Книга о Ницше. Глава 8. Антихрист

Предыдущие главы.

1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
4. Ниспровержение морали (http://proza.ru/2025/08/03/1345)
5. Происхождение видов и синдром доместикации ( http://proza.ru/2025/08/07/2009)
6. Гомер и классическое образование ( http://proza.ru/2026/01/03/291)
7. Неврология Ницше ( http://proza.ru/2026/01/19/438 )


Теперь, после всего сказанного ранее, мы можем взять за одну  из самых непонятых книг Ницше — за книгу «Антихрист», ложные толкования которой возникают как при переводе, так и при прочтении оригинального текста. Книга не была издана при сознательной жизни Ницше, по сути, она была лишь черновиком, поэтому во многих утверждениях ощущается явный недостаток ссылок на первоисточники. Вместе с тем, в книге делается ряд смелых заявлений по поводу подлинного учения Христа и личности Иисуса, которые кажутся ничем не обоснованными предположениями. Вместе с тем, современные еврейские филологи, анализируя текст Нового Завета, порой приходят к выводам, похожим на те, к которым пришёл Ницше. Стало быть, и Ницше опирался на свои хорошие знание иврита и мог сравнивать текст Писания на иврите и на греческом, чтобы понять, какие ошибки были допущены при переводе Писания на греческий. Ведь христианство опиралось именно на греческий текст Писания, во всяком случае, со времён первых Вселенских соборов. Также хорошо известно, что греческие переводчики при переводе Нового Завета брали за основу уже существующий к тому моменту перевод на греческий Ветхого Завета. По воле египетских правителей Птолемеев был совершён перевод Ветхого Завета на греческий, перевод этот, как известно, изобиловал многочисленными ошибками. Но не будем забегать вперёд, и будем двигаться по порядку, ибо книга "Антихрист" во многом разделяет судьбу Ветхого Завета, и часто переводится и понимается ошибочно.

Например, уже в самом начале книги мы находим рассуждения Ницше о сострадании: «Если измерять сострадание ценностью реакций, которые оно обычно вызывает, то опасность его для жизни станет еще очевидней. Сострадание вообще перечеркивает закон развития, который есть закон подбора. Оно сохраняет то, что созрело для гибели, оно защищает в пользу обездоленных и осужденных жизнью; благодаря обилию неудачного всякого рода, которое оно удерживает в жизни, оно придает самой жизни мрачный и сомнительный вид. Осмелились назвать сострадание добродетелью (в каждой благородной морали оно считается слабостью)...»[Ницше, 2009,  § 7 ]. Русским словом "благородный" переводится немецкое vornehmen, которое по смыслу вроде бы соответствует и действительно означает благородный, но больше именно в сословном смысле, благородный, как знатный. Например, в книге "Так говорил Заратустра" Ницше употребляет уже совсем другое слово в значении благородство — der Adel. "„Von Ohngef;hr“ — das ist der ;lteste Adel der Welt, den gab ich allen Dingen zur;ck, ich erl;ste sie von der Knechtschaft unter dem Zwecke". («Случайно» — вот древнейшее благородство в мире, которое я вернул всем вещам, я освободил их от рабства цели) [Nietzsche, 1988, KSA 4: 209] . А как я уже говорил выше, случайность имеет ключевое значение для Ницше и его концепции воли, как и для концепции воли Шопенгауэра. Стало быть der Adel — это есть истинное благородство для Ницше, к которому он стремится, а der Vornehme — это скорее именно знатность. В английском переводе всё ещё хуже, там эта мораль знати часто превращается в superior moral — в высшую мораль, что является грубейшей ошибкой, благо, что перевод Кауфмана всё-таки остановился на варианте  Master morality. Но и Кауфман по ошибке говорил, что Master morality — это мораль избытка [Kaufmann, 1974, 211-227]. Вместе с тем, в предыдущих главах было уже хорошо показано, что высший человек и элита, живущая по принципу морали господ, — это далеко не одно и тоже. В морали господ сострадание действительно считалось слабостью, но это не значит, что Ницше является сторонником этой морали в противовес христианской морали, которая опирается в первую очередь на сострадание. Здесь скорее имеет место игра слов, поскольку vornehmen — это ещё и немецкий глагол, который переводится как "делать" в значении предпринимать, совершать активные действия. В других сочинениях Ницше использует термин Herrenmoral для обозначения морали господ, а не vornehmen Moral. То есть, в нашем случае он хочет подчеркнуть, что сострадание вредно именно для активных действий, которые происходят согласно инстинкту, без полного осознания и оглядки на угрызения совести. С этим согласятся и моралисты. Но при этом инстинкт может быть разным, как высшим, как низшим, и оба они могут руководить человеком, который что-то предпринимает, не очень это обдумывая, на свой страх и риск. Но только в случае высших инстинктов мы имеем торжественное утверждение жизни, тогда как низкие инстинкты представляют собой декадентские инстинкты нисходящей жизни. Сострадание заставляет осмысливать, осознавать, в конечном итоге заставляет брать только на себя авторство всех поступков своего тела, но только в том случае, когда оно чрезмерно, когда оно считается главной добродетелью. Ведь на исповеди главное не то, действительно ли человек виноват в том, что он сделал или нет, а то, насколько он сострадает жертве, и в конечном итоге его сострадание должно пересилить истину (например, истину того, что он лишь выполнял приказ), и заставить его наказывать только одного себя за то, что случилось с жертвой. "Исходя из инстинкта жизни, можно бы было в самом деле поискать средство удалить хирургическим путём такое болезненное и опасное скопление сострадания, какое представляет случай с Шопенгауэром (и, к сожалению, весь наш литературный и артистический decadence от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера)..."[Ницше, 2009,  § 7 ].

Самая крупная жемчужина книги "Антихрист" содержится вот в этом отрывке: "Ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности. Чисто воображаемые причины (“Бог”, “душа”, “Я”, “дух”, “свободная воля”, —  или даже “несвободная”); чисто воображаемые действия (“грех”, “искупление”, “милость”, “наказание”, “прощение греха”). Общение с воображаемыми существами (“Бог”, “духи”, “души”); воображаемая наука о природе (антропоцентрическая; полное отсутствие понятия о естественных причинах); воображаемая психология (явное непонимание самого себя, толкование приятных или неприятных всем общих чувств — как, например, известных состояний nervus sympathicus — при помощи символического языка религиозно-моральной идиосинкразии, — “раскаяние”, “угрызение совести”, “искушение дьявола”, “близость Бога”); воображаемая телеология (“Царство Божье”, “Страшный суд”, “вечная жизнь”).  Этот мир чистых фикций сильно отличается не в свою пользу от мира грёз именно тем, что последний отражает действительность, тогда как первый извращает её, обесценивает, отрицает. Только после того, как понятие “природа” было противопоставлено понятию “Бог”, слово “природный”, “естественный” должно было сделаться синонимом “недостойный”  — корень всего этого мира фикций лежит в ненависти к естественному (действительность!); этот мир есть выражение глубокого отвращения к действительному... И этим всё объясняется. У кого единственно есть основание отречься от действительности, оклеветавши её? — У того, кто от неё страдает. Но страдать от действительности — это значит самому быть неудачной действительностью... Перевес чувства неудовольствия над чувством удовольствия есть причина этой фиктивной морали и религии, а такой перевес даёт содержание формуле decadence..."[там же,  § 15 ].

Только поняв разницу между миром фикции и миром грёз, мы сможем понять всё, что далее Ницше пишет про личность Иисуса. Свой идеал Ницше находил в дикой природе, мир грёз — это мир искусства, как подражания природе, понимаемой исключительно как царство изобилия и бессознательной щедрости. Мир фикции — это идеал, который вообще находится вне природы и всего живого, чистая абстракция, которая может быть понята только через отрицание земного бытия и земной жизни.

Главное утверждение касательно личности Иисуса заключается в том, что тот в полной мере не осознавал, насколько опасным его учение является для господствующих на тот момент у иудеев инстинктов. Он находился больше в контексте Римской империи, причём в том контексте, который был направлен на растрату, в контексте классического искусства. Это удивительно, что родственная античному художнику душа появилась так далеко от Рима и в конечном итоге так и не оказалась в городе Риме. Вместе с тем, для иудеев вообще не существовало этого контекста, в иудаизме такие высшие инстинкты считаются невозможными также, как и после Иисуса в христианстве. Для них Рим — это военная машина, это угнетающая политика и не совсем вменяемые императоры. Они легко угадывали в Иисусе римские черты, но по ошибке приписывали их пороку, который, по их мнению, царствует в империи. С этой точки зрения Иисус был уже обречён. Обречённость его обостряло и то, что всё-таки биологически он не был человеческом избытка здоровья, очевидно, не имея для этого необходимых мутаций в клетках нервного гребня. Его неприятие мира роста и накопления было не биологическим, как у античных художников, а больше психологическим. Ницше специально указывает на эту черту, называя её идиотией (в смысле Достоевского, надо думать) вовсе не для того, чтобы как-то принизить учение Иисуса, а чтобы показать, что корень его неприязни к скупости и росту заключается в его психологии, а не в биологии [там же, § 29–32 ]. Тем самым доказывается, что Иисус не был гением, это важно, потому что для Ницше гений — это биологический феномен. Без определённых мутаций в клетках нервного гребня можно быть очень талантливым, но не гением. И всё-таки, психическая особенность Иисуса была довольно редкой, особенно на иудейской почве, поэтому эта часть его учения осталась непонятной его учениками-евреями. Неприятие скупости и роста для них означало лишь перенесение роста из земного мира в мир потусторонний, невозможность блаженства от накопления понималась как невозможность вечного блаженства от накопления. Любая радость от земного богатства является временной, что логично, но из этого ученики Иисуса делают вывод, что возможно какое-то неземное богатство.

После распятия Иисуса его ученики поначалу стали заниматься тем, чтобы по возможности интегрировать своё учение в Иудейское царство, поэтому иудаизм считают более приемлемым и легитимным, чем язычество в Римской империи. Для апостолов поначалу было важнее всего выстроить сходящую с небес иерархию, божественный порядок, которого у Иисуса совсем не было. Это искажение и стало называться христианством. Ницше сравнивает христианство с буддизмом, при этом сравнение идёт явно в пользу буддизма. "Осуждая христианство, я не хотел бы быть несправедливым по отношению к родственной религии, которая даже превосходит христианство числом своих последователей: по отношению к буддизму. Обе принадлежат к нигилистическим религиям, как религии decadence, и обе удивительно непохожи одна на другую. Теперь их уже можно сравнивать, и за это критик христианства должен быть глубоко благодарен индийским учёным. Буддизм во сто раз реальнее христианства, — он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем, он является после философского движения, продолжавшегося сотни лет; с понятием “Бог” уже было покончено, когда он явился. Буддизм есть единственная истинно позитивистская религия, встречающаяся в истории; даже в своей теории познания (строгом феноменализме) он не говорит: “борьба против греха”, но, с полным признанием действительности, он говорит: “борьба против страдания" [там же, §20].

В какой-то мере буддизм в понимании Ницше — это то, чем могло стать учение Иисуса, если бы он не умер слишком рано. Психологическое, а не биологическое неприятие идеологии роста и скупости не может выражаться в таких формах, как классическое искусство, а если оно приходит к самоубийству, то оно, как правило, бывает мучительным и агонизирующим. В конечном итоге такой психологический настрой приходит к необходимости авторства поступков своего тела, но не так, как христианство, не через небеса и не через какой-то божественный порядок, а скорее, как утверждение воли к ничто, как в буддизме. Здесь на первое место выходит не стремление к вечному блаженству, а стремление вообще ничего не желать, поскольку желание рассматривается как главная причина страдания. Утверждение авторства поступков своего тела в обход высшего божественного порядка избавляет от многих опасностей, которые таит в  себе христианство и его символическая кастрация. Здесь религия не рискует взрастить у верующих нарциссизм или фетишизм, и уж точно мелкий нарциссизм не восстаёт против нарциссизма тиранов. Да это и не нужно, поскольку буддизм не проповедует альтруизм и любовь к ближнему, он допускает, что любить можно и себя, поэтому буддисты легко могут устроить восстание, и устраивали в истории много раз, свергая плохих правителей, но они не способны устроить революции.

"Поэтому именно он не требует никакой борьбы с теми, кто иначе думает; его учение сильнее всего вооружается против чувства мести, отвращения, ressentiment (“не путём вражды кончается вражда” — трогательный рефрен всего буддизма). И это с полным правом: именно эти аффекты были бы вполне нездоровы по отношению к главной, диететической, цели. Если он встречает духовное утомление, которое выражается в слишком большой “объективности” (т. е. в ослаблении индивидуального интереса, в потере “эгоизма”), он с ним борется тем, что придаёт даже и вполне духовным интересам строго личный характер. В учении Будды эгоизм делается обязанностью. “Необходимо одно: как тебе освободиться от страданий”, — это положение регулирует и ограничивает всю духовную диету"[там же].

В современной Европе словно было завершено то, чего не завершил Иисус в силу того, что погиб слишком молодым, сформировалось учение, похожее на христианство Иисуса и на буддизм. Буддизм также, как и христианство приписывает каждому человеку авторство всех поступков его тела, но не требует от каждого верующего признания этого через исповедь, здесь происходит только отождествление понятий свобода и авторство всех поступков своего тела, наиболее ясно мы встречаем нечто похожее в сочинениях ряда авторов, причисляемых к экзистенциальному направлению. Центральной идеей для экзистенциализма становится именно свобода через принятие на себя авторства поступков своего тела, минуя божественный порядок и миф о вечном блаженстве. Полагание себя свободным, принятие на себя авторства за инстинктивное поведение словно нейтрализует случайность, нависающую над человеком, словно Дамоклов меч. «Важно не то, что сделали из человека, а то, что он сам делает из того, что из него сделали»,  – говорит Жан Поль Сартр [Sartre, 1952, 55]. Сартр полагает случайность исключительно чем-то внешним, выносит её за рамки инстинктов, внутренняя мотивация человека полагается исключительно осознанной, человек обречён делать свободный выбор, тем самым он освобождается от гнетущих внешних обстоятельств, он больше не марионетка обстоятельств, при том, что его способность влиять на эти обстоятельства сильно ограничена.

Когда Сартр утверждает, что экзистенциализм — это гуманизм, он фактически каждого полагает автором всех поступков своего тела.  Ведь исповедь подразумевает и искупление, посвящение себя людям, самоотдачу. Под гуманизмом понимается главным образом посвящение себя людям, в таком случае экзистенциализм Сартра представляет собой такое же посвящение себя людям [Сартр, 1989, 319–344]. Это можно рассматривать как попытку возрождения христианства Иисуса после его долгого искажения в угоду интересам различных церквей. Церковь, напротив, может отклонять от этой задачи, а может и вовсе от неё уйти, как делал Мартин Лютер, который настолько преувеличил доктрину предопределения, что фактически поставил под сомнение возможность какого-то авторства человеком поступков его тела. Исповедь у лютеран ещё сохраняется, но человек уже не перечисляет на исповеди свои греховные поступки, а просто говорит, что грешен, в лучшем случае может уточнить, в каких именно грехах из списка грехов, без детализации. Кальвинизм же отходит и от этого, в нём отсутствует исповедь перед священником, в греховных поступках исповедуются только богу, в общине лишь в каких-то грехах из списка грехов.
Католичество и православие в этом отношении находятся как раз гораздо ближе к подлинному учению Иисуса, как понимал его Ницше. Хотя и здесь тоже есть возможность свести всё к предопределению. По Хайдеггеру, это вообще в целом есть то, что делает метафизика, вне зависимости от её связи с религией: пытается через какой-то детерминизм избавить человека от авторства поступков его тела. Стало быть, впадение в такое заблуждение отказа от авторства начинается задолго до христианства, ещё с Платона и с античной философии. То, что Хайдеггер называет забвением бытия, фактически означает, что на первое место выходит метафизический вопрос о потусторонних причинах мира, заслоняющий собой вопрос о бытии, то есть о принятии на себя авторства за все поступки своего тела. Хотя, это не значит, что с господством метафизики человек перестал таким автором быть. Вся концепция рухнет, если признать, что в какой-то момент истории человек не был автором всех поступков своего тела. Но метафизика по Хайдеггеру отвлекает от этого авторства, например, постулируя некоторое потустороннее бытие, как небеса или мир идей, на который так или иначе переносится часть ответственности за поступки человека.
Человек словно делегирует этим небесам часть своей ответственности за поступки своего тела, например, через концепцию первородного греха или божественной власти короля. От всех прочих мыслителей экзистенциального толка Хайдеггера отличает то, что он единственный, кто попытался выйти из моральной парадигмы Платона, но, что интересно, полностью сохранил экзистенциальные выводы из такой парадигмы Платона, полагая, что идея авторства всех поступков своего тела зародилось задолго до Платона. Более того, платоновская концепция потустороннего мира идей как раз полагается отклонением от этой идеи авторства. Это отклонение Хайдеггер называет ещё забвением бытия. Французские авторы в большей степени следуют Платону, у которого инстинкт, бессознательное поведение — это источник греха и порока, а осознанность — это главная добродетель, Хайдеггер идёт гораздо дальше, когда утверждает, что понимать инстинкт так — это уже ошибка, отклонение и забвение бытия. Он снова возвращает дикой природе невинность, утверждая, что бессознательность животных вовсе не делает их по определению несчастными, как бессознательное поведение человека не делает несчастным его, наоборот, человек может чувствовать себя очень довольным в таких обстоятельствах, когда не нужно делать выбор, он не будет только свободным. Он будет марионеткой внешних сил и обстоятельств, о которых не имеет никакого представления. Но, в отличии от животных, как утверждает Хайдеггер, такое бессознательное поведение человека не является невинным, поскольку животные не знают, что могут быть свободными, человек же в глубине души всегда знает это, и потому может осознать забвение бытия как ошибку.

Важно, что забвение бытия у Хайдеггера — это не интеллектуальная ошибка, это судьба, человек поддаётся этой ошибке, поскольку чувствует себя комфортно в таком состоянии и потому, что это в конечном итоге соответствует человеческой природе. Этим концепция Хайдеггера отличается от концепции Сартра, который отказ от ответственности рассматривает именно как невежество, как ошибку ума. Поэтому для Хайдеггера, в отличие от Сартра, гуманизм вовсе не означает авторства за поступки своего тела, гуманизм, вера в возможность интеллектуального преодоления метафизики сама чревата впадением в метафизику, поскольку в целом человеку экзистенциально свойственно как раз укореняться в метафизике, а не преодолевать её [Хайдеггер, 1993, 192–220]. У Хайдеггера такое впадение в метафизику и преодоление её — это исторические события, тогда у Сартра они безразличны к ходу человеческой истории.

Хайдеггер буквально пишет: «...Только из истины бытия можно помыслить существо святого. Только из существа святого можно помыслить существо божественного. Только в свете существа божественного можно помыслить и сказать, что должно именоваться словом “Бог”» [Хайдеггер, 1993]. То есть, он понимает священное радикально не метафизически, но именно так, как по мнению Ницше, понимал его сам Иисус. Хотя, сам Хайдеггер, конечно, опирается здесь не на Иисуса, а на более древних мыслителей, греческих философов до Платона. По его мнению, они как раз  выражали всю полноту бытия, они полностью полагали себя авторами поступков своих тел. И это как раз в эпоху, когда древние греки повсеместно практиковали гадания на судьбу, по Хайдеггеру, это самое элементарное делегирование с целью снятия с себя ответственности за поступки своего тела. Например, ядро греческого мира составляли храмы, предсказывающие будущее, в какой-то момент наиболее значимым среди них стал Дельфийский храм. Многие политики и полководцы обращались в этот храм, чтобы получить предсказание и тем самым освободить себя от ответственности делать выбор. Или, например, перед тем, когда полководец в Античности сомневается, стоит ли ему вести армию в атаку или нет, он часто прибегает к гаданиям по птицам или органам жертвенных животных. Если следование гаданиям привело его к поражению, это частично снимает с него ответственность за поражение, часть ответственности перекладывается на богов, если же следование гаданиям привело к победе, то и здесь полководец должен разделить часть своей славы с богами, тем самым он не будет слишком возвеличивать себя над соотечественниками. Трудно переоценить важность таких гаданий в политической системе Античности, они в значительной степени снимали напряжённость, возникающую от политической борьбы как внутри, так и между греческими государствами. Боги вовлекались в политику и как бы становились третейскими судьями, ветвью власти, которая не давала прочим ветвям власти обрушится. Если человеческие решения ещё можно было оспорить, то божественные не подвергались апелляции. С принятием христианства такие гадания и жеребьёвки были запрещены, как запрещены они во многих религиях. И всё-таки, Хайдеггер не смотрит на это, как на решение проблемы и не полагает святых отцов пребывающими во всей полноте бытия, в отличие от греческих философов. И в этом нет противоречия, поскольку здесь получается, что запрет гаданий — это попытка интеллектуально навязать другим авторство поступков своего тела, тоже самое, что делает Сартр со своим гуманизмом. Хайдеггер же полагает это бессмысленным, забвение бытия не исправить через интеллектуальные упражнения или практику веры, а попытки сделать это как раз ещё больше повергнут в это забвение. А вот решимость философа, противостоящего такому забвению окружающих и не боящегося выйти из этого забвения как раз может стать отличным примером, вдохновляющим других. Поэтому по мнению Хайдеггера, греческие философы до Платона в самый разгар религиозных гаданий и всевозможных уклонений от авторства за поступки своего тела как раз смогли иметь решимость порвать со всем этим и постичь бытие во всей его полноте, нерешительность окружающих словно пробудила их решимость.

Именно поэтому Хайдеггер так аккуратно, можно сказать, ювелирно обходился с языком. Использование общеизвестных терминов, которые к тому же возникли уже после Платона, чревато впадением в забвение бытия, эти слова словно несут на себе печать метафизики. Из-за этого язык Хайдеггера кажется таким сложным и запутанным. В конце концов, Хайдеггер начинает искать полноту бытия или намёк на неё уже не в философии, а в мифе и в поэзии. Здесь может показаться противоречие, поскольку многие персонажи греческих мифов обращаются к предсказателям и вопрошают о своей судьбе. Но Хайдеггер утверждает, что существует два типа такого вопрошания и два типа предсказаний, и поздний, связанный с Дельфийским храмом — это уже вырожденный  тип вопрошания. Более ранний тип вопрошания по Хайдеггеру — это обращение к прорицателю не для того, чтобы делегировать ответственность богам, а, наоборот, греческие герои пытаются таким способом узнать свою ответственность, которую примут с полной решимостью, какую бы боль им это не сулило [Хайдеггер, 2003]. В силу этого даже само понятие истины Хайдеггер понимает иначе, когда находит у него мифические и поэтические корни. Он справедливо обращал внимание, что греческое слово  ;;;;;;;  (истина) начинается с отрицающей приставки "а", что значит, что истина представляет собой отрицание чего-то, стоящего в корне слова, отрицание леты. Наиболее очевидный перевод Леты — это река забвения, протекающая в царстве мёртвых, о которой в числе прочего упоминает и Платон в "Государстве". В его интерпретации эта река существует для того, чтобы души умерших, испив из неё, теряли свои воспоминания о прошлой жизни и готовы были к новому рождению на земле. В таком случае самый очевидный перевод "леты" — это забвение. Но Хайдеггер понимает это забвение как сокрытие, словно воспоминания просто скрываются. Отсюда он делает вывод, что "аллетейя" —это отрицание такого сокрытия, и буквальный перевод истины — это несокрытость. Возможно и другая интерпретация этого самого мифа, которую, к слову, даёт сам Платон. Он утверждает, что лета — это забвение особого свойства, в котором воспоминания не скрываются, они подменяются некоторой галлюцинацией или видением, которое полностью отвлекает от воспоминаний о своём прошлом [Plato. Respublica, 614b–621d]. У Платона умерший начинает видеть мойр, ткущих ткань человеческой судьбы, и много чего ещё. По Хайдеггеру это можно назвать как раз деградацией мифа и забвением бытия. Именно в этом забвении, как он полагает, уже формируется современное понимание истины, идущее от Аристотеля, согласно которому истина — это понимание вещей такими, какие они есть. Если у Платона лета — это видения, что логично, то поставив рядом с летой отрицающую приставку «а» мы получим как отрицание забвения и отрицание тех видений, которые даёт платоновская лета. Здесь истина — это противоположность видений, а не лжи, я заблуждаюсь, потому что уже видел иллюзию, пусть и только в своей голове. Отсутствие такой иллюзии — это истина. Позже эта концепция ещё сужается до «истина — это неложь», понимание вещей такими, какие они есть. В подлинном же, как утверждает Хайдеггер, аутентичном древнегреческом значении слово «истина» как раз означало истину бытия, которая открывается после взятия на себя авторства всех поступков своего тела.

И дело тут даже не в том, что вся аргументация Хайдеггера здесь выглядит крайне неубедительной. Он выстраивает собственную мысль так, что критикуя его, мы уже критикуем не её бытие, а её сущее, и тем самым не попадаем в суть. И целью здесь является вовсе не истина в известном нам смысле, а приближение к полноте бытия. Важно, что эта концепция бытия, также как платонизм и христианство считает невозможным избыточно здорового индивида по Ницше. С другой стороны, и сам такой избыточно здоровый, скажем невротик избытка здоровья, считает невозможным для себя полное авторство поступков своего тела. Для него это рамка, которая кажется слишком тесной для такого масштабного инстинкта, а осознанность никогда не будет полной, поскольку здесь в бессознательном поведении заложено богатство, а не дефицитность, которую можно описать ограниченным числом параметров. Проще говоря, тут сталкиваются две невозможности, два видения, которые считают друг друга невозможными. Возможно, это как раз является причиной, почему Хайдеггер при каждом своём возвращении к Ницше не понимает его. В конце концов, он не пытается понять Ницше, а пытается понять, что за ним следует, что влечёт за собой феномен ницшеанства и тех, кто возомнят себя ницшеанцами? Является ли это стремление вредным, как утверждал Платон, для которого любое приближение к миру дикой природы — это равно приближение к миру дефицита и выживания? Или такой призыв Ницше вернуться к дикой природе просто не ведёт  никуда? Хайдеггер вроде бы отрицает понимание дикой природы Платона, и утверждает, что это как раз признак забвения бытия — полагать природу как мир выживания и средство к нашему выживанию. Но по Хайдеггеру, человек не может заполучить себе невинность дикого животного, поскольку человек в отличии от животного осознаёт свою смертность и потому в глубине души знает, что он может быть свободным.

Надо думать, что стремление к такой невинности для человека будет по определению порочным и чреватым колоссальной деградацией, как в случае нацистов, которые как раз, согласно Хайдеггеру, стремились к дикой природе и потому провалились в откровенное людоедство. Любопытно, что кода нацисты только пришли к власти, Хайдеггер даже видел в них некие здоровые силы, способные вывести из забвения бытия, поэтому сам мыслитель вступил в нацистскую партию. Но позже он признает это ошибкой, то есть, признает, что в тот период он сам впал в забвение бытия, но всё-таки, это было забвение другого рода, не такое, как у нацистов, не желание вернуться к дикой природе, а вера в то, что такой призыв нацистов не является для них базовым и со временем отойдёт на второй план.  Но я полагаю, что проблема ещё в том, что Хайдеггер не разделял те бессознательные силы, марионетками которых, по его мнению, являются дикие животные. Для него уже достаточно того, что эти силы для животных являются невидимыми, они следуют им слепо, и когда человек пытается действовать также слепо, он может скатиться в гадкое людоедство. Но человек, поскольку он как раз может быть свободным, может изучить эти слепые силы и отделить те, что представляют силы выживания и борьбы за дефицит (по большей части присущие инвазивным видам, и в меньшей доле присущие диким) от тех сил, которые представляют собой растрату себя, бессознательную щедрость. Следовательно, и стремление к невинности дикой природы возможно двумя путями. На первом пути человек стремится к невинной борьбе за дефицит, к расширению жизненного пространства, но такая борьба никогда по факту не бывает невинной,  поскольку, здесь требуется большая расчётливость, требуются сложные технологии, в том числе и технологии человекоубийства. Это действительно лишь самообман. А вот на втором пути человек может не только приблизиться к невинности дикого животного, но и даже превзойти его, если он будет стремиться к той части, которая представляет собой бессознательную щедрость.  Второй путь хорошо представлен в первозданном искусстве, которое, к слову, Хайдеггер рассматривал как элемент технократии, разумеется, кроме поэзии, которую он вообще в строгом смысле не считал искусством. Ницше же смог разглядеть в античном искусстве, как и в искусстве Возрождения именно подражание человека той части дикой природы, которая представляет собой царство изобилия и бессознательной щедрости. С этой точки зрения главной идеей Возрождения был вовсе не гуманизм, как часто полагается, а специфический витализм.

Что интересно, такой же вкусовой слепотой к античному искусству, какой на мой взгляд, обладал Хайдеггер, обладал и Иисус в понимании Ницше. Иисус в понимании Ницше предстаёт экзистенциалистом, или подлинно вопрошающим о бытии. В зависимости от того, имеет такое вопрошание какое-то историческое значение, как у Хайдеггера, или не имеет его как у тех, кого Сартр назвал экзистенциалистами. Аналогичное понимание Христа мы можем встретить у Макса Шелера — феноменолога, крайне близкого к экзистенциальной проблематике. В своих сочинениях Шелер отстаивает такое же подлинное учение Иисуса, о котором писал Ницше. При этом Шелер акцентирует внимание на христианской концепции любви. Языческая концепция любви, как он полагает, представляет собой всегда стремление к совершенству, любить можно только кого-то более совершенного, чем ты, в каком-то отношении. Здесь любовь понимается как забвение себя, готовность стать марионеткой высшего. Полное совершенство же представляют боги, в силу чего сами боги никого любить не могут, это чувство им неведомо в языческой концепции, а вот человек обязан их любить как совершенство. Христианство, а, точнее, подлинное учение Христа эту схему переворачивает, теперь любовь исходит от бога, бог сам есть любовь, то есть, это по определению любовь существа совершенного к существам менее совершенным, неполноценным, больным. Но тем самым это и выход из забвения бытия, это пробуждающая любовь, которая, наоборот, высвобождает из пут внешних сил. Если теперь принять во внимание, что в язычестве божество — это в первую очередь соавтор человеческих дел, который появляется каждый раз тогда, когда человек бросает жребий или совершает гадание, то переворачивание языческой иерархии любви приводит к тем же следствиям, к каким пришли и экзистенциалисты. Теперь бог — это тот, кто, наоборот, возникает тогда, когда человек отказывается от гаданий и берёт авторство поступков своего тела только на самого себя. Бог здесь не становится соавтором, он является тем, кому человек исповедуется в несовершенстве своей любви. Интересно, что Шелер при этом возражал Ницше и его пониманию христианства, он утверждал, что Ницше в христианстве видел только рессентимент, при этом Шелер понимал этот термин традиционно ошибочно, как зависть [Шеллер, 1999]. Он не разглядел, что у Ницше есть также и другое христианство, христианство Иисуса, христианство экзистенциальное, которое тот явно сравнивает с буддизмом и утверждает при этом, что в буддизме нет никакого рессентимента. Единственное, в тех обстоятельствах, в Античности оно не могло принять форму какой-то школы или религии, поэтому единственным подлинным христианином остался сам Иисус. Но, в отличии от Шелера, Ницше утверждает, что учение Иисуса не привело к возникновению античного буддизма или экзистенциализма. Иисус оказался словно между молотом и наковальней между иудейским дефицитным забвением бытия и античным, римским стремлением к изобильной невинности. Первое он пытался исцелить, второе просто в упор не замечал. Поэтому в тех обстоятельствах Иисус был просто обречён. Евреи в конечном итоге почувствовали в нём угрозу для их национально-освободительной борьбы, а римляне остались взаимно безразличны к его судьбе, Рим в лице Пилата умывает руки (отсюда и пошло известное выражение).  Тут словно встретились две невозможности: Иисус добивается того, чего избыточно здоровый римлянин считает для себя невозможным, вместе с тем Иисуса считает невозможным такого избыточно здорового римлянина. В тех обстоятельствах казнь — это вполне логичный конец для будды, против которого он и сам не возражал, только вот сама смерть его оказалась противоречащей его жизни. Смерть Сократа, принимающего яд и спокойно засыпающего здесь была куда более уместна. Но смерть на кресте, мучительная, агонизирующая, унизительная, привела к тому, что фигура Иисуса превратилась в мученика, и на этой почве возникла уже школа и религия, но совсем другая, очень далёкая от буддизма и экзистенциальной онтологии. "Теперь уже видно, чему положила конец смерть на кресте: новому, самобытному стремлению к буддистскому спокойствию, к действительному, а не только обещанному счастью на земле. Ибо —  как я уже указывал — основным различием между обеими религиями-decadence остаётся то, что буддизм не обещает, но исполняет, христианство же обещает всё, но не исполняет ничего" [Ницше, 2009, §42].

Иначе говоря, после смерти Иисуса его ученики ввели в религию рессентимент, как учение о том, что властители являются намеренно злыми и жестокими, и полностью осознают эту свою злобу и жестокость. В учении самого Иисуса такого и близко не было, хотя оно тоже приписывало человеку авторство поступков его тела, тоже призывало к покаянию и утверждало, что "на небесах больше рады одному раскаявшемуся грешнику, чем 99-ти праведникам, которым не в чем каяться" [Лк. 15:7]. Но, очень важно, что как утверждает Ницше, в учении Иисуса Царство Божье находилось на земле, этим царством было его собственное восприятие мира, особенность психики. Никакой мести властителям и богатым после смерти, никакого ада для грешников в его учении предусмотрено не было. Всё спутала смерть на кресте, которая всех одновременно ужаснула и пробудила ненависть к властителям "Очевидно, маленькая община именно не поняла главного, символического в таком способе смерти, свободу, превосходство над всяким чувством ressentiment: признак того, как мало вообще они его понимали! Сам Иисус ничего не мог пожелать в своей смерти, как только открыто дать сильнейший опыт, доказательство своего учения" [Ницше, 2009,§ 40].

Здесь разница во многом физиологическая. Агония во многом защищает от боли того, кто страдает, погружая его в бессознательное состояние. Да, смерть на кресте могла длиться до трёх суток и была крайне мучительной, но к Иисусу римляне проявили милосердие и умертвили его значительно раньше, проткнув копьём. Но со стороны, особенно для учеников Иисуса это выглядело кошмаром, вид агонии часто вызывает сострадание, и именно сострадание учениками Иисуса было положено в основу создаваемой ими религии. "Обнаруживается зияющее противоречие между проповедником на горах, море и лугах, появление которого так же приятно поражает, как появление Будды, хотя не на индийской почве, и тем фанатиком нападения, смертельным врагом теологов и жрецов, которого злость Ренана прославила как “le grand maitre en ironie”. Я сам не сомневаюсь в том, что обильная мера желчи (и даже esprit) перелилась в тип учителя из возбуждённого состояния христианской пропаганды: достаточно известна беззастенчивость всех сектантов, которые стряпают себе апологию из своего учителя" [там же, §31].

Интеллектуальная Европа, по мнению Ницше, стремительно скатывается в буддизм, который, как он утверждает, является декадентской религией, не знающей рессентимента. Экзистенциализм — одна из его форм, и даже историческая онтология Хайдеггера. Экзистенциализм, правда является куда более невозможным для человека избыточного здоровья именно в силу своей прямолинейности и настойчивого требования авторства, тогда как мысль Хайдеггера при должной обработке может даже неплохо уживаться с теми немногими, кто следуют по пути Античности и Возрождения. Также как католичество легко сочеталось с Возрождением, католическая исповедь была важным инструментом влияния на народные массы, снижая их нарциссизм и тем самым уменьшая их страдания. Мысль Хайдеггера может стать таким же инструментом, если сделать в ней исключение для избыточно здоровых индивидов. Такой «буддизм» действительно уже имел место в истории, и не где-нибудь, а всё в той же Древней Греции. Я всё-таки не согласен с Хайдеггером в том, что гадания и жеребьёвки меняли свой смысл со временем от архаической эпохи до поздней Греции. Я полагаю, что Дельфийский храм имел одновременно две функции, они не чередовались во времени. Для одних храм давал предсказание, чтобы помочь принять авторство поступков своего тела, принять неизбежность делать выбор. В других случаях, он, напротив, приближал человека к невинности дикой природы. Эту же цель, вероятнее всего, преследовали процедуры избрания должностных лиц по жребию, в Афинах так ежегодно назначался состав верховного совета государства и присяжные в судах. Здесь дикая природа и инстинкт понимались так, как понимал их Ницше, и смысл гаданий в корне меняется. Если в гаданиях человек обращается к античным богам, представляющим собой в значительной степени подражание дикой природе, (хотя, конечно, боги — это отражение мировоззрения самых разных слоёв общества, в том числе и тиранов, о в значительной степени благодаря стараниям поэтов античные боги преимущественно представляют собой именно подражание дикой природе), то он обращается к другим, к высшим инстинктам.

Проблема заключается ещё в том, что эти утверждения Ницше по поводу подлинного учения Иисуса и его искажения в последующем христианстве долгие годы казались ни на чём не основанными и рассматривались, как бездоказательные предположения. Тем не менее, за этим, как это часто бывает у Ницше, стоят тщательные филологические исследования, только теперь это не классическая греческая и латинская филология, а еврейская филология. Сегодня уже другие исследователи еврейского текста Писания, иудейские толкователи приходят к выводам, очень похожим на те, к которым пришёл Ницше. В частности, Яков Бен Иегошуа делает довольно интересные и нетипичные утверждения относительно учения Иисуса, анализируя еврейский текст Библии.   Во-первых, он указывает на неверный перевод слова ;;;;;, которое часто переводят как рай, то есть место пребывания бога и спасённых душ. "Во-первых, ;;;;;  PaRDeS (Сад) — это аббревиатура, описывающая традиционный раввинский метод толкования. ; П = ;;; Пшат (Поверхность: Простой смысл), ; Р =  ;;; Ремез (намек, аллегория) ; ; Д = ;;; Драш (толкование, поиск) ; ; С = ;;; Сод (тайна, мистический смысл). Все последующие толкования подчиняются ;;; Пшат, простому смыслу.

Слово ;;;;; Pardes , как объяснено, означает Фруктовый сад или Сад и является метафорической ссылкой на ;; ;;;  Ган Эден (Рай)". [ Yaakov ben Yeshua, 2025].
Впрочем, это было известно ещё с древних времён, ещё когда впервые Тора была переведена на греческий язык ещё до принятия христианства [Полонский, 2015, 58 — 62]. Но Иегошуа идёт дальше, утверждая, что небеса в библейском смысле — это вовсе не то, что о них чаще всего думают, в частности, это вовсе не место блаженства.

" Небеса — это не Рай. Верующие не возносятся на небеса после смерти. Откуда мы это знаем?" Мы находимся в Шеоле до воскресения, когда все будут судимы, праведники к вечной жизни, а нечестивые — в вечный огонь.

Библия также не учит о так называемом «Вознесении», мы будем унесены на облаках присутствия под открытым небом (греческое слово описывает воздух низкой высоты, которым дышат на уровне земли) в Новый Иерусалим, а не на небеса, как некоторые неверно истолковывают".[Yaakov ben Yeshua, 2025]

То есть, небеса — это не место блаженства спасённых душ, души вообще туда не попадают, согласно библейскому тексту, они находятся в Шеоле, рай — один из его отделов, другой — это ад, место мучений грешников. Здесь праведники лишь ожидают своего воскресения в теле в конце времён, а не пребывают в блаженстве. "Разбойнику на кресте рядом с Иисусом, который в смиренном покаянии почтил Иисуса, признав Его обещанным Мессианским Царем, Иисус сказал:

«Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю!» [Лука 23:43]

Мы знаем, что Иисус умер в тот день и сошел в Шеол, в рай. Он вознёсся к Отцу на небеса только после Своего воскресения. Это согласуется с древним иудейским пониманием Шеола/Гадеса, существовавшим в первом веке нашей эры, и двумя его частями, разделёнными непреодолимой пропастью (Лука 16:19–31)".[там же]

Также Иегошуа приходит к похожим выводам по поводу Царства Божьего, утверждая, что в учении Иисуса это царство находится на земле, а не на небесах.

"Некоторые говорят: «Но Царствие Божие называется Царством Небесным» (Марка 5:10).

Да, и оно также внутри нас (Луки 17:21), и теперь снизошло на нас (Луки 11:20), и еще не полностью явлено (2 Петра 3:13), и Царство сойдет. В конце концов, царь есть царь над всем, что ему принадлежит. Поэтому Бог есть Царь всего".[там же]

Да, в концепции Иегошуа есть ад, где грешники страдают за свои грехи, чего, как утверждает Ницше, не могло быть у Иисуса. Но Иегошуа лишь следует оригинальному тексту Писания, где подлинные слова Иисуса перемешаны с теми, что были вложены в его уста его учениками. Это неизбежно приводит к противоречиям в учении, и чтобы разрешить их, Иегошуа использует концепцию Нового Иерусалима (которой вообще нет в Евангелиях, она взята из Ветхого Завета и откровения Иоанна Богослова) чтобы обосновать воскрешение, отсутствие царства Божьего на небесах и райского блаженства [Ибрагимов, 2008, 142 — 146]. Но Ницше на том же материале, при анализе того же оригинального еврейского текста предлагает другое решение, а именно, что в оригинальном учении Иисуса не было ничего про ад и вечные муки грешников, не было рессентимента, и он был внесён туда лишь позже, его учениками, исказившими учение.

Первым христианам ещё предстояло проделать большую работу, чтобы истолковать слова своего учителя в духе рессентимента, это тоже было непросто. Судя по всему, изначально христианство было довольно противоречивой религией, всё изменилось, как утверждает Ницше, с приходом апостола Павла. Павел завершил формирование христианства как религии рессентимента, противоречия в учении он снимал в пользу рессентимента, из-за чего получился настолько радикальный рессентимент, что едва ли какая-то из прежних религий может с ним сравниться. Это учение стало более рессентиментным, чем иудаизм и неоплатонизм вместе взятые. Хотя понимание исповеди у Павла ближе к протестантизму, чем к католичеству, что потом использовали протестанты. В отличии от апостола Петра, призывавшего к покаянию перед общиной или священником, Павел призывал только к покаянию перед богом. Но и институт папства в Риме, который, конечно, берёт начало от апостола Петра, многим обязан именно Павлу. Павел, если верить Ницше, ввёл в христианство божественный порядок, помазание, которое может легитимировать власть, от него берёт начало предопределение свыше, а значит, и легитимность римских пап, сама возможность какой-то не только духовной, но и политической преемственности от апостола Петра стала возможной благодаря Павлу. Возможно, само апостольское преемство стало возможно благодаря нему, хотя в Писании и описано, что ещё задолго до Павла апостолы собрались в числе 11 и назначали себе 12-го на место выбывшего Иуды. Но подобный порядок назначения апостолами служителей церкви без согласования с мнением верующих, был скорее чрезвычайной мерой в начале истории церкви, когда же Павел попал в число 12-ти, то он легитимировал этот порядок свыше. И это как раз та часть, которую протестанты будут отрицать в католичестве, выступая в той или иной степени за византийский вариант христианства, где священников во многом выбирали сами верующие. Хотя, понятно, что и в византийском православии едва ли возможно было утвердить императора в роли внешнего епископа, то есть главы церкви за пределами империи, если бы не легитимация свыше Павла. Поэтому нельзя назвать Павла однозначно фигурой католической, протестантской или православной.

Можно только догадываться, чем могла быть исповедь в оригинальном учении Иисуса. Но мы можем представить себе исповедь или что-то ей подобное, как то, что обязывает человека брать на себя авторство всех поступков своего тела, без божественного порядка и отсылки к небесам. Например, нечто подобное показывает нам Камю в своей повести «Посторонний». Камю хоть и не называл себя экзистенциалистом, но явно творил в экзистенциальной манере,  что ближе к оригинальному учению Иисуса, а не к христианству Павла. Главный герой повести в значительной степени тоже начинает следовать этому учению после того, как оказывается на скамье подсудимых. Он сознаётся в содеянном преступлении на суде, но категорически отказывается исповедаться священнику и принять какую-то веру в небеса. Иными словами, он не  сомневается в важности взятия на себя авторства поступка своего тела, и автор повести даже подчёркивает, что он до конца не может объяснить этот поступок, не может его понять. То есть, это авторство не предзаданное, а взятое на себя лишь постфактум. Но персонаж при этом категорически отказывается принимать посредников в этом авторстве в виде какого-то высшего порядка. Главный герой повести Камю ценит именно земную легитимность и возражает священнику, что никакие небеса не стоят волоска на голове женщины. И всё-таки, он себя полагает автором поступков своего тела, отказываясь принимать случайность как случайность, рассматривая её исключительно как выбор. Главный выбор, согласно Камю, для человека заключается в вопросе о самоубийстве. То есть, не каждый выбор является свободным, если человек выбирает покончить с собой, то тем самым он отказывается от свободы, от неизбежности делать выбор, он делает выбор в пользу отказа от выбора. Вполне в христианской манере Камю рассуждает, что самоубийство — это несвобода, свободен тот, кто отказывается от самоубийства. Это уже не является грехом, как в христианстве, поскольку исповедь для него не представляет ценности. Отношение к самоубийству здесь ближе к буддистскому, в буддизме верят в цикл перерождений, после смерти придётся родится вновь, с этой точки зрения самоубийство бессмысленно, а как отказ от свободы оно ещё и отдаляет от главной цели буддиста, которая заключается в том, чтобы прервать этот цикл перерождений.

В заключении книга "Антихрист" показывает нам пример, противоположный христианству и тому пути развития, по которому оно вело человечество долгое время. Ницше указывает нам на законы ману и на пример Римской империи. Но здесь, особенно сегодня, это снова звучит сомнительно и зачастую становится причиной обвинений Ницше в фашизме. Действительно, именно попытка возродить Римскую империю вдохновляла итальянских фашистов, а попытка возродить кастовую систему Индии подвигала уже Третий Рейх. Нацизм при определённой точке зрения можно рассматривать, как рецепцию законов ману, при этом высшей кастой полагается арийская раса. Поэтому здесь крайне важно понимать отличия в понимании дикой природы у Ницше и у нацистов. Нацисты стремились к дефицитной невинности дикой природы, как дарвинисты они в принципе не могли видеть изобилия и бессознательной щедрости в природе. Следовательно, биологизм нацистов был направлен на выживание и господство человеческого вида в мире дефицита. Как следствие, сам вид был поделен на тех, кто готовы жертвовать личными интересами ради выживания коллектива и вида и тех, кто на такое не способен или способен в меньшей степени, и последние относились к более низким типам человека. При этом, конечно, они ещё были идеалистами в платоновском духе и полагали, что сама способность человека жертвовать собой подобным образом уже качественно отличает его от всех живых организмов как существо одухотворённое, рождённое свыше, а не только телесно. Для Ницше же даже в дикой природе не господствует борьба за выживание, там господствует расточительство, и борьба — это лишь его самая эффективная форма, при этом зачастую принимающая суицидальные формы, что указывает на внутреннее изобилие, волю к растрате. Человек же отпал от этой дикой воли, в значительной степени став инвазивным или одомашненным видом, он утратил во многом волю к расточительству, а взамен получил волю к чрезмерному размножению, что в конечном итоге приводит к дефициту ресурсов и к борьбе за дефицит. Но некоторые представители человеческого вида способны превзойти этот инстинкт и пробудить в себе и даже в других людях инстинкт растраты, на одних воздействуя физически, на других силой искусства, которое, будучи подражанием дикой природе, подавляет в человеке одомашненные инстинкты и пробуждает дикие, вызывая мутации в нервном гребне. То есть, задача заключается не в том, чтобы превзойти дикую природу по навыкам выживания и добыче дефицита, а в том, чтобы превзойти её по способности побеждать дефицитную жизнь и исцелять инвазивную болезнь. Хотя при этом примечательно, что высшей кастой что у Ницше, что у нацистов полагается именно человек, способный жертвовать собой, в случае нацистов ради выживания вида, в случае Ницше —  из природного инстинкта растраты себя. Главное отличие заключается в отношении к прочим кастам. Нацисты предпочитают насилие или отупляющий гипноз пышных государственных культов, Ницше же полагает, что помимо тирании высших классов в Индии и в древнем Риме действовала ещё сила искусства, которое суть подражание природе, и медленно оно подтачивало садистско-нарциссическую иерархию. Чем выше художник мог подняться в социальной иерархии, чем выше был его классовый статус, тем больше общество приобретало признаков иерархии щедрости.

В конце концов художник достигает такого положения, что может уже творить так свободно, что позволяет себе наиболее чистую форму подражания дикой природе, какую представляет собой классическое искусство Античности. Вместе с тем, зависимость от заработка, от необходимости трудиться и постоянно маневрировать между пожеланиями властителей значительно снижает стиль художника, делая его более вульгарным и более адаптированным под нужды либо большого нарциссизма, либо малых нарциссизмов организованной толпы, как часто происходит в Новое время. Это также имело место и в искусстве Третьего Рейха, художник не был свободен от оков бедности и идеологии, он должен был не только подражать природе, но через подражание природе умудряться льстить человеческому виду. Но в те эпохи, когда художник был максимально свободен от этих требований конъюнктуры, а именно в Античности и в эпоху Возрождения, он воздавал человеческому виду не больше, чем тот того заслуживал, и с презрением относился к истощающему нарциссизму.

В "Антихристе" Ницше пишет, что Законах Ману, во всяком случае в те времена, когда эти законы были написаны, различия между кастами вытекали из природы, он даже употребляет термин "естественные", но, как уже было показано выше, такое вытекание из природы возможно двумя способами. В Законах Ману, судя по всему, эти два способа ещё перемешаны между собой. Касты могли отличаться между собой как в способности добывать дефицит, так и в способности изобильно растрачивать себя. При этом в обоих случаях высшей кастой становились умелые охотники и собиратели, которые превращались в воинов и жрецов, но в одном случае это были охотники и собиратели, которые только добывают, в другом случае те, которое приручают зверя и зерновые растения, тем самым создавая для человека изобилие пищи. Далее каждый занимает своё место в соответствии со своими биологическими склонностями. Скажем, каста ремесленников и торговцем гордится своей специализацией, и Ницше говорит, что специализация для них — это естественный инстинкт. Действительно, среди домашних животных специализация — это обычное явление, скажем, лошадь уже физиологически предназначена для тяжёлой работы, а корова для производства молока. И даже внутри одного вида возможна специализация, как между курами, где одних выращивают для производства яиц, других — для мяса. Высшие касты близки к псам, они хищники, которые обучены охранять стадо. Хищники менее всего одомашнены, хищников вообще сложнее всего приручать, синдром доместикации касается их лишь слегка, в целом же они всё равно остаются дикими, хоть и прирученными, их мутации в клетках нервного гребня самые незначительные. Если человек будет настаивать на том, чтобы ещё больше одомашнивать хищников, он, конечно, может спровоцировать значительные мутации в клетках нервного гребня, но это приведёт не к усилению вида, как в случае с новыми, более сильными породами лошадей, а к его деградации, как с миниатюрными породами собак. Коров и лошадей можно рассматривать как вторую степень вырождения, хищников — как первую. Ещё большая, можно сказать, третья степень вырождения или доместикации порождает касту слуг, которые лучше всего специализируются на сфере обслуживания, в природе такое часто встречается среди растений, к примеру, такие растения как кофе или виноград выращиваются не для жизненной необходимости, а для удовольствия. Ещё большее вырождение может привести уже к серьёзной физической деградации, которая одновременно приводит к утрате специализации, к тяжёлым наследственным заболеваниям, а также к психическому разложению, как у миниатюрных пород собак. У человека может выражаться в социально опасном поведении, как немотивированная агрессия и самые отвратительные преступления, вызванные элементарной неспособностью как-то откладывать реакцию на внешние раздражители. Такие не могут быть полезны обществу, а чтобы нейтрализовать их вред, Ницше советует строго контролировать их рождаемость вплоть до принудительных абортов и стерилизаций. Но в данном случае это предлагается делать ради их же блага, чтобы уменьшить в первую очередь их страдания, а не страдания общества от них.

К слову, в законах ману этого не было, и это есть за, за что, кроме всего прочего, Ницше критикует законы ману, но делает это не в книге "Антихрист", а в других книгах. И всё-таки, следует упомянуть, что ману запрещают прикасаться к крайним декадентам, именуемым чандалой, они велят чандале носить одежду с мёртвых, есть только чеснок, лук и прочую нечистую пищу. Здесь мы видим ещё очевидный элемент дефицитного подражания природе, эта часть законов ману никак не способствует высшим целям, к которым так стремится Ницше, более того, эту часть он как раз полагает причиной, почему индийское общество в конечном итоге разложилось и окончательно скатилось в дефицитность, забыв про изобильное подражание природе. Негигиеничный образ жизни чандалы неизбежно привёл к эпидемиям, в том числе и к половым инфекциям, а эти инфекции в свой черёд привели к обряду обрезания, обязательному для всех мужчин. Вместе с тем, обрезание мальчиков в определённой степени способствует доместикации, это делает человека более одомашненным, а не более диким, как полагается. В древней Греции был запрещён обряд обрезания, слишком открытый половой член считался там предметом стыда. Ведь греческое высокое искусство пыталось изображать человека с заведомо уменьшенными половыми органами, то есть в пропорциях дикого животного. Крайняя плоть маскирует нарушение естественных пропорций, типичное для человеческого вида, а удаление крайней плоти, наоборот, ещё больше демонстрирует отличия человека от дикого животного. Конечно, и у греков и у римлян встречаются изображения и статуэтки с сильно увеличенным или даже обрезанным мужским членом, но это больше относится к юмористическому искусству, как форма саркастического хулиганства и вместе с тем высмеивания низших классов общества. Из этого ещё вовсе не следует, что Ницше поддерживал кастовую систему древней Индии, однако, очевидно, что сама идея разделения людей на касты ему импонировала, во всяком случае, казалась вытекающей из естественных законов, когда одни типы человека являются более одомашненными, а другие — более дикими. Но чтобы в высшей касте оказывались преимущественно дикие люди, то есть в данном случае те, кто испытали наиболее сильные мутации в клетках нервного гребня (в отличии от животных), законов ману будет явно недостаточно.  Кастовая иерархия здесь предстаёт скорее системой воспитания таких мутаций, своего рода лабораторией, выписывающей часть человеческого вида из стандартных требований роста (не нужно трудиться, не нужно копить богатство) и тем самым воспитывающей в них волю к растрате себя.  При этом конечный результат непредсказуем и не может быть спланирован ни во времени, ни в расе, ни в этносе, финальный шаг мутации всегда остаётся за случайностью.

Книга "Антихрист" не была издана при жизни Ницше, поэтому в значительной степени она представляет собой компиляцию, составленную после его сознательной жизни его сестрой, которая, как известно, придерживалась околонацистских взглядов. Поэтому не удивительно, что в книгу не вошла его критика законов ману, которая появилась только в "Воле к мощи". Из-за этого кажется, что Ницше был однозначным сторонником Законов Ману, Израиля времён царей, и Римской империи, то есть монархических систем имперского типа. Но даже в "Антихристе" появляется важная ремарка, что вся Римская империя, которая представляет самое масштабное и настойчивое подражание дикой природе, какое только было в человеческой истории, самую здоровую волю, концентрацию сильнейших инстинктов контрдоместикации, всё-таки, представляет собой не цель, а путь. Ницше признаёт, что в Риме были нередко императоры-тираны, а население выкашивалось в бесчисленных гражданских войнах, как признаёт он и все недостатки Иудейского царского и кастового общества Индии даже в период его расцвета. И всё-таки, помимо садистской иерархии и откровенного угнетения там было ещё что-то, нечто высшее прорастало через эту систему насилия и угнетения и использовало эту систему, чтобы вознести на вершину художника, совершенно независимого, творящего уже как полководец и государственный деятель, как Александр и Юлий Цезарь. Чтобы понять Ницше, следует отличать варварство от дикости. Человеческий вид изначально, если представить его как один вид, представляет собой варвара, но варвара не стоит понимать как дикого человека, наоборот, варвар — это человек, максимально, если можно так сказать, одомашненный, а говоря научно, наиболее инвазивный. Но по ходу истории некоторые люди начинают выбираться из этой трясины варварства, становясь более дикими. Цивилизация — это творение дикого человека в борьбе против варварства, а вовсе не одомашненного. Разумеется, даже в цивилизованных обществах бессознательно щедрую цивилизацию творят лишь немногие, и при этом они, как правило, находятся не на вершине власти, а в лучшем случае растворены среди высшей касты брахманов, не имеющих реальные рычаги власти, а то и вовсе находятся где-то далеко посередине. Идеал для Ницше — это конечно, чтобы они находились на вершине. В таких древних цивилизациях как единое Иудейское царство, кастовая Индия времён ману и в наибольшей степени Римская империя содержится накопленный опыт поколений по строению цивилизации бессознательной щедрости и преодолению варварства. Этот опыт зафиксирован в качестве традиций, эстетики, различных ремесленных или культовых практик. И в конечном итоге этот опыт может взять верх и положить конец варварству даже в высшей власти. Одной из таких практик по строению цивилизации Ницше, кроме всего прочего, называет умение читать, развитое до таких невероятных масштабов в Римской империи. Речь здесь, конечно, не про грамотность в общем смысле, а про то, что писал уже упомянутый мной и Ницше физиолог Шарль Фере.
Чтение может быть показателем отложенной реакции, когда  раздражители не переходят сразу в мышечные сокращения и не двигают кости, а останавливаются где-то посередине, чтобы затем выдать более глубокую и волевую реакцию. Ницше говорит именно о филологическом, о вдумчивом чтении, на которое были способны так многие в древнем Риме, и что он рассматривает как показатель способности к отложенной реакции, вызванной мутациями в клетках нервного гребня. Способность откладывать реакцию на внешние раздражители — это важный элемент выращивания таких мутаций. Эпоху Возрождения Ницше рассматривает как последнюю в Европе лабораторию Европой таких мутаций, когда под скорлупой тирании, войн и насилия созревала восходящая жизнь, но всё-таки не смогла вырваться наружу, хоть на её достижениях и была основана современная техногенная цивилизация. Ницше находит долгую волю, то есть способность к долгой отложенной реакции в России 19-го века. Но и здесь он утверждает, что не знает, о какой долгой воле идёт речь: о воле нигилизма или воле утверждения [Ницше 2009, Сумерки идолов, «Набеги несвоевременного», § 22].  Ведь совсем не обязательно отложенная реакция может быть связана с биологическими факторами, часто он связана с психологическими, и в таком случае не может вызвать ничего кроме презрения к земной жизни, нигилизма. Разумеется, в 19-ом веке в Европе ещё не различали Россию и Украину, это была одна страна, но лишь во второй можно было наблюдать особый биологический тип человека, тогда как в России имел место только нигилизм. История расставила всё на места, теперь Россия и Украина — это две страны, причём ставшие непримиримыми врагами. Хотя это вовсе не означает, что линия раскола проходит именно по тем же характерным чертами, какие проходили в 19-ом веке, определённо можно только сказать, что Россия двигается дальше по пути нигилизма, она откладывает реакции на раздражители, формируя из них идеологию, которая призвана внушить европейской цивилизации отвращение к самой себе, заставить Европу осознать себя исторически как злодея и угнетателя. И современная Европа, основанная на быстрых реакциях на раздражители, не способная к долгой воле, не может ничего качественно этому противопоставить.
Источники

1. Ибрагимов, А. Г. Небополитика. Путь правды. — М.: Институт Динамического Консерватизма, 2011.

2. Ницше, Ф. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. — М.: Культурная революция, 2009.

3. Платон. Государство // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3 / Пер. с древнегреч. А. Н. Егунова. — М.: Мысль, 1994.

4. Полонский, П. Библейская динамика. Комментарии на книгу Бытие. Часть 1: От Сотворения мира до Авраама. — Иерусалим: Маханаим; Москва: Книжники, 2015.

5.Сартр, Ж.-П. Экзистенциализм — это гуманизм // Сумерки богов / Сост. и общ. ред. А. А. Яковлева. — М.: Политиздат, 1989.

6. Хайдеггер, М. Письмо о гуманизме // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — М.: Республика, 1993.

7. Хайдеггер, М. Разъяснения к поэзии Гёльдерлина / Пер. с нем. Г. Б. Ноткина. — СПб.: Академический проект, 2003.
8. Шеллер М. Ресентимент в структуре моралей / Пер. с нем. — СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. — 231 с.

Иностранные источники

1. Kaufmann, W. Nietzsche: Philosopher, Psychologist, Antichrist. — 4th ed. — Princeton: Princeton University Press, 1974.

2. Nietzsche, F. Also sprach Zarathustra // Kritische Studienausgabe (KSA). — Berlin: de Gruyter, 1988.

3. Sartre, J.-P. Saint Genet, com;dien et martyr. — Paris: Gallimard, 1952.

4. Yaakov ben Yeshua. Yaakov’s Commentary: Yeshua and the PaRDeS Method. — Beth Melekh, 2025. [Электронный ресурс]. URL: https://www.bethmelekh.com/yaakovs-commentary/category/yeshua (дата обращения: 17.09.2025).