Встреча поэта с тем, кто понялКоридор за Южным амфитеатром Арум был узок и слишком длинен для здания, которое снаружи казалось почти круглым. На Фарутаге любили такие несоответствия: они напоминали, что всякая форма снаружи лишь уступка глазу, тогда как истинный замысел сооружения скрыт в его внутренних отклонениях. Стены там были выложены из бледного резонансного камня, и потому шаги не глохли, а как бы медленно договаривали себя в глубине породы. После чтения этот звук был почти невыносим. Казалось, даже чужие подошвы продолжают за тебя те интонации, от которых ты хотел бы избавиться хотя бы на одну ночь Поэт шел медленно, придерживая у горла темный плащ. Сцена уже осталась позади, восторг — тоже, но не весь: в таких местах аплодисменты еще долго существуют как остаточное дрожание воздуха, как если бы признательность толпы была разновидностью пыли, оседающей не сразу. У входа в малую комнату ожидания стояли двое архивных служителей и девушка с пластиной для подписи. Чуть поодаль — Энар. Он не приближался. И не уходил Поэт заметил его не сразу. Лишь когда девушка, получив знак, склонилась и отступила, а служители растворились в боковом проходе, стало видно, что у дальней стены остался еще кто-то — человек не робкий, но как будто пришедший не затем, чтобы просить — Вы ждали меня? — спросил поэт Энар поклонился. Не слишком низко. Не так, как кланяются знаменитости, и не так, как кланяются старшим. Скорее, как к тому, с кем не знаешь, имеешь ли право заговорить — Да — За подписью? — Нет Поэт посмотрел на него внимательнее. Лицо у незнакомца было из тех, что не остаются в памяти толпы: сухое, спокойное, как у человека, привыкшего жить среди повторений, ошибок переписки, помет на полях. Такие лица не запоминают — им доверяют точность — Тогда за чем? Энар ответил не сразу. Было видно, что он уже много раз произносил эту фразу про себя и всякий раз отказывался от нее как от слишком смелой или слишком бедной — Мне кажется, вас любят не за то, что вы принесли, а за то, что это погибло так прекрасно Поэт не вздрогнул. Но что-то в его неподвижности стало полнее, тяжелее. Как если бы тело внезапно вспомнило собственный истинный вес — Ваше имя? — Энар из Сиаля. Архивный сверщик — Архивный сверщик, — тихо повторил поэт. — Да. Потому вы и слышите разночтения там, где другие слышат музыку Энар опустил взгляд — Боюсь, я слышу не то и не другое. Только ущерб — Это уже больше, чем слышат почти все Между ними ненадолго установилось то особое молчание, в котором два человека понимают: следующий шаг либо ничего не изменит, либо изменит слишком многое. По коридору прошел далекий шорох. Где-то за стеной переносили пластины после чтения. От резонансного камня звук получился такой, будто кто-то осторожно складывает холодный свет Энар сказал: — Простите мою дерзость. Я не утверждаю, что понял ваши тексты. Напротив. Мне все сильнее кажется, что то, что в них всего важнее, вообще не может быть понято в обычном смысле. Но именно поэтому мне невыносимо слушать, как о них говорят. Все благодарят вас за откровение. За новый язык. За расширение сознания. А я, чем дольше читаю, тем яснее чувствую не откровение, а след разрушения — Разрушения чего? — Не знаю — Хороший ответ, — сказал поэт. — Слишком хороший для лести Энар впервые поднял на него глаза прямо — Иногда мне кажется, что ваши поздние тексты — это не произведения о другом мире, а остатки самого акта неудачи. Как если бы читателю предъявлялся не мост к чужому, а форма, которую принимает мост в миг обрушения — А читатель принимает обломки за новый путь — Да — И это вас мучает? — Да — Почему? Энар сжал пальцы, будто удерживая мысль, которая выскальзывает не потому, что сложна, а потому, что ей стыдно становиться ясной — Потому что я тоже читатель. И если я прав хотя бы отчасти, то наше восхищение завершает вашу катастрофу. Мы превращаем в смысл именно то, что было свидетельством его утраты. Мы награждаем форму, оставшуюся после поражения, и называем это пониманием Поэт долго молчал. В его лице не было благодарности — лишь то истощенное внимание, с каким слушают врача, который наконец назвал болезнь, но еще не знает, излечима ли она — Вы думаете, катастрофа в том, что они не поняли? — Разве нет? — Нет Это «нет» было сказано без суровости. Почти мягко. И потому прозвучало еще безнадежнее Энар побледнел — Тогда я действительно не понял — Почти, — сказал поэт Слово повисло между ними, как тончайшая нить, на которой держится то ли спасение, то ли приговор — Что значит «почти»? — спросил Энар после паузы — Значит, вы увидели усыпальницу и догадались, что в ней нет воскресения. Но вы все еще думаете, будто было тело, которое можно было бы оплакать правильно Энар нахмурился — А разве не было? Поэт медленно покачал головой — Вот в чем последняя бедность нашего разума. Мы воображаем, что невыразимое — это нечто целое, высокое, сохранное, что стоит по ту сторону языка и лишь не помещается в него. Мы скорбим так, будто язык разбил сосуд. Но что, если там не было сосуда? Что, если сама надежда на передачу уже есть местная ошибка? Что, если увиденное мною не было истиной, которую я не сумел перенести в слова, а таким порядком, при котором «истина», «перенести» и даже «в слова» — одинаково ложные упрощения? Энар слушал неподвижно. Только на виске у него чуть заметно дрогнула жилка — Тогда ваша трагедия еще хуже, чем я думал — Нет, — ответил поэт. — Тогда она просто не трагедия в нашем смысле. Трагедия предполагает потерю соразмерного. А здесь нет соразмерности, которая могла бы быть утрачена. Есть лишь вторжение несоизмеримого, после которого всякая верная речь становится разновидностью приличия, а всякая великая речь — разновидностью насилия — Но вы все-таки писали — Да — Почему? Поэт улыбнулся. Впервые. И Энар потом много лет вспоминал эту улыбку как самую печальную из всех форм согласия, какие ему доводилось видеть — Потому что молчание тоже лжет — Как может лгать молчание? — Очень легко. Его принимают за полноту. За тайну. За знак того, что где-то сохранено целое. Но после увиденного мной молчание уже не было убежищем. Оно было бы только более благородной ложью, чем стих. Менее полезной для толкователей, но не менее ложной по существу — Значит, вы выбирали между двумя искажениями? — Нет. Между множеством. Но стих хотя бы позволяет распределить вину — Вину? — Конечно. Разве вы не чувствуете, что всякая удачная строка виновнее неудачной? Энар тихо произнес: — Чувствую — Вот почему меня так охотно прославляют. Я сумел придать искажению стройность, а стройность всегда действует на утомленные умы как обещание истины. Им кажется: если это так прекрасно устроено, значит, оно должно вести куда-то дальше себя. А оно ведет только к более изящной форме местного непонимания — Тогда зачем читать вас вообще? Поэт посмотрел на стену, где по камню еще бродили очень слабые отблески синих ламп — Иногда повреждение полезнее доктрины. Иногда трещина честнее окна. Если читатель достаточно осторожен, текст не сообщит ему иной мир — но может повредить его уверенность в достаточности собственного. Для большинства это станет лишь новой эстетикой. Для немногих — началом долгой внутренней несообразности. Этого мало. Но мало — не то же самое, что ничего Энар прошептал, скорее себе, чем собеседнику: — Значит, задача не понять, а остаться поврежденным правильно — Если бы я умел говорить точнее, я бы не написал ни одной своей поздней строки Снова молчание. На этот раз более тихое, почти рабочее. Как между двумя людьми, которые уже не спорят, а сортируют обломки после пожара Энар собрался с силами — Я написал о вас несколько страниц. Не для печати. Пытался сказать, что ваш шедевр состоит из безупречно организованных неудач — И разорвали? Энар вздрогнул — Откуда вы знаете? — Потому что вы стоите здесь без гордости автора. Только такие и рвут написанное вовремя — Я понял, что сам делаю из вашей раны тезис. Более честный, чем у других, но все же тезис — Да — Значит, о вас вообще нельзя писать? — Почему же. Можно. Все можно. Вопрос лишь в том, что именно при этом увеличивается: ясность или ущерб — И что увеличиваю я сейчас? Поэт посмотрел на него с усталой пристальностью — Не ущерб. Пока — нет Это «пока» прозвучало как доверие, на которое Энар не смел рассчитывать — Что мне делать с этим пониманием? — спросил он. — Если оно действительно только почти — Ничего великого — То есть? — Именно ничего, что к этому можно добавить. © Copyright: У-Вей Гоби, 2013.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
