Тевтонские тётки правят в ЕС ч2Тевтонские тётки правят в ЕС ч2 Эпиграф: В пивбаре не хотят жить с вечным ощущением вины. В Баварии пивбар — одно из последних мест, где мужчина ещё может сидеть, говорить и молчать без обязательного комментария к собственной биографии. Здесь не требуют немедленного покаяния, не задают уточняющих вопросов о «правильных взглядах», не интересуются, достаточно ли ты чувствителен к чужим травмам. Здесь просто пьют пиво. И говорят — сначала о футболе, потом о погоде, а потом, как это ни странно, о женщинах и войне. Последние десять лет разговоры о женщинах считались признаком дурного тона. Не потому, что они были грубы или пошлы, а потому что сам факт мужского взгляда оказался подозрительным. Мужчина должен был говорить осторожно, желательно с оглядкой, а лучше — вовсе молчать. И вот — никогда не было, и вот опять. Разговор неожиданно зашёл о «тевтонских тётках». Имена звучат привычно: Ангела Меркель, Урсула фон дер Ляйен, Анналена Бербок, Кая Каллас. Никто не спорит об их компетентности, никто не обсуждает прически. Вопрос другой — почти детский: чего они хотят? И почему именно они сегодня определяют язык войны и мира? Мужчины в пивбаре, как выясняется, намаялись войной по самое не хочу. Не той, что на экране, а той, что возвращается ночами, в разговорах с сыновьями, в ощущении бесполезности собственных усилий. Они не романтизируют бой, не ищут в нём смысла. Они просто знают цену. А вот женщины — по крайней мере, те, кто сегодня формирует европейскую повестку, — судят о войне по книгам и кино. В уютных креслах, на ухоженных хуторах. И в этом есть не жестокость, а опасное очарование: война как моральный ресурс, как повод для правильных слов и правильных поз. Она интригует тевтонских тёток", ох, как манит возможность отправить на бойню тысяси мужчин! За пивом мужчины переглядываются и задают друг другу тот самый вопрос, который вежливо не задаётся вслух. Потом, по привычке, спрашивают меня. Я отвечаю, как умею, но понимаю: объяснить это рационально почти невозможно. Я говорю — вспомните Коломбо у Проспера Мериме. Не помнят. А потом вдруг всплывает Степан Разин. Не исторический персонаж, а тот самый — из песни. Его упрекают в увлечённости персиянкой. В том, что женщина отвлекла от дела, ослабила вождя, внесла разлад. И Разин делает выбор, который сегодня кажется немыслимым: он бросает княжну в набежавшую волну. Жест Стеньки Разина страшен. Но он ясен. В народном мифе персиянка — не женщина, а жертва, через которую мужчина возвращает себе право быть мужчиной, а коллектив — уверенность в порядке вещей. Вина не растягивается на годы, не становится фоном жизни. Она уничтожается — жестоко, но окончательно. Современная Европа предлагает мужчине иное: жить с вечным ощущением вины. За желания. За силу. За историю. За сам факт существования. И эта вина не предполагает искупления. Она просто должна быть на мужчине. Вот почему в пивбаре так внимательно слушают любые слова песен и арий, на любом языке, в которых вина имеет предел. Пивбар — не храм. Остальное — в продолжении. © Copyright: Борис Вугман, 2025.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
