Тяжкий абсурдистский нуар о бюждетнике

Олег Рост: литературный дневник

Сентябрьский дождь за окном стучит по жестяному карнизу с методичностью старого корректора, вычёркивающего лишние запятые из чужой рукописи. Вы когда-нибудь замечали, как легко нас обмануть, если подменить живую человеческую боль эффектным театральным фокусом под гулкую оркестровую музыку?
Мы смотрим на экран и послушно верим в глянцевый, отполированный до блеска миф о скромном гении химии, который якобы переступил через себя ради семьи. Вспоминается старая, потёртая временем тоска по настоящему искусству, когда за каждым кадром или страницей угадывалась глубокая духовная работа. Сегодня мне открылось кое-что важное о природе нашего зрительского гипноза, и об этом невозможно промолчать, и хочется успеть рассказать читателям, пока не остыл вечерний чай.
У меня было одно золотое правило: пересматривать громкие вещи спустя годы, когда схлынет первый восторг толпы и уляжется пыль чужих рецензий. В юности я так же перечитывал старые книги из домашней библиотеки, вдыхая сухой, чуть горьковатый запах пожелтевшей бумаги и типографского свинца, пытаясь разглядеть за строчками живого автора. И вот вчера, вслушиваясь в хриплый гул осеннего ветра за стеной, я вдруг увидел культовый сериал «Во все тяжкие» без прикрас, без его фирменной замедленной съёмки и пафосных ракурсов.
За стерильным, выжженным солнцем фасадом пустыни Нью-Мексико передо мной выстроился вовсе не шекспировский эпос, а схематичный абсурдистский нуар о мелочном ремесленнике.
В старину на ярмарках таких людей называли «фиглярами». Слово это пришло из немецкого языка через польский и означало уличного комедианта, морочащего публику ловкостью рук и крикливым нарядом. Уолтер Уайт на поверку оказывается именно таким ярмарочным фокусником, которому фантастически везло на сценарные совпадения.
Если хорошенько подумать, то вряд ли ответите мне, что до конца уверены, что перед нами действительно благородный учёный, сломленный жестокими обстоятельствами?
Взгляните на стартовую точку его пути, мимо которой зрители обычно проходят с закрытыми глазами. Выпускник престижного технологического института, сооснователь перспективного стартапа, участник исследований, отмеченных Нобелевской премией, четверть века протирает штаны перед скучающими подростками в школьном классе. По вечерам он и вовсе ползает на коленях на автомойке, натирая до блеска хромированные диски чужих машин.
Почему человек с таким стартом не ушёл в промышленную лабораторию или университетскую науку? Ответ прост, как осенняя слякоть. Для руководства серьёзным отделом требовалась докторская степень и умение ладить с равными себе людьми. У Уолтера не было ни того, ни другого.
В психиатрии такое состояние описывают через призму нарциссической уязвимости и ресентимента, той жгучей, разъедающей душу злопамятности слабого, который тайно завидует чужому успеху, но боится открытого соперничества. Всю свою биографию он выстроил как длинную цепочку побегов от любого внешнего контроля.
Бросил компанию и богатую невесту. И не из-за воображаемого их предательства. Его болезненное, воспалённое самолюбие попросту не выдержало вида роскошного семейного поместья в Ньюпорте. Ему жгло горло от одной мысли, что рядом с настоящими аристократами он выглядит бедным приживалой.
Со скандалами он уходил и из серьёзных государственных лабораторий, потому что органически не переносил начальников. В итоге наш герой забился в максимально безопасную нору. Женился на простой официантке, смотревшей на него снизу вверх, и устроился в обычную школу ради медицинской страховки для сына.
Это довольно необычно… Но даже в роли тихого школьного наставника мистер Уайт оказывается полным банкротом.
Вспомните ту унизительную сцену из самого начала истории. Наглый старшеклассник со своей подружкой смеются и снимают на телефон, как их учитель химии ползает по мокрому асфальту с тряпкой в руках. Настоящий педагог с внутренним стержнем никогда не допустил бы подобного падения и не бубнил бы себе под нос мёртвые формулы у доски при отличной кладовой, забитой реактивами.
Уолтеру было глубоко плевать на этих подростков. Ему грело душу лишь одно почти незаметное обстоятельство: в своем душном классе он гарантированно оставался самым умным человеком в комнате. Двадцать лет он сам загонял себя в тесное прокрустово ложе, накапливая внутри упругую энергию ненависти, словно тугая стальная пружина в старых дедовских часах.
За окном совсем стемнело, и мокрые ветки клёна теперь чертят по стеклу длинные, нервные тени. Самое поразительное начинается в ту минуту, когда эта ржавая пружина наконец срывается со стопора.
Массовый зритель всерьёз верит, будто Уолтер совершил в подпольном мире некий невиданный научный прорыв.
Помилуйте, какая тут наука!
Синтез того зелья, которым он торгует, не имеет ни малейшего отношения к квантовой физике или открытию пенициллина.
Это стандартная органическая химия уровня второго курса университета. Сам герой неслучайно называет этот процесс «готовкой». Его хвалёные девяносто девять и один процент чистоты родились не из озарения гения, а из педантичности добросовестного лаборанта. Он просто тщательно мыл колбы, следил за термометром и не халтурил на фоне неряшливых уличных самоучек.
Дворянские интеллектуалы девятнадцатого века назвали бы такого персонажа «дюжинным», словом, которое обозначало человека заурядного, лишённого искры Божьей, но исполненного смешной претензии на исключительность. Сам Уолт глубоко внутри прекрасно знал свой истинный потолок.
Все его головокружительные победы над мафией весь сюжет держатся не на холодном стратегическом уме, а на чистом сценарном фарте. В реальной жизни одиночка без связей, опыта и охраны сгинул бы в первой же серии. Здесь же авторы заботливо подкладывают ему спасительные совпадения на каждом шагу.
Безумный бандит похищает его и тут же нарывается на пулю свояка главного героя из полиции. Недостающий осколок разбитой тарелки в мусорном ведре вовремя подсказывает план убийства. Самодельная пулемётная турель в багажнике старой машины срабатывает в финале без единой осечки, наркоманка сама задыхается в постели.
Если совсем начистоту…
Посмотрите на это зрелище глазами большой русской художественной традиции, и вся заокеанская конструкция рассыплется в сухой прах.
Для Андрея Тарковского кинематограф всегда дышал поиском совести, мучительной памятью и встречей человека с непостижимым.
В истории Хайзенберга нет ни подлинной тайны, ни очищающей духовной боли. Внутренний тупик маленького человека здесь ловко подменили детективной суетой, погоней за пачками наличных и дешёвыми химическими фокусами.
А с точки зрения Алексея Германа, добивавшегося в кадре густой, неряшливой правды человеческого быта, мир Альбукерке выглядит стерильной картонной декорацией. Фигурки двигаются по заранее начерченной схеме: вот тихий учитель, вот он надел чёрную шляпу и мгновенно превратился в беспощадного злодея. В живой, тёплой жизни так не бывает.
Посмотрите на этот бумажный комок в кулаке. Вот и вся душа нашего времени, скомканная, пахнущая аптекой и дешёвым табаком. Человек ведь не трагедию пишет, а бухгалтерскую книгу обид, где каждая копейка унижения записана мелким бисерным почерком. Надел котелок, нахмурил брови и уже думает, что он Наполеон на острове Святой Елены, хотя на самом деле всё тот же мелкий чиновник, которому в передней не подали калоши.
И ведь как сладко нам, зрителям, подглядывать в эту замочную скважину чужой низости, шепча про себя: «Ах, какая глубина, какая роковая страсть!».
В сущности, вся наша современная культура лишь хорошо освещённый балаган, где вместо крови льётся клюквенный морс, а мы плачем над ним искренними, горячими слезами.
Я сижу у остывшей лампы и вдруг ясно вижу, кого именно мне напоминает этот лысый человек в тёмных очках.
Он вовсе не шекспировский король Лир и не булгаковский Мастер. Перед нами классический Юлий Капитоныч Карандышев из «Бесприданницы» Островского, которому вместо пистолета сунули в руки стеклянную колбу и чёрную шляпу свинопаса.
Карандышев, этот вечный архетип человека с мелкой душой и огромным, уязвлённым самолюбием. Он мстит миру за неуважение, переклеивает этикетки на дешёвом вине ради пустого форсу и стреляет в Ларису исключительно от бессилия ею владеть. Русская классика беспощадно вскрыла пошлость и духовную нищету этого типажа ещё полтора столетия назад.
Американские же авторы бережно эстетизировали этого Карандышева. Они окружили его эффектным светом, подарили хриплый баритон, фактурную лысину и превратили мелочную месть обществу в главную поп-икону десятилетия.
Трудно держать в себе это наблюдение, потому что сама механика действий выдаёт в герое не трагического титана, а эстрадного иллюзиониста. В арсенале старых театральных критиков было меткое словечко «кунштюк», так называли ловкую, но пустотелую техническую уловку, призванную поразить неискушённую публику. Уолтер работает именно через такие кунштюки, дополняя их бытовой наблюдательностью и страстью к переодеваниям.
Чёрная шляпа, тёмные очки, бритый череп и громкий псевдоним Хайзенберг служат ему цирковым реквизитом для наведения пыли в глаза. Даже фамилия великого немецкого физика в американском произношении иронично перекликается со словом «хайп», пустой, надутой шумихой вокруг раздутого бренда.
Используя реакции из школьного учебника вроде гремучей ртути или термита как сценические фокусы, он ошеломляет необразованных бандитов. В мире, где люди не знают элементарных законов природы, любой грамотный технолог с небольшой долей наглости легко продаёт толпе иллюзию величия.
Разве не таким же ярмарочным фокусником выступает его зеркальный двойник - адвокат Сол Гудман? У Джимми Макгилла нет ни капли подлинного юридического таланта. В его багаже лишь диплом заочного колледжа, кричащие галстуки, театральная болтовня и ловкость рук. Оба персонажа воплощают один и тот же мифологический образ мелкого жулика-трикстера, упивающегося собственной хитростью под карнавальной маской.
Известные люди, как обычно, всё уже сказали до нас.
«Трагедия не может быть построена на мелочности души, иначе она неизбежно превращается в фарс». - Виссарион Белинский
Разумеется, за этим абсурдистским нуаром проступает и реальная, саднящая социальная боль. Тупик в доходах простого бюджетника, неподъёмная медицина, пугающая пропасть между нищенской зарплатой школьного учителя и миллиардами корпораций, богатеющих на чужом интеллекте.
По концентрации грязи и бытовой безысходности эта история местами перекликается с жёстким авторским кино девяностых годов. Но европейские режиссёры умели доводить мрачный гротеск до подлинной философской высоты, тогда как массовый сериал неизбежно скатывается в яркий комикс.
Авторы боятся оставить зрителя наедине с экзистенциальной пустотой. Поэтому они превращают человеческую драму в аттракцион с резкими обрывами серий и лукавой игрой в «ненадежного рассказчика». Четыре сезона подряд они старательно подыгрывают фокуснику, заставляя нас болеть за «обиженного гения».
А в самом финале цинично снимают с него чёрную шляпу и тихо усмехаются: мол, вы сами поверили в этого злодея, вы сами и виноваты.
Дождь за окном наконец утих, оставив после себя чистый, прохладный воздух и редкие тяжёлые капли, падающие с крыши в тёмную лужу. Знаете, я ведь и сам в первый раз попался на эту удочку, искренне переживая за человека в зелёной рубашке, пока не оглянулся назад без спешки. Возможно, в этом и кроется главное искушение нашего времени - мы слишком охотно покупаем дешёвый балаганный фокус, если его сняли на дорогую камеру.
Буду рад прочитать ваши мысли в комментариях. Часто ли вы ловили себя на том, что сочувствуете герою, который на самом деле не заслуживает ни капли жалости? Берегите свой взгляд от лишней мишуры и не бойтесь заглядывать за кулисы громких историй, даже если там окажется всего лишь старая картонная декорация.



Другие статьи в литературном дневнике: