Перечитывая Булгакова«У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал». Страшный пролог Булгакова к «Собачьему сердцу». Надежды нет. Летом можно бродяжничать в Сокольниках, где новоиспечённые буржуа советской власти сорят аппетитными объедками, но до лета не дожить. Зачем я цитирую то, что навечно в Избранном на моей книжной полке? Да просто вспомнил самую распространённую трактовку произведения: «Сюжет обычно интерпретируют как аллегорию коммунистической революции и ошибочной попытки её сторонников радикально преобразовать человечество». Это вам любая Википедия скажет. Плюс, мастерски выраженная в диалогах нелюбовь Михаила Афанасьевича к пролетариату. А меня, как всегда, занимают частности. Потому что товарищи Швондер и прочие жаровкины будут при любой власти. Чуйка у них на правильное знамя. Жить умеют. Но абсолютно мне неинтересны. Интересно вот что: Шарикову пересаживают только гипофиз и семенники. Сердце, флэшка памяти – всё от несчастного пса, замерзавшего в жестоком зимнем климате начала ХХ века. И став Полиграфом Полиграфычем он прекрасно помнит тот ужас, от которого его спасли профессор Преображенский и доктор Борменталь, пусть даже в личных интересах и ради научного эксперимента. И было бы логично, что Шариков пронесёт благодарность спасителям через всю жизнь – там был один шанс из тысячи, что он не околеет и не помрёт с голода. И что Швондер с мусором в его голове вызовет смех. От Клима Чугункина из пивной «Стоп-сигнал» там, по Булгакову, немногое. Навыки игры на балалайке, необразованность и приобретённый алкоголизм. О загадочной душе мы знаем немногое, но это всегда сердце наперёд разума (гипофиза). Сердце собачье. Результат – полный крах эксперимента с позиций гуманизма. Мол, каждый однажды способен к преображению, оказавшись в определённой среде, помогающей личностному росту. Вот что я считываю наперёд понятной пародии на большевиков. Не каждый. Не способен. Независимо от среды. Никакого преображения – и, вдобавок, полная неблагодарность, бытовое хамство и агрессивное иждивенчество, возведённые в норму. Можно написать – «триумф животного начала», но животные, даже хищники, всегда благодарны спасшим их людям и никогда их не тронут. Это то, что именуется – не дано вместить. При сумме любых личностных усилий. И потому суть краха эксперимента Преображенского не в том, что любая рязанская баба способна родить – и Шарикова, и Ломоносова. А что призваны к подобию не все. И если избранных – мало, то и званых тоже немного. Вот этот спор с Новым Заветом прекрасно знакомого с богословием Булгакова стократ интересней спора с большевиками. И едва вернув прежний физический облик и биологический цикл существования Шарик снова становится бесконечно благодарным и преданным хозяевам, радуясь буржуазному уюту с сытным питанием. Каждому – своё. Сверхзадача о «всепросвещении» будет терпеть жестокие поражения век за веком. Ни наука, ни лучшие умы всех веков, ни самые талантливые индивидуумы никогда не проникнут в таинства душ, предназначений и бытия/небытия после физической смерти. Даже объяснить Другому суть иного взгляда – уже чудо. А переделать чаще всего невозможно – ни просвещением, ни хирургическим скальпелем. И мораль-то простая. (Швондер в ней вторичен). Накорми и согрей братьев меньших и порадуйся за тех, кому дано совсем немногое. С них и спрос будет тоже меньший. При том, что их дружбе и благодарности стоит поучиться. В начале ХХ века Булгакову виделось и чувствовалось именно так. Полный крах просвещения. И я с ним согласен – столетие спустя.
© Copyright: Константин Жибуртович, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
