РепликаВ советские времена сарафанное радио передавало унизительный для филологов анекдотец. Как приехал парень из деревни на малую родину в свои лет 25. Отучился, «выбился в люди», и поселяне его спрашивают – чем занимаешься? Он отвечает: перевожу книги, беру интервью у интересных людей, в свободные часы сам пишу – стихи, прозу. И условные баба Зина с дядей Толей перебивают: ну, это понятно. Делаешь-то что? И вообще это такая идея-фикс, особый пунктик для интеллектуалов конца XIX – начала XX века: хождение в народ. Где мужик – там своя земля, где земля – там труд и мудрость, недоступная книжникам. Только, мол, по необразованности и простосердечию мужик эту мудрость сам не выскажет, её надобно понять нам, книжникам. Солженицын убедительней иных развеял этот миф. Он сам, и не по прихоти, а вынужденно – спустился в тот самый народ в молодости. И осознал главное: работать рубанком или пилою, таскать дрова и вскапывать сотки учёный человек со временем обучится не хуже работяг. А вот им его метафизика души недоступна и не нужна. Второе – первопричина первого. Нечуткость души – это всегда, осознанный или нет, но личностный выбор. Никакого превосходства, исключая «могу дать в морду» не отыскалось. «В большинстве им не хватало той точки зрения, которая становится дороже самой жизни», пишет Солженицын. Я бы чуть смягчил, уточнив: не хватало дела, призвания. То, ради чего возможно пойти на скромную жизнь, отвергнуть желание подстроиться к людям и понравиться окружению (семья, начальство, противоположный пол) и получать «радости скупые телеграммы», недоступные обывателю с его двойными окладами и отпусками. От земли, вспаханной плугом, прорастают разные плоды, но не бытие с осознанием преходящих и непреходящих вещей. Увлечённость обыкновенно подменяется алкоголем, осознанное бытие – мифом и лубком, зёрна веры – бытом и обрядами. Научившись пилить дрова и махать рубанком, Глеб Нержин (прототип Солженицына) осознаёт: ему больше не о чем общаться с глубинным народом. Даже если он сам пойдёт на диалог. Это классика: лермонтовский Печорин моментально проводит причинно-следственные связи в связи со смертью Вулича и чует вмешательство – не скажу, что высших, но точно неведомых ему сил. Максимыч прост: курки жёсткие, дают осечку, никакой мистики. «Вона как, Григорий Александрович» – вот и весь ответ доброго, но совершенно неразвитого человека. Так и живём. И я думаю, это пропасть навсегда. А отчего так – судить не мне. © Copyright: Константин Жибуртович, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
