Анна Маккавейская, Магда Гебельс цена жертвенностиАнна Маккавейская и Магда Гебельс цена жертвенности Прежде чем перейти к особенности восприятия образа многодетной матери Урсулы Фон дер Ляйен в современной политике попробуем восстановить цепочки ключевых образов европейского мышления. Для этого поговорим о Анне Маккавейской и Магде Геббельс.
Образ матери семерых сыновей, известной в традиции как Анна Маккавейская, занимает особое место в иудейском и христианском религиозном воображении. В каноническом корпусе Танаха книги Маккавейские отсутствуют, однако сам образ закреплён в талмудической и мидрашической традиции (трактат Гитин, 57), а также в неканонических, но авторитетных для христианства текстах — прежде всего во Второй и Четвёртой книгах Маккавейских. В библейском повествовании имя женщины не названо: она предстает как «женщина и семь её сыновей», что уже само по себе выводит образ за пределы частной биографии и делает его архетипическим. В этом повествовании материнство не противопоставляется жертве, но включается в неё. Мать не просто принимает гибель сыновей — она словесно поддерживает их готовность умереть, укрепляя их в верности Закону Моисееву и в отказе от религиозного синкретизма и идолопоклонства, навязываемых властью Антиоха IV Епифана. Материнская любовь здесь не отменяется, но подчиняется высшему завету; сомнение отсутствует и именно это отсутствие сомнения традиционно прочитывается как добродетель. В религиозной памяти этот образ становится символом верности, стойкости и готовности принести в жертву самое дорогое ради трансцендентного Бога и Его Закона. Переход: архетип без имени Важно подчеркнуть: в этом сюжете решающим является не исторический контекст эллинистических гонений и не политическая ситуация эпохи, а сама структура веры и жертвы. Дети принадлежат не матери, а высшему смыслу; жертва осмысляется как свидетельство истины; личная трагедия растворяется в сакральной необходимости. Именно поэтому этот образ переживает века, выходя за пределы конкретной религии и эпохи. Он становится частью европейского культурного бессознательного — тем самым архетипом, который может быть активирован вновь, уже в ином историческом и идеологическом обличье. Магда Геббельс Магда Геббельс не возникает из исторической пустоты. Её формирование происходит в культурной среде, где христианская символика, католическое воспитание и образ «истинной благочестивой женщины» ещё сохраняют нормативный статус. Обучение в католическом лицее предполагало не только дисциплину, но и глубокое усвоение представлений о жертвенности, долге, материнстве и подчинении личной жизни высшему порядку — пусть уже не всегда ясно осознаваемому. Поражение Германии в Первой мировой войне разрушает прежний религиозный и моральный каркас, но не уничтожает усвоенные структуры мышления. Бог оказывается вытесненным, однако место трансцендентного не остаётся пустым: его занимает история, нация, идея. В этом новом мире Магда ищет точку опоры, и находит её в идеологии, которая предлагает замену утраченной сакральности — коллективную миссию, культ жертвы и обещание будущего, оправдывающего уничтожение настоящего. Материнство в этом контексте не исчезает, но радикально переосмысливается. Оно перестаёт быть личной связью и становится функцией служения идее. Та же структура веры и жертвы, которая в религиозной традиции прочитывалась как святость, здесь замыкается на историческом и идеологическом объекте сакрализации. Именно в этом разрыве — не психологическом, а трансцендентном — и пролегает граница между святостью и катастрофой. © Copyright: Борис Вугман, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
