7. Артюр Рембо - он кто? Артикль UN

             «Не всякий, кого причислили к еретикам, им является, и не каждый,
              кто назначен или претендует на роль праведника, заслуживает этого».               
                _____________Марина Влада-Верасень

Предыдущая ГЛАВА VI. НАВЕТ
http://proza.ru/2026/11/10/2011


ГЛАВА VII. АРТИКЛЬ «UN»

Валерий Брюсов стал первым переводчиком стихотворения Артюра Рембо «Au Cabaret-Vert, cinq heures du soir» на русский язык, заложившим канон искажённого восприятия этого текста. Позже к переводу «Зелёного кабаре» обращались Михаил Кудинов, наш современник Олег Кустов и многие другие, однако все они в той или иной степени оказались заложниками интерпретации Брюсова, воспринятой отечественной традицией в качестве непререкаемого эталона.
Трудно объяснить, как Валерий Яковлевич, безупречно владевший французским языком, допустил столь радикальное искажение авторского замысла. Филологический анализ его переводов выявляет обилие смысловых и фактологических вольностей, полностью смещающих акценты оригинала.

В отечественной критике Брюсова нередко упрекали в свободном обращении с первоисточниками, однако в данном контексте корень проблемы лежит в плоскости глубокого психологического и творческого противостояния. Очевидно, что переводчик сознательно сводил непосредственный юношеский восторг к привычным модернистским категориям надуманного порока. Согласно этической концепции Б. Спинозы, зависть тождественна ненависти, поскольку чужое несчастье вызывает у завистника неуместное удовольствие, а чужое благо — неудовольствие. Брюсов, будучи признанным мастером слова, столкнулся с очевидным превосходством врождённого таланта и на подсознательном уровне, по-видимому, не смог принять гениальность подростка.

Столкнувшись с собственной творческой уязвимостью перед лицом феномена Рембо, лидер русского символизма прибег к намеренному переформатированию оригинала. Подмена интонации начинается ещё до появления служанки. В оригинале уставший после долгой дороги поэт испытывает острое физическое блаженство — Рембо прямо использует слово «Bienheureux» («Bienheureux, j'allongeai les jambes...») — и с искренним, почти детским удовольствием созерцает простодушные картинки на стене («je contemplai les sujets tr;s na;fs / De la tapisserie»). Брюсов же полностью искдючает эти наивные обои, заменяя их на высокомерное наблюдение за публикой:

«...Я глядел,
Какие скучные кругом расселись люди,
И, ноги протянув далеко за столом
Зелёным, ждал, — как вдруг утешен был во всём,
Когда, уставив ввысь громаднейшие груди...»

Этот приём наглядно демонстрирует механизм переводческой фальсификации. Вместо блаженного покоя уставшего юноши Брюсов искусственно конструирует атмосферу трактирной скуки, чтобы затем обрушить на читателя откровенно вульгарное «утешение». Он не просто гиперболизирует анатомию, заменяя латински точное «превышающие норму» («;normes») на карикатурное «громаднейшие», но и придумывает отсутствующий в оригинале вызывающий жест — «уставив ввысь». Под пером русского символиста скромная, добродушная крестьянская девушка превращается в развязную кабацкую девку, демонстративно выставляющую напоказ своё тело.
Подлинная трагедия перевода Брюсова заключается в том, что он полностью уничтожил психотип автора и гастрономический реализм оригинала. Чтобы увидеть этот подлог, обратимся к анализу финальной части подлинного текста:

Quand la fille aux t;tons ;normes, aux yeux vifs,
— Celle-l;, ce n'est pas un baiser qui l';peure ! —
(Когда девчонка с пышной, выходящей за пределы привычной нормы грудью, с живыми глазами —
Эта — не «поцелуйчик» [пирожное], которое испугается...)

Разберём каждое слово оригинального текста:

1. Quand — «когда» (союз времени, вводящий кульминацию долгожданного уюта).

2. la fille — «девчонка», «служанка» (определённый артикль «la» указывает на конкретную девушку, работающую в заведении).

3. aux t;tons ;normes — буквально «с грудью, превышающей норму». Пятнадцатилетний Рембо, блестящий знаток латыни и победитель гимназических конкурсов по латинскому стихосложению, слышал в слове «;norme» его прямой латинский корень «enormis» — «вне нормы», «выходящий за рамки обыденного». Для голодного, сбежавшего из-под строгого материнского надзора подростка пышная крестьянская девушка (чей естественный объём разительно отличался от затянутых в корсеты мещанок) предстаёт не как пошлая карикатура, а как живое, ветхозаветное воплощение сытости, плодородия и свободы от тесных правил. Никакого вульгарного «уставив ввысь» у Рембо нет и в помине.

4. aux yeux vifs — «с живыми, быстрыми, весёлыми глазами» (деталь, подчёркивающая её доброжелательность и открытость).
А теперь перед нами — строка, которую Рембо намеренно выделяет как прямую речь или обособленную ремарку:

— Celle-l;, ce n'est pas un baiser qui l';peure ! —

1. Celle-l; — «Эта» (указательное местоимение женского рода единственного числа, грамматически отсылающее к тартинке с маслом — «des tartines de beurre» из первой и третьей строф — и выделяющее её как конкретный образец крестьянской еды).

2. ce n'est pas — «это не является / это не...» (отрицательная конструкция жёсткого логического противопоставления, которая полностью исключает тождество между плотной крестьянской пищей и хрупким десертом).

3. un baiser — «пирожное-поцелуйчик» (конкретное кондитерское изделие из двух полусфер белкового теста, соединённых кремом, на что прямо указывает неопределённый артикль мужского рода «un»).

4. qui l';peure — «которое испугается / огорчит тем, что опадёт» (где глагол «;peurer» используется в профессиональном кондитерском значении деформации нежного белкового теста, способного осесть от внешнего воздействия, если оно недостаточно застыло).

Соединяя все элементы воедино, мы получаем подлинный, очищенный от мистификаций смысл авторской строки: эта тартинка, хотя визуально и схожа с кондитерским изделием, не разочарует поэта — она не опадёт от внешнего воздействия.

Именно здесь смысловое искажение достигает своего предела. Брюсов — в силу игнорирования регионального диалектного контекста или в результате сознательного умысла — трансформирует эту ремарку в продолжение начатого им тривиального кабацкого флирта:

«Ну! не её смутит / Развязный поцелуй…»

Связав выдуманное «уставив ввысь громаднейшие груди» с придуманным «развязным поцелуем», он конструирует цельную пошлую мизансцену, где разбитной завсегдатай пытается целовать развязную служанку, а она привычно смеётся. Однако строгий грамматический, лингвистический и исторический анализ текста Рембо полностью опровергает эту версию.

Во-первых, артикль материализует предмет. Рембо чётко пишет: «un baiser». Наличие неопределённого артикля «un» говорит о том, что перед нами конкретный, осязаемый предмет — кондитерское изделие, знаменитый «поцелуйчик», а не абстрактное действие. Если бы поэт имел в виду плотский поцелуй или кабацкий флирт, артикль «un» в этой конструкции отсутствовал бы.

Брюсов, которому с детства нанимали гувернёров-французов, безупречно чувствовал тончайшие языковые нюансы, а его регулярные поездки во Францию позволяли досконально знать живой зарубежный быт. Он не мог ошибиться. Это значит, что Брюсов осознанно проигнорировал неопределённый артикль и дописал отсутствующие в тексте вульгарные жесты, чтобы намеренно исказить психотип автора и опустить невинную гастрономическую игру слов до уровня притонной сцены.

Подобная переводческая деформация стала возможна из-за специфической историко-лингвистической двусмысленности, укоренившейся во французской культуре. Истоки этого двоякого прочтения восходят к 1760 году, когда Маркиз де Сад ввёл слово «baiser» в качестве кулинарно-эротического пароля «для своих». С тех пор в светских кругах употребление этого существительного без артикля приобрело однозначно интимный подтекст.

Именно из-за возникшей семантической накладки во Франции кондитерское изделие впоследствии заменили нейтральным наименованием «меренга» («la meringue»). Однако в те времена на родине Рембо прежнее обозначение оставалось общепринятым и единственным народным названием пирожного-поцелуйчика — но строго с артиклем. Это структурное правило во французском языке действует и по сей день: если перед словом стоит артикль («un baiser»), речь идёт исключительно о кондитерском изделии.
Во-вторых, синтаксис и профессиональный лексикон оригинала окончательно проясняют картину. Указательное местоимение «Celle-l;» имеет женский род и грамматически относится к тартинке с маслом, которую поэт так нетерпеливо ждал. Бельгийские тартинки с кремом или маслом визуально обнаруживают очевидное сходство с пирожными. Более того, глагол «;peurer» («пугать») на кондитерском сленге означает деформацию нежного теста от внешнего воздействия (точно так же, как в русском профессиональном контексте говорят: «тесто испугалось сквозняка и опало»).

Истинный смысл строки у Рембо поражает своей чистотой. Голодный поэт, пребывающий в состоянии тихого телесного блаженства, видит, как добродушная девушка несёт ему на раскрашенном блюде сытные, щедро намазанные маслом тартинки с ветчиной, и выдаёт блестящий каламбур: «Эта тартинка — вовсе не воздушное салонное пирожное-поцелуйчик ("un baiser"), готовое опасть или испортиться от соседства с тёплой ветчиной». Это чистый триумф плотной, настоящей, спасительной крестьянской еды над эфемерной кондитерской роскошью.

Продолжение следует

ГЛАВА VIII. ЛУЧ. ОТ АВТОРА. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

http://stihi.ru/2026/11/11/5106