Тот кто верно понялОн появился не сразу. Такие читатели вообще не появляются при жизни великих поэтов вовремя: сначала вокруг имени поднимается свет, потом пыль, потом толпа толкований, и лишь много позже, когда почти все уже согласились, что смысл установлен, находится один, кого это согласие начинает мучить сильнее самой темноты текста Его звали Энар из прибрежного города Сиаль, где соляные ветры годами шлифовали фасады домов до такой гладкости, что на закате они казались вырезанными не из камня, а из старой, уставшей памяти. Он не был ни знаменитым толкователем, ни жрецом, ни поэтом второй величины, ищущим, к чьей славе прилепиться. Он занимался тем, что на Фарутаге считалось ремеслом скромным и почти безликим: перепроверял архивные копии древних песен, сверяя разночтения между пластинами. Он жил среди вариантов одной и той же строки, среди почти незаметных смещений смысла, среди ошибок, которые иногда были случайностью, а иногда — единственным местом, где прошлое выдавало свою подлинную дрожь Может быть, именно поэтому поздние тексты поэта не опьянили его так, как других. Он, конечно, был потрясен. Он тоже ощутил то странное внутреннее похолодание, которое наступало после чтения, словно привычный порядок вещей на миг переставал быть единственно возможным. Но вместе с этим в нем росло чувство, которого прочие старались не замечать: ощущение не откровения, а повреждения. Не нового материка смысла, а следа огромной потери Впервые это стало для него неотвратимым на публичном чтении в Южном амфитеатре Арум. Поэт читал медленно, почти бесстрастно, как читают не свое произведение, а список уцелевших после катастрофы. И в какой-то миг, на строке о свете, который есть лишь поздняя привычка тьмы к собственной утрате, весь амфитеатр содрогнулся от восхищения. Люди вокруг Энара почти одновременно втянули воздух, как если бы перед ними распахнулась бездна красоты. А он в тот миг почувствовал другое: что самая страшная вещь уже произошла, и именно восторг зала служит тому доказательством Он не смог сразу объяснить это даже себе. Несколько ночей он не спал, ходил по пустым причалам Сиаля и повторял про себя услышанные строки, пока они не начали стираться не в памяти, а как будто в самой своей уверенности быть строками. И тогда ему стало ясно: поэт не открывает слушателям иной мир. Поэт предъявляет им след того, что было уничтожено самим актом предъявления. И чем прекраснее звучит текст, тем совершеннее скрыто это уничтожение Это открытие не было радостью понимания. Оно было стыдом свидетеля. Энар вдруг почувствовал, что все они, все читатели Фарутага, участвуют в недоразумении почти кощунственном. Они благодарят поэта за то, что он дал им пережить соприкосновение с непостижимым, тогда как на деле он дал им только форму, оставшуюся после крушения соприкосновения. Они плачут над изумительной организацией потери. Они преклоняются перед архитектурой провала, принимая ее за храм С этого времени Энар читал поздние книги не как тексты, а как поле тщательно скрытых капитуляций. Он начал замечать в них то, что ускользало от других: не сложность, а самоотмену сложности; не густоту смысла, а точки, где смысл как будто предпочел бы не возникать вовсе; не великую темноту, а честность, доведенную до формы музыкального поражения. Там, где критики писали о расширении границ языка, Энар видел язык, который шаг за шагом отступает, стараясь хотя бы не солгать слишком красиво. Там, где жрецы говорили о прикосновении к сверхразумной полноте, он различал след панического благородства: поэт не сообщает истину, а с предельной точностью показывает, как истина гибнет, входя в сообщение Но почти понять — значит оказаться в особенно жестоком положении. Полного знания у него не было. Он не видел того, что увидел поэт на пределе ЛиумпаНАРИ. Он не мог восстановить утраченный первообраз по остаткам разрушения. Он понимал лишь структуру катастрофы, но не ее содержание. И именно поэтому его понимание было мучительнее ученого незнания и беспомощнее мистического восторга. Он знал достаточно, чтобы больше не верить общему восхищению, но недостаточно, чтобы предложить взамен истину Однажды он написал статью, которую так и не решился опубликовать. Она начиналась словами: «Поздний поэт Фарутага велик не потому, что сказал несказанное, а потому, что впервые заставил культуру рукоплескать собственному непониманию». Дальше он пытался объяснить, что шедевр здесь состоит не в передаче иного мира, а в безупречной композиции неудач; что читатель, восторгаясь, невольно завершает трагедию автора; что каждая удачная интерпретация есть еще один слой почтительной глухоты. Но чем яснее он писал, тем больше чувствовал, что сам впадает в ту же ловушку. Он тоже делал из катастрофы тезис. Тоже превращал рану в понятие. И в конце концов разорвал пластину с черновиком, потому что понял: его статья была бы не разоблачением недоразумения, а только более трезвой его разновидностью Позже ему довелось однажды встретить самого поэта — коротко, после чтения, в коридоре за сценой, где холодный свет синих ламп делал лица похожими на плохо запомненные сны. Энар поклонился и, сам не зная почему, не стал благодарить. Он лишь сказал: — Мне кажется, вас любят не за то, что вы принесли, а за то, что это погибло так прекрасно Поэт поднял на него взгляд. В этом взгляде не было ни удивления, ни торжества оттого, что его наконец поняли. Там было что-то несравненно более тяжелое: усталое узнавание человека, который видит перед собой не ученика и не судью, а свидетеля, подошедшего почти к самому краю и остановившегося в одном шаге от бездны — Почти, — ответил поэт Только одно слово Но Энар потом долгие годы жил внутри этого слова, как живут внутри медленно расширяющейся трещины. Почти — значило, что он и вправду увидел главное: не торжество откровения, а торжество его невозможности. Почти — значило, что он не ошибся в самом страшном: шедевр был усыпальницей. Но почти значило и другое: есть еще нечто более ужасное, чего он не достиг. Не просто то, что иной мир невыразим, а то, возможно, что само желание выразить его принадлежит к числу местных, бедных привычек сознания; что катастрофа произошла не в языке, а глубже — в самом акте обращения чужого в предмет понимания После этой встречи Энар перестал писать о позднем поэте вовсе. Зато он начал делать вещь, на первый взгляд ничтожную: в архивных копиях его текстов он особенно бережно сохранял все разрывы, странные повторы, кажущиеся сбои, даже те, которые другие переписчики стремились исправить ради ясности и красоты. Он не мог вернуть утраченный мир. Не мог снять с шедевра его природу великолепной неудачи. Но он мог хотя бы не помогать поражению стать еще глаже, еще удобнее, еще торжественнее И если у позднего поэта на Фарутаге был один читатель, который почти понял его истинную катастрофу, то именно поэтому он не стал ни основателем школы, ни автором великой интерпретации, ни пророком новой эстетики. Он стал хранителем помех. Сторожем трещин. Человеком, который догадался, что иногда самое честное понимание проявляется не в том, чтобы объяснить текст, а в том, чтобы не дать ему зажить поверх собственной раны © Copyright: У-Вей Гоби, 2013.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
