О метафизике войн и переговоров в романе Иван Гроз

Юрий Николаевич Горбачев 2: литературный дневник

Роман Валентина Костылева "Иван Грозный" - литературный шедевр,незаслуженно задвинутый в темный чулан забвения перегибами десталинизации, поражает прямо-таки ясновидческой прозорливостью. Главы, которые писались накануне Великой отечественной войны, удивительным образом воспроизводят механику событий разворачивающихся у нас на глазах. Некоторые "сюжетные ходы", связанные с Ливонской войной -возврат исконно русских территорий, хитросплетения "переговорного процесса", ментальные несовпадения - складываются в мозаику "дежа вю". Метафизика? Наверное она...


Цитирую:


"В мае 1954 года в Москву опять приехали ливонские послы. В этот раз немцы предлагали заключить с ними мир и пятьдесят лет.


Из принимали глава Посольского приказа Алексей Адашев и дьяк Михайлов. Они напомнили послам о дани, которую не платит Дерпт.


Послы с таким видом, будто об этом впервые идет речь, спросили:


— За что дань? Ни о какой дани мы ничего не знаем.


Адашев строго, с достоинством сказал:


— Ливонская земля — древняя вотчина великих князей, и немцы должны платить дань. Об этом вы должны знать.


— Ливония никогда не была покорена русскими, — удивленно пожали плечами послы. — Дань можно брать только победителям с побежденных, а известно, что немцы в прежние времена вели большие войны с русскими и мира такого не заключали. Они были независимы от русских, и в прежних мирных условиях никогда и не упоминалось о дани.


Тогда дьяк Михайлов развернул перед ними договор Плеттенберга с Иваном Третьим:


— Вот наш договор. Здесь вы найдете то, о чем вы забыли. До сих пор государь, по своему долготерпению, ждал, что вы вспомните свои обещания. Но так как вы не хотите платить дань, то отныне государь не станет подписывать мира, пока вы не исполните крестного целования вашего и не выплатите своего долга за все годы, что не платили.


Послы пали духом.


— Мы в старых наших писаниях не находим, чтобы великому князю платилась дань, и просим, чтоб все осталось по-старому, а перемирие продолжалось, — просительным голосом заявили они.


— Чудно вы говорите! — ответил Адашев. — Неужели в ваших немецких старых писаниях ничего нет о том, как ваши праотцы незваны-непрошены пришли из-за моря в Ливонию и заняли эту землю вероломно, силою и много крови славянской пролили? Не желая бо;льшего кровопролития, прародители великого государя дозволили немцам на многие века жить в Ливонии, с тем чтобы за то они платили дань. Неужели вам сие неведомо? Предки ваши в своем обещании были неисправны и не делали того, что следовало. Тогда вы должны за них исполнить обещание, а если не дадите охотою, то государь возьмет дань сам, своею силою. Терпению его наступил конец.


Послы испугались, стали божиться, что ничего не знают о дани.


Адашев с укоризной громко сказал:


— Так-то вы помните и соблюдаете то, что сами написали и своими печатями запечатали! Целых сто лет и больше прошло, а вы и не подумали о том и не постарались, чтобы потомки ваши с их детьми жили спокойно! Если же вы теперь все еще упорствуете, то мы вам напомним, что с каждого немца вам надо платить по гривне московской, или по десять денег в год.


Послы просили отсрочки в ответе, пока они не получат указа от своего правительства.


Адашев настаивал на немедленном заключении нового договора. Ливонские послы именно от этого-то и хотели избавиться. Но после решительных слов Адашева и Михайлова согласились.


Царь поручил новгородскому наместнику, князю Дмитрию Палецкому, подписать с ливонскими послами новый договор, не находя для себя достойным подписывать его собственноручно.


Снова возник вопрос о разоренных церквях и о притеснении русских купцов в Ливонии. Выплатой дани договор обязал один Дерпт с его волостью. Епископу надлежало в течение трех лет собрать дань по немецкой гривне со двора за все недоимочные годы и впредь выплачивать условленные деньги постоянно, каждый год. А буде того он не соблюдет, то сам гермейстер ливонский, архиепископ рижский, все епископы и немецкая власть обязаны принять на себя выплату дани.


Русским купцам предоставляется свободная торговля. Русскому человеку разрешалось ездить по какому угодно пути и в любую сторону сворачивать с дороги. Ливония обязана была пропускать всех едущих к царю и от него иностранцев. Чиновники не должны брать с них никаких пошлин за проезд. Немецким людям московское правительство дозволяло беспрепятственно как въезжать в русскую землю, так и уезжать из нее.


Срок перемирия — пятнадцать лет.


Прошло всего лишь три года, а немцы уже снова дерзко нарушили все пункты договора.


"Магистр Вильгельм Фюрстенберг после кратковременной войны с Польшей тайно заключил с королем польским и великим князем литовским Сигизмундом-Августом оборонительный и наступательный договор, направленный против Москвы.


Случилось это в сентябре 1557 года.


Царь Иван сильно разгневался на Ливонию, получив это известие.


Вместе с Анастасией он много молился в дворцовой церкви.


— Никто меня в иные времена не посрамлял и не обманывал так, как оные безумцы! — говорил царь жене гневным голосом. — Немцы услаждаются беззаконием, которое закует их навсегда в цепи. С такою душой, что у правителей Ливонии, можно привести в шаткость любое царство и повергнуть в убогость любой народ."



По-Моему, комментарии излишни.




Тропарь подьячего



Присесть в уголку под образами с мерцющей масляной ломпадкою, пошелестеть кожами фолианта с зелёными медными застёжками, обдумывая, как изузрить буквицы, что намедни писахом подьячий китайгородского посада в приделе церквы под приглядом Богородицы. Окладно вьются заглавия в сутемь смысла, коромысла титл прогибая крюками уды вселенского толкования -как вечное с бесконечным сростить при помощи причастного кагору. Рубинеет кристаллом полуштоф с царским двуглавым орлом на боку, хищно когтящим огненную влагу, смахивая соплю изумрудного проблеска, скрепит послушник обгрызенным гусиным пером...



Чу! То ли ляха копыта в посаде топотят, будто колокол сердца под рясою. То ль по захребетью холма волкодлак крадётся, капля слюною. Дрожь пробирает нахлюпевший просёлок. Эк, кабы то Гришка Отрепьев со своею ладною бабою -полячкой да с чекан монетами в поясу зашитыми! Вот кутнули б мы у той старой ведьмы, што торгует медами янтарно-тягучими, согревающими глотку липким теплом , как поцелуй жаркой молодки в сенцах...


А ведь было, было ешшо допреж того, как мне в Сергиевом посаде укрыться, рядом с мощами преподобного святителя и оборонителя земли Русской. Ешшо во Пскове граде, помнящем и то, как юродивый Никола охолонул лютый гнев Ионнов, выйдя к нму навстреч из келии своей с сырым куском мяса и речью праведною.




А за крытой осиновым лемешком колоколенкой синь внепроглядь,глаз глубиной бархотит. Видит писец в оконце келейки -деревА , как пророки из жития святых, что принёс ему для перепеси игумен, бредут мимо ручья. Вздохнёт богомольный, почешет бородёнку мочковатую да снова примется выводить еры дя яти полууставным витым письмом...



К утру поспеть надоть. Лют игумен. Может и пояском отстегать , ежели чо не по ём. Сопит подьячий. Макнёт перо в чернилку да и поскрипыват по коже остриём заточенным перочинником , будто мышь скребёт. Смотрит он на заглавную буквицу, которую велено вензельно прописывать , а сам видет дебрь лесную, луну в облацы, всадника в плаще, вьющемся демоновым крылом, на коне. Чо там в чаще -за деревами-боровами, за космами черёмух да ольшаника? Чьи глазищи зыркают плошками? То волкодлак-волхв , оборотень, ужас деревень Замоскворечья по дуролому рыскат.



Упало перо из руки. Опракинулась медна чернилка - кадушечка, потекли чернила по дорогим кожам, -блазнится Ваясятке. То не чернила- кровь стекает с плахи. Вчерсь бегал на площадь -казнили какого-то лазутчика да в толпе баяли, што ,мол, колдун шляхетский- тот самый волкодлак , по окрестным деревням баб портивший из скота соки пивший. В толпе-то всяко толковали. Одни шушукались о том, што вражина какого-то порошку в Яузу подсыпал и там рыбы в хвостатых дев оборачивались, други што он, подлая душонка , бисово семя, акурат за храмом Покрова, подкоп под кремлёвскую стену рыл и порох туда стаскивал, штоб подорвать, как было то с градом -Казанью во время осады, как во Пскове было, когда Стефан Баторий уже верх брал да как ахнуло в башне под котору копали и наши и ляхи с обеих сторон...



Васятка о ту пору, как к граду -Казани наше войско подступало, умильно наглядевшись на государя Ионна в блистающих доспехах, стрельцам в обозе кашу варил, раненых перевязывал, травными отварами из зверобою и девятисила на ноги их подымал, отпевал убиенных. И кажного покойника крестил на дорожку к Царю Небестому. Махнёт паникадилом, тропарь возгласит -и зрит - как ирой в одной белой ,што ангелово крыло холщёвой рубахе-трепетунье марширует по синь-небу прямо в всияющий, как шлем Перунов, солнечный златогорн.



Спит Вясятка. Видит себя во сне то ль в обозах полков Ионна Великого под Казанью-градом, то ль в высоком терему на Таганском всхолмии. То уже юнцом в рясе , в иконописне, всего темперой измазанного, то ль мальцом в подклети , балующимся деревянной лошадкой. Не боярских кровей, не теремный плод, посадский. Возьмёт досОчку, натират её хвощём, штоб краски образа легли навек, не трескались от лампадного жару.



Приляжет малец на кованном бабушкином сундуке , свернётся калачиком под образом, изображающим Вифлиемскую печеру, ясли , младенца в колыбельке, вола, осла, укутает его баба Марфа лоскутным одеялом, сшитым из обрезочков, и ну сказы баять. Где Васятка , в каких временах-странах,-изо сна в сон проваливатся, глядит не насмотрится. А баб Марфин голос журчит в ушах вешними ручёчками , по каким пускают они с отроками кораблики из соснового корья с ошкуренного с брёвен -истуканов для постройки новой подклети боярина. Плывёт кораблик , словно струг по дальним рекам. А баба Марфа знай складыват сказ слово к слову. То про дьячка -переписчика Четий Миней. Ой и досталось мальцу - его волкодак-оборотень, в ливонца обернувшийся, чуть из зыбки не уташшыл, едва маманя ухватом отбилася, дело было под Псковом -градом , недалечь от Изборска-крепости. То про того же дьячка в отряде Ермака Тимофеича , отправившегося за Урал-Камень Горы распевно балагурить почнёт. То про любовь девицы-кокошницы к бравому красавцу опричнику



...Вот сижу щас на своем острову на Соловецком острове, читаю доставленные мне Василием -черноризцев книги , им писанные, посматриваю, как он обгладыват североморскую треску трескати слышу , как за стеною моего отшельничьего сруба море плещется. Пригнало черноризника ветром к моему берегу. Рвало бурею ветхий парус, ломало борта о камни прибрежные, но приплыл он ко мне с новостями о том,што утихомирилась Русь. Што прогнали из Москвы ляхов ополченцы Минина. Што минули времена Годунова, Шуйского, Лжедмитриев и избрали соборно нового царя МИхаила Романова.
-



...
Полонянка



Едет княжич по детенцу, поигрывая кованной серебром уздечкой, а на коленях у него сидит полонянка - красавица. Грызет яростный конь удила, косится выпученным глазом вспененной морды на гомонливый люд. Мстится буланому, что не люди то, а аспиды с волчьими головами. Не видать лица девицы, прикрытого тафтицей из китайского шёлка, только бессчётные смолевые косицы вьются живыми гадюками по плечам.


В степи под Казанью-градом взял удалой князь эту добычей в шатре наколотого на пику хана. Дороше паволок и узорочья будет, дороже соболей сибирских да ковров бухарских. Много добра награбил князь в этом походе, будет чего цврю Ивану Васильевичу на подарки отослать, а вот этой добычи из рук не выпустит, как ловчий сокол мыши из когтей. Хороша дочь степей! Заглядывается на неё, поигрывающий плеточкой опричник с кривой турецкой сабелькой в изукрашенных ножнах на боку.Улыбается. А ей мнится - то скалится шакал...







Записки смиренного чернеца Фомы
Юрий Николаевич Горбачев 2
1. Куденица и соблазн


Тяжела доля монастырская. Настырен игумен в своих наставлениях. Мол поосторожнее-с гадалками, кудесницами, когда на базар за снедью ходишь.Но -соблазн. И вот уже моя рука в руке ворожеи. И линии судьбы моей по тропке меж дерев ведут в избушку на опушке. Конфекты-бараночки, самровар -пыхтун и всякие нежности. Так вродь и ничаво такого. Но кудесница эта мне про своих недругов литовских поведала. Объявили они охоту на болезную, слухи распускают.Мол, снадобье из лягух и жаб, метла для полету - прочая... Начитались иезуиты"Молота ведьм" Шпрингера с Инститорисом...Ах, эти обвинения в том , что содеян maleficium! Ох, латиняне, с их въедливым желанием в любой жонке узреть существо обозначаемое словом "malefica" или по-нашему -"ведьма", "чародейка"!Смотришь на иного, наторевшего в латыни -и видишь, как мерцают огоньки костров в их глазах.Да и нашему-то настоятелю повсюду ереси мерещатся.Но кто не грешен!


А я -то ой какой грешник!Не в той кудеснице дело. Иной раз на сестру -монахиню во время службы смотрю, а она -мнится - стоит голая!Чур меня!Но разве -то не есть естество-дева красная!
Мамин разливистый голос зовет, напевая о подвигах богатырей, красной деве в когтях огнедышащего змея, набаюкивает о говорящих зверях и исполняющих желания рыбах. Тамерланов потомок, не спеша выпустить из толстых пальцев серебряную монету да щуря хитёр глаз, торгуется на базаре за отрез льняного полотна, перемежая исковерканные русские слова с неведомыми, в коих то и дело звучит бухарское "лар". Вот он себе в ларь-то монеток и огребёт! Чухонец, оглаживая бобровый мех, напевно толдычит на своём. Каркают промеж собой вороним граем, два надутых купца из Гамбурга. Как выразить все это?


И, как пар от воды, - зыбкие видения. Вот и теперь блазь да морочь. Будто из пламени свечи отрок -огненны рыжи власы. Лыбица, а зубы, как белорыбица.Рубашонка подпоясана дымком свечки, ноги восковые плавятся. Ярого Ярилы внучок , поди. Такому в былые лета почитатели Перуна жертвы творили.


Ох , играет огоньком Ярило, тень мою на стену прилепляя! Грех!


-Ну как ты тут , дедонька? Не скучашь? А то айда на полянку за урманом, где порос мохом Знат-камень, будем деревянному болвану губы кровью тетеревиной мазать, праздновать у болотца русалии с девами!


-О!Грех, чернецу -то русалии хороводить. Изыди!


2.
...Как -то, очнувшись однажды от приятия внутрь отваров, приготовленных живущей недалече от мово скита в трухлой избенке на озере Кругленьком Марфы -травницы, я обнаружил себя в веках и местах совсем иных. Не могу даже сказать - какой то был век. Скиталец я. Как приму отвару-так и начинается- то ветхозаветные Авраам с Саррою явятся, то римские легионеры,избивающие младенцев по приказу Ирода, а то Иоанн Богослов с острова Патмос.И будто он - я и есть.


О чём и пишу тебе, добрый странник, Ляксей. Рад я безмерно, что посетил ты вчерась мою келию монашескую. Я то как раз решил немного отдохнуть от переписывания Четьи меней.Да и мой внучок - соломенна головка-явился пред очи ясные. А то ведь далече он. Не то в Кошице, не то в Кракове. Попутал бес - доченька моя сбёгла маркитанткой в обозы самозванца, там с ляхом и согрешила. Да ведь и сама дщерь моя наполовину шляхетских кровей, а почему - отдельный о том сказ.Соблазн. Любовь. Житие мирское. Через то я и постриг уже не юнцом принял. И упали поседелые власы мои к моим стопам уже походившим по свету из конца в конец.И с новгородскими купцами я плавал в далёкие страны, и с разбойными шайками завоёвывал Сибирь, и воевал. А седым стал, как оказался в шляхетском полоне, где и слюбился с Марысей. Казалось -всё это отсечено было вместе с власами. Но не тут -то было. И, приняв постриг, не унялся я.Ненадолго умиротворили меня псалмопение да чтение Писания. Разверзлись врата в иные пределы.Душа и тело -вы всегда не в ладах друг с другом! И ступил я на путь греховный чернокнижника, предсказателя-еретика.Тут ведь - вся моя судьбина, приключения в этом и иных мирах.Мирро да ладан хороши. Но и зелья Марфутки-колдуньи весьма пользительны в делах наших -страннических.


Если сердце шелк, а не волк, то и странник мудр. Ибо сердце-дом вселенной. В ём звезды роятся, планеты кружало вершат. Всё в сердце - и правда, и кривда, и мера всему миру. Стоит Русь, как стояла. Но сердце птицею рвётся то на Запад, то на Восток.


Как вспомню мою шляхетскую любовь от коей народились дочь и внучек-и снова перелетаю далече.Злато-колосистые волосы, взгляд васильковый.О, Марыся!
-А как кликать тебя, дедонько?-опять выскакивает рыжевласый малец из свечного пламечка.


- Да , так меня и кликай,- старец Фома. В миру я был Гурий, а в постриге стал Фома. Испроси меня- в каких краях бывал кроме окрестностей Пскова-града, каких людей видел, о чем разговор держали? Все ли они слышали про град Китеж на Дне Светлояра-озера? Ну а ежели нет, то и ладноть. Мы то слышали и слышим. Звон со дна идет до сей поры. Но- к делам земным...Сходи -ка, дитятко, на базар,купи козьего сыра да хлеба. Вот тебе медных денег, да пару серебрушек. Ой, чо я творю! Призраку в ручонку деньги даю. А они звяк-звяк на пол. Совсем ополоумел.


-Не кручинься, дедонько!


-А то может сходишь, огонёк-рыжик!?Пучок восковых свечек купишь. Мои - то совсем догорели. Сидеть мне тогда в темноте. Да и ты исчезнешь, как свеча истает.
Вот письмо-внучек. Пишут мне иноки, что в дальней обители свирепеет игумен.Но об остальном-молчок. Хватает ли кож для переписывания Священного Писания? Я сейчас как раз сюжет о волхвах переписываю из евангелия от Иоанна. Одно умиление.А тут рисовать взялся на полях красочками из цветных прибрежных глин, к тому же наш игумен передал мне фарфоровый кувшинчик с китайкой тушью, выменял во Пскове на базаре за монастырские медяки. Вот я и рисую. Вола с аккуратными рожками, бо на чёрта не был схож, осла с ушками, Марию, Звезду Вифлеемскую над яслями, Младенца с ручками и ножками -всё, всё, как есть, как было на самом деле....


3.


...Чернец Фома разворачивает свиток. Читает. Обмакивает гусиное перо в чернилку, скрипит остью, склонив голову, пока образованная пламенем вновь зажжённой свечи его тень недвижно чернеет на стене келии. Поглядывает на то, как ложатся буквицы на пергамент, рыжевласый отрок-огонёк.


Фома пишет и, шевеля губами, разговаривает с персонажем писания апостолом Павлом.


- Брат Павел, и ты весьма вовремя посетил меня. Сегодня, как я уже отписал Ляксею в дальний скит, я занят переписыванием Евангелия, а вчерась как раз апосля того, как карась на уду клюнул на озере Кругленьком, и испёкши его на костре я съел его с краюхой принесённого крестьянином Прохором хлебца и запил хрусталь-водицей из студеного ключа, довелось мне копировать Апокалипсис. Со строк о Звезде Полынь. Страх обуял. Да ведь и про Ангела, снимающего печати не лучше. А што про четырёх коней говорить! Для передыху пошёл я на конюшню , Гнедка овсом побаловать, глядь-а на ём всадник с косою восседает. Да и сам-то жеребчик - ни дать ни взять -Конь Блед, раздуёт ноздри, копытом землю роет. Такая блазь. Правда,когда проморгался, привыкнув к полумраку после дневного света, коса в руках Костлявой оказалась всего лишь литовкой, коей выкашивал я намедни, под звяк медного колокола монастырские клевера... А то пойду к Марфутке тяпну зелья запретного- и отправлюсь шляться по иным временам.Был я и с ушкуйниками Ермака Тимофеича за Уральский камень паломником, и по скитам скитальцем.Теперь вот - то и дело проникаю лазутчиком в иные времена. Мне и в те поры,когда мы тащили через горы челны, мнилось-то Ноевы ковчеги, где нас - разбойников, бегунов, скрытников было, как пород звериных, спасённых от Потопа. Лихие казачки, востры сабельки, наставлял я их на путь истинный, словесами из писания да псалмопением.Далече прорвались мы за Тобол-реку...А уж когда я стал предпринимать свои прободания времени посредством греховного колдовства - в каких только краях и странах не побывал! До самой Камчатки , горбом левиафановым , выступающей из северных морей дошёл. Тому сподобили меня мансийский шаман и призванные им духи тайги.Вот и теперь рука сама выводит на полях контуры кита, в чреве коего побывал Иона. Так и я , как и он- был заглочен просторами беспредельными и через-то сам стал Вечным Скитальцем...


-Экий Вы путешественник по временам да эпохам – аж завидно, дедонька! Будет желание посетите проповеди великого Августина, да заодно небезынтересно было бы послушать Ваше мнение и о вдохновенных речах преподобного Бернара Клервосского.


-Эх отрок! Вот уже и в монашеского служку обернулся! Спасибо за совет. С Бернаром мы на нарах монастырских время коротали, а с Августином в августе тары-бары о Небесном граде вели.Блаженные...Токо начнешь баять с Августином, как будто тина с тебя спадат. Мил он был и в Милане и за его пределами. Истов в молитвах и следовании вере праведной...


-Ой, Вы наверное хотели сказать что с преподобным Бернаром Вы к таинствам "молчальным" в яме глубокой приобщались, да вкушали с ним просфоры и то лишь по кусочку да и те токмо по праздникам великим, престольным!


-Спасибо, что правишь речи мои неразумные. В голове-то ералаш-там Бернар, тут сербернар, там - кони Армагеддона, тут Сикстинская Мадонна. Травки немного память прочищают, но старость -не радость, как пойду ковылять по ковылям вокруг кельи косточки похрустывают.Много подвигов совершали христовы воины.Грех-не помним всего, а что-то ежели и приблазница, то как в тумане -окияне.


-К слову о воинах: просьба! Зажгите еще пару свечек, дедонька, а то я исчезаю!Вы б в инкунабулу заглянули. Заклятие -другое. И я стану плоть -и кровь, а не огнь да дым...Вам же, дедонька, будет не так одиноко время вечности коротать. Ведь вы ж совсем обвечнели...



-Договорились, инок-любые палимпсесты и всякие там инкунабулы-хоть и грех в руки брать-тянут. Зараза это! Да и во многой мудрости много печали. Прав Екклезиаст. А вот выйду на вольный воздух , гляну, как облацы в небеси кучатся и мнится-ангелочки роятся, а средь них моя шляхетская любовь- Марыся-панна моя. Эх за Псковом-градом совсем другая жизнь и быт иной. Люди разные: нищих да блудных много, обездоленных да юродивых. Но счастья много было у людей тех, ибо не хлебом единым сыт человек. Псковитяне люд вольнолюбивый, кто от поморов, кто от вятичей с кривичами да родимичами ведёт своё первоначало, да и варяги здесь примешались свей берсерковской кровью. Буйны бывают на площадях, непокорны, как описанные нестором-Летописцем древляне, коим мстила Ольга, насылая птиц с огненной потравой на их дома. Я переписывал как-то эту летопись, совсем позеленела от времени, плесенью покрываться стала, пришлось расчищать да просушивать кожи. Ужо канители было! Ежели бы не отрок Семеон,помогавший в монастырской библиотеке, вообще туго бы пришлось.Он ныне в Мирожском монастыре - подьячим.


-Про Ольгу и потраву слыхивал. Слухи быстро разлетаются... особенно по Руси, дедонька. Хочь про крымского хана. Хоть про шляхетского пана. Хоть про царя Димитрия в Угличе. Хоть про Отрепьева - в самозванстве уличённого. Хоть про Марину Мнишек , хоть про писклявых мышек....


4.


-Вот и я про то. Хоть и знаю што с самим собой разговор веду.Совсем с ума спрыгнул. А как древляне сами себя в ивовых Макошах, орбмазанных глиною жгли не слыхивал? Ты ведь тож-Перуново отродие, яр-огонёк!Истинно чудные дела язычников! Плели Макошь навроде большого сарая с руками, головой, ногами, обмазывали глино, обливали дёгтем, заходили всей деревней и поджигали. Всё за веру истинную, языческу. Так тока в иных веках старообрядцы-самосожженцы в скитах жечь себя будут за веру двухперстовую, супротив троеперстного кукиша. То я во время своих перелётов в будущее сведал. А даве одну книжонку перечитывал-страсти мордасти. Армагеддон Древней Руси-не иначе.Кой -как молитвами да пустырником с аверьянкой успокоился. Спасибо, каликам перехожим целебного корня мне принесли.Ну и -думки мои...Это ж рази сканый жемчуг словес узорочных!? Так, навеянное вравздробь мыслишки да видения. Хорош расшитый кафтан на Самозванце да воскресший ли то Димитрий -сумление берёт! Сумятица на сердце... Верно ли слово на кожи кладу? Не ложь ли из под пера течет ядом Аспида? Не гад ли какой басурманский из чернилки, выползает, норовит ужалить?


-Эх дедонько, не прибедняйси! Всё то, что на кожи словесами легло навродь палимпсестов.Тут же подьячие подчищают, если што не так. Ещё раз спасибочки за свечи восковые, не пожалел жечь на Перунова внука, Ярилина правнука... Можно и дальше баять-гуторить.


- Да нет уж перекрещусь -ка я на образа, бия поклоны, глядишь все эти Перуново-Ярилины блази и сгинут...


- Не спеши, дедонько! Вот я уже из мальца-отрока уж и до пилигрима-странника дорос. И уже разбрёлся по келии твоей толпою калик перехожих с корешками и травками в котомочках. Се-волхвы мы и есть, а келия твоя -печера - хлев Вифлеемский. Свеча- Звезда. Из неё мы и явились, потому как вера твоя крепка и истинна. С человече добрым, да пастырем славным, что о детушках своих горемычных печётся аки пчёлка справная, завсегда рады мы побаять-покалякать. Да за серость нашу со убожеством – прощеванья просим да поклоны бьём. Коль не так чего – не держите обиды на сердце. Уж не взыщите с нас за оплошность и нерадение, не примайте на душу печали за скудоумие наше.



© Copyright: Юрий Николаевич Горбачев 2, 2021
Свидетельство о публикации №221030200248



Другие статьи в литературном дневнике: