордостью перечисляли успешных земляков, ставших в столицах врачами и инженерами. Акулич работал в союзном Госплане. Наш человек, вырвавшийся, как Гагарин, на самую высокую орбиту. Папа просматривал в «Известиях» проект пятилетнего плана, что должны были принять на съезде, и удовлетворённо хмыкал: «Акулич разрабатывал!» Значит, обеспечена всенародная поддержка и лично товарища папы.
Запомнилось, как рыдала мама у Помника на еврейском кладбище. Если не ошибаюсь, это было сразу после его открытия, третьего июля шестьдесят пятого. Мне было одиннадцать, и я знал уже, что фашисты сожгли заживо всех оставшихся в Местечке евреев. Среди них были тётя Эмма и её мама, бабушкина сестра Берта. Но тогда уже прошло больше двадцати лет, почему же так мама убивалась у мемориала? Нам говорили, что не хватило для них места на телеге, когда уезжали в эвакуацию. Позже узнали и другие подробности: мама и тётя Эмма очень дружили до войны, а бабушка Берта враждовала с семьёй моей бабушки. Никто не знал почему, да разве это важно! Жизнь была такой монотонной и пресной, что хотелось приправить её хотя бы ссорами.
Чтобы такое больше никогда не случалось, когда требуется выбирать между чем-то плохим и совсем плохим!
Почему я это вспоминаю, что не идёт у меня из головы?
Умерщвленные в Холокост поднимаются из могил, молятся, раскачиваясь в такт. Явственно среди прошибающего молитвенного гула проступает семимиллионный всхлип: «Обещали — никогда больше! Обещали…» Пучит виною: «Газа!» Какой же короткой оказалась наша генетическая память!
С самого начала войны в Украине меня, как еврея, охватывает страх, накопленный за долгую нашу историю, страх перед шовинизмом, который так усилился в мире, страх перед тем самым национализмом, что является последним прибежищем негодяев. Этот страх и есть моя самоидентичность. И пусть Лева, брат из Маале-Адумим, обвиняет меня в её отсутствии. Я боюсь, что в неожиданном месте лопнет, и вспыхнут погромы.
Вот эта самая самоидентичность, заставляющая пристально следить за всеми нюансами происходящего в вашей стране, давным-давно привела меня к убеждению, что Израиль — уже состоявшаяся, самостоятельная, ну, почти самостоятельная, несколько забалованная страна. Главное, что евреи в этой стране уже навсегда. Как бы некоторым ни хотелось, они никогда не будут сброшены в море. Но и палестинцы никуда не уйдут от могил своих предков и оливковых деревьев. История совершилась. Ваш ближневосточный клочок — это родина двух народов. Что же — драться до последнего еврея или араба, вести себя как на коммунальной кухне? А может, стать поумнее? Научились же воевать. Израильская армия — одна из лучших в мире. Пора уже вечным врагам перейти в следующий класс, где учат мирному сосуществованию. Это вот моё кредо, хоть и знаю, как всё это трудноперевариваемо.
Про наши дела — та же история. Мои суждения давно уже в печёнках близких. Только начну рассуждать, как Олег с улыбкой затыкает меня: «Не парьтесь, Наумович. Лады? Не паранойте вы так!»
Господи, сколько я уже намайнил всего в своём параноидном котелке! Думаю, что будет после, когда сгорит всё, что может гореть. Не одно поколение будет разгребать завалы и пепелища, поминать близких, восстанавливать порушенное, принимать антивоенные законы и снимать пацифистские фильмы.
Останемся всё же оптимистами — чтобы выжить и не войти в ступор.
Не скоро, но затянутся и шрамы, и восстановятся руины. Это ещё не конец цивилизации, не закат, а скорее трудности среднего возраста человечества. За все годы и эпохи человеческого существования мир переживал чаще всего гораздо худшие времена.
Пусть у твоего сына всё поправится! И ваши заложники наконец-то вернутся из плена!
А те, кто запалил эти войны, пусть сгорят в топках истории.
Да наступят скучные времена!!!
А меня прости за запал.
Марк


—>  3.11.24

Привет, Паниковский! Ты таки нарушил конвенцию, и я вначале не собиралась тебе отвечать. Потом решила дать отпор. Справилась с нервами, собралась с мыслями и пишу тебе, турецкому султану. Пока ты по утрам составляешь свой «стратегический анализ и прогноз международной обстановки, которого ждут не дождутся в Вашингтоне, Пекине и Иерусалиме», мы больше озабочены спортивным бегом под сирены с укрыванием в убежищах, переживаниями и вздрагиваниями от ненормальных новостей, тяжелых и чересчур зачастивших. Так что в одном ты прав: скучных времён нам не хватает. А тут ещё у тебя «намайненные» умозаключения сдавили твой «…параноидный котелок», и от чрезмерного давления выбило предохранитель, и эта железяка, пролетев три тысячи километров, ударила меня точно по копчику. От потрясения прямо пронзила меня суть твоего послания к неразумным: мы обязаны каяться. Выстояв длинные очереди, оставим в Стене Плача покаянные свои записки и пеплом красной коровы припорошим свои виноватые головы. Виноваты за то, что на нас напали, убивали, насиловали, упивались, и взяли в плен наших граждан. Грешны мы в том, что не знаем, откуда полетит на наши головы следующая ракета — то ли из Газы, из Ливана, то ли её пошлёт Иран или йеменские хуситы. И больше всего преступны мы, что хотим жить в безопасности и чтобы больше никогда не могло повториться седьмое октября.
А пока живём, кувыркаемся. Ребята мои на праздники улетели в Европу, а внуки остались у нас. Планировали взбодрить Лёшу. Очень взбодрили, когда застряли в Берлине. Самолёты после иранской атаки перестали летать. Маленькие ревут: «Хотим маму с папой!» Им же сказали, что улетают на неделю, и Лея с Алоном уже понимают, сколько дней в неделе. Мы с Леней как могли, успокаивали и ещё — развозили детей по школам и Лею в садик, с пробками в разные города, и после обеда забирали. А родителям тоже совсем стало не до отдыха. Метались, пока долетели, сначала в Париж, а потом в Дубай.
Такая акция была: три в одном и втридорога.
Не могу успокоиться — как ты всех нас в одну кучу. Мне что — мало от Лёни? Несмотря на все мои затычки. Так ещё и ты! Это у вас общее — падрываць тягнікі. Как хорошо у обоих вас это получается! Тут вы похожи, да ещё как похожи друг на друга! Что-то хроническое у меня со вкусом. Я, бабушка четырёх внуков, не лезущая в политику и не раздающая ярлыков. Всего достаточно: и героев, и мерзавцев, сидящих обычно в придонной мути да повылезавших в смутные времена. Да и одного негодяя достаточно, чтобы стало мерзко. Да, есть у нас ослепленные богом. Они преграждают гуманитарные конвои в Газу, уничтожают материальную помощь, чтобы она не досталась перемещённым в Газе. Они же грезят — как Лёня всё талдычит об этом, уже надоел — окончательно решить палестинский вопрос. Но хамасники удерживают и издеваются над нашими заложниками, и никто не знает, сколько из них ещё живы. И эта рана кровоточит, кровоточит... пока мы их не освободим.
Хочу великому хулителю написать о людях, о которых вряд ли ты слышал, потому что они встречаются у нас гораздо чаще, чем где-либо. Один наш врач, Яэль, пишет докторат и стажируется в Германии. Когда разразилась война, он с женой продлил в Германии контракты. Собственно, его у нас ждали, и меня позвали на работу на его место. Одна женщина, Эмма, что тоже работает в отделении, ездила ежедневно на работу из Ашкелона — это рядом с Газой. В её дом попала ракета и раздолбала всё. Их переселили временно в гостиницу. И Яэль, узнав о случившемся, сразу связался и предложил Эмме, пока он заграницей, въехать в его квартиру. Родственник показал квартиру, передал ключи. Представь, что в твоём доме поселятся бесплатно чужие, будут спать на твоих простынях, пользоваться твоей ванной, электроприборами! Они же, уезжая на долгий срок, просто закрыли квартиру, не сдав её квартирантам, чтобы потом не отмывать чужое присутствие. А сколько людей бросилось седьмого октября сражаться с террористами? Сами, никто не просил. «Если не мы, так кто же?» Поэтому и полюбила я Израиль, что с первых дней попадались нам такие люди. Но к правительству это не относится.
Марик, не рассасывается горечь от твоего послания. Вроде бы старый, с детства друг, какие-то должны быть молчаливые обязательства. А у тебя казус с предохранителем случается во второй раз. Помнишь, два года назад ты уже перегрелся новостями из компьютера, и спасали тебя, и, слава богу, выжил. Но тебе, неугомонному, опять неймётся. Как врач, беспокоюсь. Делай по утрам пробежки-прогулки, а компьютер с прогнозами сдай в утильсырьё. Будет лучше. Гуляй и общайся с внуками.
Береги себя, бай!


<—  9.11.24

Инна! Признаюсь, здорово струхнул, прочитав твой пламенный отпор. Испугался, что опять уйдем в молчанку на год, или пока не перегорят обе войны.
 Какое-то недоразумение! Как говорится — прости старого дурака. Хотя точнее — горбатого могила исправит. Действительно, в моём восприятии произошла странная аберрация. Инн, так уж случилось, начиная с глубокой юности, что по жизни ты мой постоянный молчаливый собеседник. С тобой постоянно сверялся и советовался даже не в сложных, а в самых обычных обстоятельствах. Такая паразитная привычка, мы же ими, не замечая, кишим: привычками, фобиями, мифами и предрассудками. Само собой, воспринимаешься мною как единомышленница. И вдруг такой облом: настоящая Инна и её абстрактный двойник совсем непохожи, и с разными мнениями и взглядами. А я нёс обычную свою пургу. В общем, требуется мне настройка, калибровка, перепрограммирование. Хотя я уже по возрасту неремонтопригодный: то зубы посыпались, то давление шалит с головной болью. Уже и эскулапы в поле ввода «диагноз» вписывают «старость». Пора уже мне вслед за компьютё;ром в ту контору, что ты определила.
Там бы забиться и забыться, так ведь мучает, что не убрался за собой, оставил развал, разброд, раздрай.
После того как побывал при смерти, многое переосмыслил, стал мягче, не осуждаю уже людей, что не бросаются они на амбразуры. Да, большинство приспосабливается, как и все живые особи, но если они не совершают подлостей, и не потворствуют и не участвуют в преступлениях властей — их не за что судить. В конце концов, согласно Дарвину  без приспособления не было б эволюции. Правда про себя, я — исключение. Ты понимаешь, правящая клика заставляет меня ежедневно… если бы просто — быть хроникёром текущих событий. Так нет же, заставляет меня постоянно ощущать себя преступником. Ну, не могу я просто сказать: «Моя совесть чиста!» — без единой пылинки на кубический метр, и якобы я непричастен. Знаю, это — мой фирменный горб, и не верю, что сможет меня исправить могила.
Ты будешь смеяться. Прочитав твой отклик-окрик, я присмирел. Сбросились многие лета;, и я опять тот высокий и худой подросток, что, задрав голову, оцепенев от восторга, внимал величию и мудрости Фудзиямы. И снова я застыл заворожённый гневом извергающейся лавы, отравляясь едкими страстями, сгорая в пекле стремительного потока и заново возрождаясь. Так захотелось довыситься до тебя, как и тогда, в школе! Внимать и, переживая, мучиться, и снова жить!
И кричать: «Не дождетесь!» — о чём и заявляю я, старый еврей Марк.
Будем-продолжим и жить, и общаться! Добро?!
Жду весточки, Марк


—>  9.11.24

Марик, это ты ко мне клеишься, приставаешь? Я Лёне пожалуюсь. Всё-всё ему расскажу. Он сейчас из-за войны и правительства злой такой ходит, на взводе. Не поздоровится тебе. Понимашь? Ладно, будь здоров, Инна


<—  28.01.25

Здравствуй, Инна.
Уже прошёл Новый год, и мы за праздничными столами загадали, чтобы наступивший год стал прорывом, и принес наконец-то всем мир. Прошел уже почти месяц, будни… а Инна дуется на меня и не пишет.
Пишу, узнав печальные новости про твоего брата Леонида. Выражаю соболезнования и держись! Достойный был человек. Вспоминаю, как в маминых устах он был всегда для нас живым примером, а для Фимы — вечным укором, отрывающим его от любимых книг и грёз, и заставляющим делать ненавистные (был у него такой период) домашние задания. Фима мне и сообщил. Сам расстроенный, меня расстроил. Понимаю, как тебе тяжело. Вы же трое были такими дружными, в отличие от нас, Фрешманов. Пусть земля будет ему пухом. Держись.
Марк




—>  31.01.25

Большое спасибо за сочувствие и хорошие слова, Марик. Лёня умер уже как два месяца назад. Поехать не смогла: зимой прямых рейсов нет, ещё нужна виза — а это занимает не один день. Нашли с трудом оказию, чтобы послать деньги, а поездку записала себе в долг. Было ему только семьдесят четыре. Виделись последний раз в две тысячи первом. Двадцать три года только по телефону и WhatsApp. А чтобы по душам, как раньше, когда были там… Это особенно удручает.
Лёня с Фимой уже с детства ощущали друг в друге родственные души, хотя наш Лёня был на два года младше. Фима часто брал у нас книги из собраний сочинений. Мама с охотой давала ему подписные издания, что не относилось к вашему Лёве. Мама знала, что Фима быстро и аккуратно проглотит эти книги и сразу же вернет. Если Фима что-то из прочитанного хвалил, то Лёня тут же принимался это читать. Однажды смотрела, как Лёня и Фима играли в игру, похожую на «чижик», но другую, называлась она как-то типа «аполанты». Мы с тобой уже не играли в неё. Палочка, которую они подбрасывали другой палкой, врезалась мне, маленькой, в лоб, рядом с глазом. Мальчишки на мой рев, разбежались с криками: «Шухер», и, действительно, шухер потом стоял большой. Они так и остались пересекавшимися приятелями по жизни, два кореша-корешка с малой родины. Лёня мне часто по WhatsApp, а раньше по Skype, рассказывал о Фиме. Надеюсь, он здоровый, крепкий. Напиши о нем. И передай при случае привет. Приятно, когда кто-то помнит.
Наконец-то в нашем существовании во время войны появились первые просветы. Надеемся, что не последние. Кажется, весь Израиль следит за освобождением заложников. Хамас, конечно, устраивает буффонады, заставляя освобождаемых подписывать якобы благодарности за гостеприимство, — ну и цинизм! — и организовывает фейерверки, чтобы унизить Израиль. Неважно, испугались ли Трампа, или по другим причинам, но стороны стали сговорчивыми. Главное, что часть заложников вернулась из плена домой. Знаю многих, кто плакал, увидев в телевизоре живых девочек-наблюдательниц. Тех самых наблюдательниц, что замечали подозрительную возню в Газе перед седьмым октября и докладывали о ней, но от их докладов отмахивались. Сейчас они проходят медицинский осмотр. Трудно передать все радости и объятия, однако растёт беспокойство за судьбы оставшихся, и более всего переживаем за судьбу двух «рыжиков», двух ставших любимцами Израиля, малышей Кфира и Ариэля Бибас, и их мамы. Неужто их освобождённый из плена папа испытает на себе приходящую сейчас на ум бернесовскую песню:
«Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?...»
Остальное у нас самое обычное и аскетичное. Придумываем для внуков какие-то развлекалки, водим в кантри, где мы с Лёней занимаемся. Пока ещё радуемся с Лёней, что они любят у нас бывать. Вырвались с ними на Новый год в Вену и Зальцбург. Снег, венские вальсы и лакомства. Праздничная, завидная, чуточку скучная жизнь, кажущаяся нереально сказочной без сирен и убежищ, без постоянных на слуху «Хамас» и «Нетаньяху». Дети катались на скейтбордах, на санках. Лёня тоже покатался немного, а я смотрела за детьми и завидовала. Одно отравляло поездку: вот я такая-сякая, брат лишь месяц как умер. Да, мы с Лёней уже были психологически выжаты, поездка, конечно, была нужна. Ещё обошлось: мы очень волновались, что застигнет нас какая-нибудь заварушка, и опять не будут летать самолёты, а мы с детьми.
Как ты? Чем занимаешься? Только не говори, что составляешь свой стратегический анализ. Честное слово, ты меня достал им. Вот ответь, у тебя столько свободного времени, чем ты, кроме внуков, заполняешь его? Поделись, а то я собираюсь поработать до летних школьных каникул у детей. А потом, может быть, пригодился бы твой опыт.
Как твои внуки? С маленькой Забавой ты, конечно же, не голодаешь. Готовит вам ладушки-оладушки, в маму пошла. А на лыжах ты ходишь? Через лес по лыжне, а сосны и ели укутаны снежными шапками. Не говори: «да», а то я вся обзавидуюсь. Что там у тебя с давлением? Какой холестерин? Или ты, дикарь, не проверяешься? Сообщи.
Привет Кате и Гале. Пиши! Но только не о политике. Инна

Следующие(заключительные) главы см. http://proza.ru/2026/10/17/1257