***Тропарь подьячего Присесть в уголку под образами с мерцющей масляной ломпадкою, пошелестеть кожами фолианта с зелёными медными застёжками, обдумывая, как изузрить буквицы, что намедни писахом подьячий китайгородского посада в приделе церквы под приглядом Богородицы. Окладно вьются заглавия в сутемь смысла, коромысла титл прогибая крюками уды вселенского толкования -как вечное с бесконечным сростить при помощи причастного кагору. Рубинеет кристаллом полуштоф с царским двуглавым орлом на боку, хищно когтящим огненную влагу, смахтвая соплю изумрудного проблеска, скрепит послушник обгрызенным гусиным пером... Чу! То ли ляха копыта в посаде топотят, будто колокол сердца под рясою. То ль по захребетью холма волкодлак крадётся, капля слюною. Дрожь пробирает нахлюпевший просёлок. Эк, кабы то Гринька Отрепьев со своею ладною бабою -полячкой да с чекан монетами в поясу зашитыми! Вот кутнули б мы у той старой ведьмы, што торгует медами янтарно-тягучими , согревающими глотку липким теплом , как поцелуй жаркой молодки в сенцах... А за крытой осиновым лемешком колоколенкой синь внепроглядь,глаз глубиной бархотит. Видит писец в оконце келейки -деревА , как пророки из жития святых, что принёс ему для перепеси игумен, бредут мимо ручья. Вздохнёт богомольный, почешет бородёнку мочковатую да снова примется выводить еры дя яти полууставным витым письмом... К утру поспеть надоть. Лют игумен. Может и пояском отстегать , ежели чо не по ём. Сопит подьячий. Макнёт перо в чернилку да и поскрипыват по коже остриём заточенным перочинником , будто мышь скребёт. Смотрит он на заглавную буквицу, которую велено вензельно прописывать , а сам видет дебрь лесную, луну в облацы, всадника в плаще, вьющемся демоновым крылом, на коне. Чо там в чаще -за деревами-боровами, за космами черёмух да ольшаника? Чьи глазищи зыркают плошками? То волкодлак-волхв , оборотень, ужас деревень Замоскворечья по дуролому рыскат. Упало перо из руки. Опракинулась медна чернилка - кадушечка, потекли чернила по дорогим кожам, -блазнится Ваясятке. То не чернила- кровь стекает с плахи. Вчерсь бегал на площадь -казнили какого-то лазутчика да в толпе баяли, што ,мол, колдун шляхетский- тот самый волкодлак , по окрестным деревням баб портивший из скота соки пивший. В толпе-то всяко толковали. Одни шушукались о том, што вражина какого-то порошку в Яузу подсыпал и там рыбы в хвостатых дев оборачивались, други што он, подлая душонка , бисово семя, акурат за храмом Покрова, подкоп под кремлёвскую стену рыл и порох туда стаскивал, штоб подорвать, как было то с градом -Казанью во время осады, как во Пскове было, когда Стефан Баторий уже верх брал да как ахнуло в башне под котору копали и наши и ляхи с обеих сторон... Васятка о ту пору, как к граду -Казани наше войско подступало, умильно наглядевшись на государя Ионна в блистающих доспехах, стрельцам в обозе кашу варил, раненых перевязывал, травными отварами из зверобою и девятисила на ноги их подымал, отпевал убиенных. И кажного покойника крестил на дорожку к Царю Небестому. Махнёт паникадилом, тропарь возгласит -и зрит - как ирой в одной белой ,што ангелово крыло холщёвой рубахе-трепетунье марширует по синь-небу прямо в всияющий, как шлем Перунов, солнечный златогорн. Спит Вясятка. Видит себя во сне то ль в обозах полков Ионна Великого под Казанью-градом, то ль в высоком терему на Таганском всхолмии. То уже юнцом в рясе , в иконописне, всего темперой измазанного, то ль мальцом в подклети , балующимся деревянной лошадкой. Не боярских кровей, не теремный плод, посадский. Возьмёт досОчку, натират её хвощём, штоб краски образа легли навек, не трескались от лампадного жару. Приляжет малец на кованном бабушкином сундуке , свернётся калачиком под образом, изображающим Вифлиемскую печеру, ясли , младенца в колыбельке, вола, осла, укутает его баба Марфа лоскутным одеялом, сшитым из обрезочков, и ну сказы баять. Где Васятка , в каких временах-странах,-изо сна в сон проваливатся, глядит не насмотрится. А баб Марфин голос журчит в ушах вешними ручёчками , по каким пускают они с отроками кораблики из соснового корья с ошкуренного с брёвен -истуканов для постройки новой подклети боярина. Плывёт кораблик , словно струг по дальним рекам. А баба Марфа знай складыват сказ слово к слову. То про дьячка -переписчика Четий Миней. Ой и досталось мальцу - его волкодак-оборотень, в ливонца обернувшийся, чуть из зыбки не уташшыл, едва маманя ухватом отбилася, дело было под Псковом -градом , недалечь от Изборска-крепости. То про того же дьячка в отряде Ермака Тимофеича , отправившегося за Урал-Камень Горы распевно балагурить почнёт. То про любовь девицы-кокошницы к бравому красавцу опричнику
...Вот сижу щас на своем острову на Соловецком острове, читаю доставленные мне Василием -черноризцев книги , им писанные, посматриваю, как он обгладыват североморскую треску трескати слышу , как за стеною моего отшельничьего сруба море плещется. Пригнало черноризника ветром к моему берегу. Рвало бурею ветхий парус, ломало борта о камни прибрежные, но приплыл он ко мне с новостями о том,што утихомирилась Русь. Што прогнали из Москвы ляхов ополченцы Минина. Што минули времена Годунова, Шуйского, Лжедмитриев и избрали соборно нового царя МИхаила Романова. ... Едет княжич по детенцу, поигрывая кованной серебром уздечкой, а на коленях у него сидит полонянка - красавица. Грызет яростный конь удила, косится выпученным глазом вспененной морды на гомонливый люд. Мстится буланому, что не люди то, а аспиды с волчьими головами. Не видать лица девицы, прикрытого тафтицей из китайского шёлка, только бессчётные смолевые косицы вьются живыми гадюками по плечам.
Первый шаг натруженной ноги воина входящего в покоренную крепость! Чиряк ли на ней казацкий или поножи Одиссея, это великий шаг величиной в бесконечность. Ермаково войско входило в Кыштым. Сентябрьское солнце блистало на панцире рыцаря, прохладный северный ветерок овевал загорелое лицо, обрамленное смолевой варначьей бородой. Зорко ловил глаз атамана происходящее вокруг. Играла в чёрном зрачке красная искра полыхалающей избы. Круглился в прожилках от недосыпа синеватый белок, как небо в грозовых молниях. Смело, с готовностью в любое мгновение дать отпор, шел рядом Иван Кольцо – торчащая куколем шапка в оковке, кольчуга, кривая татарская сабля на боку. Делает Ермак первый шаг, а следом есаулы, станичники. Ведёт есаул его грозного коня в поводу, на коем он только что, въезжая в крепость, красовался могучим Китоврасом. Да, было дело того Кентавра с натянутым луком Микула в правом гнинем углу врат Софийского Собра и вот теперь будто ожил он на юру этой сибирской реки. Легким боев взяли крепость ермаковцы. С налету врезались окрыленные парусами сорок челнов в берег , дружно бросились в бой ушкуйники. И Микула Кувалда промеж них. И монах черноризник -... То был я ...Да не с одним токмо крестом на неверных шел, тем паче што крестом моим был меч булатный , што выковал мне Микула за вратамеи на Строгоновском подворье в
Ну а што ж Микула Гладышев, тезка былинного Микулы Сельяниновича? Что сталось с малым сим, когда и сильные миро сего гибли, аки проглатываемые Левиафаном? Подвизаясь описывать дальнейшие мытарства его, не желаю уподобиться борзописцам вслед за перебежчиком Анрюхой Курбским, возводящим великие хулы на государя. Как оказалось, што Микулу к весне 1571 года от Рождества Христова видели во Пскове, к осени -в Дерпте, к Июню в Москве, в том же 1571 в гуще битвы под Молодями, а десять лет спустя он оказался среди ушкуйников Ермака Тимофеевича, штурмующих вначале Уральский Большой Камень, а затем столицу Сибирского Ханства -Кашлык? Сие загадка велика вельми. Да и его ли там видели, менявшего имена, аль то были иные кузнецы, бравшие в руки кто молот, кто меч кто топор, штобы то ли мстить, то ли обрести нового царя -хоть Гришку Отрепьева, хоть Тушинского вора, хоть заруцкого? А, может, то был вызванный колдуньей -бабкой царя Глинской, менявший лики демон, ведь была она из рода , имевщего связи с самим оборотнем-вампиром трансильванским Дракулой. Летоисцы московские , конешно же, дабы не гневить царя и митрополита Филарета умолчали о явлении народного мстителя, но людская молва, как морская волна, много в ней пены и плавня всякого, перебирает она и мелкие ракушки, перетирая их в песок и обломки разбившихся о скалы кораблей и кости утопших, а соеденить всё это в одно целое не может.И только прозрение ясновидца способно сложить все это в подкупольную фреску. ...В этот день уже поти изгладилась набитая во время удара об литые врата шишка, перестала болеть голова, звенеть в ушах, но всё ещё во всем мерещились навратные притчи из Писаня. В кожанном фартуке, с охваченными сыромятным ремешком волосами, Микула трудился в кузне. Обнесенная заплотом, она была вынесена за посадские огороды,покольку звон молота о наковальню, чад от горна, колготня заказчиков доставляли бы соседям слишком много беспокойства. Гончары и плотники тоже старались не досаждать новогородцам стуком топоров и дымом из печей для обжига горшков. ... С утра кузне Микула один за одним подъезжали опричники.Они тянулись сюда как волхвы к хлеву, где родила Мария Младенца.Да только то были волхвы в волчьей шкуре, умытые кровию невинных жертв. Подковы на копытах их коней сточились и расхлябались в погоне за несчастными, лезвия сабель затупились от ударов о шеи слетающих с плечей голов, ружья и пистолеты стали давать осечки от стрельбы по беззащитным. Вот и выстроились они вереницей- заменить подкову на копыте у коня, наточить затупившуюся саблю, исправить обломавщееся стремя.У кого-то и на пищали курок заело, аль подкременник разболтался. То мелкая работа и особый стумент требуется. Но у Микулы Федька в подмастерьях проявлял сноровку. У Микулы -то пальцы, што клешни, а у Федюни персты юркие, ни одной шестени, гайки, пружинки али болтика не упустят-и он ловко поправлял ружейные неисправности. Да и при громоздкой ковке держал раскаленную заготовку крепко.
7. Казнь топора © Copyright: Юрий Николаевич Горбачев 2, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
