Реплика о главномПисать «по заказу», и не очерк или статью, а нечто более фундаментальное – поэма, роман, пьеса – равно риску утратить соль и собственный голос. Риск неразумный именно в практической плоскости, даже не касаясь – ни морали, ни этики, ни эстетики. Чаяние «я только начну, потом втянусь, отрешусь и нащупаю драйв» – ловушка, в которую угодили, увы, многие. Страшна не рутина литературщины, а сделка с собственным Я. Если позже и получится выбраться, то не без мистики и милосердия свыше. Но чаще всего т.н. творческие поиски однажды вступивших в сделку напоминают сцену поисков Бога из пьесы Беккета «Конец игры». Клов. К чёрту, ничего не выходит! А у тебя? Хамм. Ни черта! (Обращаясь к Наггу). А у тебя? Нагг. Подожди. (Пауза. Открывает глаза). Без толку! Хамм. Вот сволочь! Он не существует! Клов. Ещё нет. Точнее, уже нет. Елена Сергеевна Булгакова вспоминала, что заказную пьесу «Батум» о Сталине муж писал быстро. «Быстро» – ключевое слово. Надеялся проскочить с минимальными потерями. На «Мастер и Маргарита» ушло 12 лет. Сделка, как и следовало ожидать, оказалась крайне невыгодной. Квартира (для уже больного писателя), минимальная занятость внештатником в театре, прежнее отсутствие любых публикаций, не говоря об издательстве книг. И даже дневники после смерти Булгакова Елена Сергеевна явно пишет с поправкой на то, что однажды всё перероют во время обыска и их прочтут те, кому они не предназначены. Поэтому, когда я вижу рассылку от какого-нибудь «Ридеро» с темой «Как написать актуальный роман», сначала морщусь, а позже испытываю сострадание. И свой дар прикончат в зачатке, и Нобеля не получат. Пиши только о том, что чувствуешь – не рецепт доктора Чехова из неактуального века, и не нравственная доктрина литератора. А вполне земная и практичная инструкция по выживанию и прививка от утраты собственного голоса. Булгаков выжил. Дар огромный. Но сколько времени отняла у него заказуха, если в тот же период он писал и правил главный роман? Как и первый из классиков для него лично – Гоголь – Булгаков был уязвлён положением литератора в социуме. Оно не совпадало (и никогда не совпадёт, при любой политической системе) с идеалистичной доктриной Гумилёва «Слово». Бродский предлагал бороться с этим, продавая лучшие книги в аптеках и гипермаркетах за копейки. Булгаков решился на крупный компромисс, чтобы окрепнуть, занять иное положение в социуме, и позже «жечь глаголом», обращая в свою веру безъязыких. Оба не могли примириться, что литература так и останется обращением к немногим, но эти «немногие» души стоят сотни тысяч иных. Поскольку даже когда книга оккупирует первую полосу Нью-Йорк Таймс, как случилось с Сэлинджером в начале 50-х, инфошум утихает через пару дней. И те, кто хвастаются, что прочли «актуальный роман», в большинстве случаев, мало что осознали. Поняв это, Сэлинджер ушёл в затвор. Спас ли он при этом свой дар – мы узнаем в 2050 году, когда (согласно завещанию) будет разрешено публиковать его дневники и (возможно) романы периода добровольной изоляции. Я, во всяком случае, не сомневаюсь, что свободный от любых ожиданий, он ничего не вымучивал, подобно «искателям Бога» из пьесы Беккета. А значит, встретил лучший финал литераторства и жизни – в согласии с собой.
© Copyright: Константин Жибуртович, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
