18. 2 Журнал 4 Сборник 18. 2 Новые Военные истории

18.2. ЖУРНАЛ №4. СБОРНИК № 18.2.  «НОВЫЕ ВОЕННЫЕ ИСТОРИИ» - ПРОДОЛЖЕНИЕ
(начало в Сборнике №18.1 http://proza.ru/2020/06/21/468).

Уважаемые коллеги, в соответствии с п.11 Регламента проведения Конкурса-9 http://proza.ru/2020/05/09/486,  начинает формироваться  СБОРНИК №18.2. 
В этом Сборнике  свои «Военные истории»  смогут представить:

- Авторы, не принимавшие участия в Конкурсе-9;
- Авторы, принимавшие участие в Конкурсе-9, но решившие ознакомить широкую аудиторию с историями, не вошедшими в Сборники №№ 1-17;
- В Сборник принимаются также произведения в стихотворной форме, связанные с Темой Конкурса-9.

Для произведений,  предлагаемых в этот СБОРНИК, нет никаких ограничений (в т.числе по размеру), кроме соответствия Теме. Также нет ограничений по количеству историй,  предлагаемых каждым Автором.   

При желании принять участие в Сборнике, перешлите ссылку в виде рецензии на этот материал.

Читатель ждёт  ваших историй!!!

СОДЕРЖАНИЕ

№ позиции/Автор/Ссылка

1.1 Любовь Арестова http://proza.ru/2019/04/28/348
1.2 Любовь Арестова http://proza.ru/2017/08/07/1603
1.3 Любовь Арестова http://proza.ru/2016/11/29/1070
2.1 Владимир Виноградов 3 http://proza.ru/2015/09/21/146
2.2 Владимир Виноградов 3 http://proza.ru/2016/12/18/31
2.3 Владимир Виноградов 3 http://proza.ru/2017/11/03/275
3. Александр Харченко 2 http://proza.ru/2018/05/10/1786
4.1  Виктор Панько  http://proza.ru/2015/03/30/1850
4.2  Виктор Панько  http://proza.ru/2015/04/19/1068
4.3  Виктор Панько  http://proza.ru/2015/03/20/1303
5.1 Дарья Михаиловна Майская http://proza.ru/2015/02/10/1356
5.2 Дарья Михаиловна Майская  http://proza.ru/2013/12/27/2192
5.3 Дарья Михаиловна Майская  http://proza.ru/2019/06/18/1009
5.4 Дарья Михаиловна Майская http://proza.ru/2020/06/30/1291
5.5 Дарья Михаиловна Майская http://proza.ru/2020/06/30/1293
5.6 Дарья Михаиловна Майская  http://proza.ru/2015/01/21/1564



ПРОИЗВЕДЕНИЯ

№ позиции/Автор/Название произведения

1.1 Мой рассказ о войне
Любовь Арестова

Приближается День Победы – всенародный праздник со слезами на глазах и с гордостью в душе. Готовятся встретить праздник внуки и правнуки солдат, первыми встретившими этот день.  Репетируют военные парад Победы, обновляют портреты фронтовиков, уже ушедших из жизни, родные и близкие, чтобы пройти как Бессмертный Полк.

У всех находятся подарки к этому великому дню. Вот и я достаю свой единственный и очень любимый военный рассказ с мирным названием «Приговор исполнению не подлежит» и вспоминаю историю его написания.

Однажды в пятничный вечер после работы я заехала в редакцию журнала «Человек и закон» вычитать гранки своего очерка, встретила главлита журнала Юру  Платонова и он стал мне жаловаться, что не может подобрать материал в журнал ко Дню Победы. Хочется найти что-нибудь оригинальное, необычное.
- У вас ничего нет?  - спросил он меня.
- Я пишу о том, в чем хорошо разбираюсь, а войну-то совсем не знаю, ничего и не пишу.
- Войну не знаете, а в людях разбираетесь, можете и написать о них, поместив в военные обстоятельства. Судью, например, или даже осужденного, - Юра оживился, - вот, например, сбежал осужденный и как бы он повел себя…
Я засмеялась и он замолчал, смутившись, но все же добавил:
- А может попробуете?
Я только пожала плечами, но предложение неожиданно для меня самой упало на благодатную почву.

Пока я шагала от Олимпийского проспекта, где квартировала редакция, до метро Проспект Мира, я уже не видела ничего, кроме самых разных военных неожиданностей.
Почти час на метро до дома принес понимание, что раз я не разбираюсь в военных делах, значит нужно брать таких же героев, не связанных с военными обязанностями. Это, пожалуй, будут судьи, прокуроры, адвокаты.
А в какие обстоятельства они могут попасть, если рассказ нужен военный? Так-так, обстоятельства должны быть случайными.
А какие? Да процесс, просто уголовное дело и вдруг – война!
Мне стало так интересно, что захотелось немедленно взять ручку и жить новой жизнью, писать о ней и не упустить чего-нибудь важного.
Мысли о новом рассказе не оставляли меня весь вечер и наутро я уехала на дачу, чтобы начать работу.

Казенная дача, старинный особнячок в огороженном участке городского парка, был идеальным местом для сочинительства, там сами стены хранили множество загадок и тайн, оставшихся от многочисленных прежних постояльцев, чьи судьбы эпоха тасовала и раскидывала удивительно трагично и непонятно.
В этих таинственных тихих комнатах оживали любые события и образы и я впервые создавала жизнь, о которой ничего не знала. Я должна была стать участником всех событий, все прочувствовать и пережить.
Как это сделать?

И я начала с контраста – обычный, знакомый и не жестокий уголовный процесс над сельским драчуном Александром. Сельская жизнь, заботы, неприятности  перед ночью 22 июня 1941 года. Ночь эта изменила всю жизнь, все представления о добре и зле.

Утром на село напали фашисты.
Первые убитые, растерянность людей, неизвестность.
События стали развиваться как бы сами собой, по логике вещей и я только успевала записывать их, переживая до сердцебиения. Ни один рассказ, ни одна книга не писались с такой мукой.
Я рыдала над убитыми мальчишками лесника и видела убитую их мать.
У меня по-настоящему болели пальцы рук, когда я перезаряжала ружье однорукому судье.
Я с ужасом слушала, как причитает наш арестованный Сашок, вспомнивший о том, что на кордоне лесника остался на верную гибель грудной малыш, а потом как было мне тяжело нести мальчишку, уже совсем обессилевшего, и еще как тяжело тащили мы на волокуше раненого Сашка…

Вот все это было со мной. Не должно было быть, но было.
В моих  ушах ясно звучал голос умирающего парня, сельского драчуна, который, не раздумывая, свою жизнь отдал ради крошечного пацанчика: «Мамонька, дай мне кваску со льдом…»
Тяжело было идти по ночному лесу, горько хоронить Сашка – приговор исполнению не подлежит…   

А утром, проснувшись, судья побежал отвлекать фашистскую облаву, а я побежала к селу, спасая мальчика и себя. Мы спаслись и я написала этот рассказ о первом дне войны, который мы встретили совсем неожиданно и который ясно показал, чего стоит наш народ – каждый в отдельности и все, вместе взятые.

Вечером в понедельник я принесла рукопись в редакцию, Юра Платонов стал читать. Потом позвал меня, удивленно спросил:
- Это все за два дня?
Получив утвердительный ответ, тут же безжалостно попросил написать небольшое вступление, чтобы рассказ получился воспоминанием.
Я исполнила его просьбу, но категорически отказалась изменить невоенное название рассказа. Так он и вышел с мирным, совсем не военным названием - «Приговор исполнению не подлежит».
Но это рассказ о войне. Или нет, правильнее – это рассказ о людях.

1.2 Когда закончится тоска?
Любовь Арестова

Интересно, когда заканчивается тоска по отцу?
Точно знаю, что не в детстве, когда мама расчесывала мои буйные кудри и говорила: "Вот бы отец посмотрел, какая у него дочка уродилась - красавица".
Он ведь меня видел только на карточке, где я себе очень не нравилась - стояла на стуле в белой майке с вытаращенными от страха глазами.
И не когда братишка меня обижал, а бабуля ему выговаривала: "Ну что бы тебе отец-то сказал - парень сестренку обижает, пристыдил бы..."
И, конечно, не когда осенью мама и сестры ее по двое тащили в подвал мешок картошки, а мама вздыхала: "Левушка бы эти мешки мигом сбросил, он такой силач у нас!"

Я знала, что папа воюет на фронте с войной, страшным чудовищем, которое пожирает мужиков и пугает детей. Победит войну и приедет.
Папа представлялся мне силачом-великаном, красавцем, как Алеша Попович из книжки, только не на коне, а на большом танке, который умел рисовать брат Женька.

Оставаясь одна, я частенько проговаривала это сладкое слово "папа" и была уверена, что должно свершиться какое-то чудо, просто наступит волшебное время и будет рядом мой папа, еще неизвестный мне, но горячо любимый богатырь, несущий только счастье.

Наверное, это моя тоска породила чудо и он приехал!
Было жаркое лето, мама выполняла воинскую повинность - всех учителей в их отпускное время отправляли на покос, они заготавливали сено на зиму. Мы с братом оставались с бабулей и мамиными сестрами.
Помню, меня разбудили и подвели к сидящему за столом мужчине, совсем не богатырю.
"Это твой отец", - сказали. Мужчина улыбался, поднял меня на руки. "Так вот ты какая, доченька", - сказал.
И больше я ничего не помню, только эту фразу, а может, я и вообще ее придумала потом и он говорил совсем другие слова.
Его отпустили всего на неделю после госпиталя в Новосибирске, где он лечился от ранения в руку и плечо. Это помню, поскольку была разочарована тем, что он не смог подбросить меня высоко в небо.
Соседский мальчик Мишка рассказывал мне, что папа подбрасывал его до неба и мне тоже хотелось в небо из папиных рук, но у него болела еще ручка, он часто морщился.
Зато он крутил меня во дворе очень сильно, а потом мы вместе падали, голова кружилась и небо кружилось, а мы хохотали. Мишка о таком не рассказывал, а мой папа умел кружить небо. Вот!

Потом папа уехал на покос к маме и там ей помогал, чтобы ее отпустили домой на несколько дней.
Они приехали вместе, веселые и счастливые, в доме стало шумно, постоянно шли люди и папины друзья, с которыми он работал в школе № 5.
Все было сумбурно, быстро и не запомнилось мне ничего, кроме эпизодов, обидных для меня тогда, и смешных сегодня.

Взявшись за руки, папа с Женькой идут в баню.
С горестными воплями я гонюсь за ними, умоляю взять меня с собой.
Мне ужасно обидно, мне непонятно, почему меня не взяли?
Еще дома при сборах я обещала, что не буду плескаться, не опрокину шайку, не буду носиться по мокрому полу в бане. Я все это твердо  обещала, хотя и трудно это выполнять, я знала.
А мне сказали, что нельзя мне в баню, но почему? Женьке - можно, а мне - нельзя? Это несправедливо!
И я все бежала, плача, бежала до самых банных дверей и меня нисколько не утешило обещание папы быстренько вернуться и играть со мной.
Не утешило. Я помню это мое горе, смеюсь, но помню.

И еще помню, как бежала за дрожками, на которых мама увозила отца на вокзал. Он уезжал и опять не взял меня с собой. Но я ведь уже бинтовала ему раненую руку и он сам говорил, что я хорошо умею это делать. Если его ранят снова, я могла бы его перевязывать совсем не больно, как он научил.
Не было справедливости на земле! Он уезжал сражаться с этой гадиной войной и отказался от моей помощи. Это было так сильно обидно, что запомнилось на всю жизнь.

Папа спрыгнул с повозки и протянул мне денежку. "Беги, доча, на базарчик и купи бисквит, - сказал, - а если ранят меня, я напишу и ты приедешь".
Ну, это было другое дело. Конечно, я сразу приеду. А за бисквитом надо поспешить, а то базарчик, где их продают эвакуированные, скоро закроется.

Так мы расстались навсегда. Осталась только тоска, ставшая еще сильнее, и вот эта малость в моей памяти.
Ушло малолетство, детство прошло и юность, зрелость наступила, за ней солидность. Но каждый в жизни эпизод горькой обиды вызывал тоску и сетование: "Был бы папа, защитил, успокоил бы..."
И радость тоже взывала к дорогому образу: "Эх, был бы папа, порадовался бы со мной..."

Я не запомнила даже лица своего папы. Только темный ежик волос, улыбку и эти смешные сейчас эпизоды.
Спустя много лет мы с дочкой Катей приехали в тогда еще Ленинград и я разыскала старшего брата папы, надеясь увидеть родные черты.
Алексей Алексеевич Емельянов был уже стар и болен, ничего похожего на то, что искала, я уже не увидела.
Так когда, скажите, закончится эта память и эта тоска. Когда?
   
Моя война
Любовь Арестова

До сих пор я не могу понять, что значила для меня война, когда перед моим младенческим взором стал открываться огромный и непознанный еще мир.

Война- это было объяснение всему, что меня окружало.
Мир постепенно расширялся и всегда в нем находилось что-то, что называлось - война.
Днем выла соседка в голос, не переставая -  пришла похоронка -война.
"И сколько еще она пожрет мужиков-то", - сказала бабушка, крестясь, - война.

Такая радость была, когда сыпали мне на клеенку стола горстку желтого крупного сахара. Он скатывался с горки, словно живой. Его так и называли - живой сахар. Быстро превращалась горка в равнину. "Дайте еще немножко", - просила я жалобно. "Да где же его набраться-то? Война", - было мне ответом.

Ну везде, ну кругом была война. Весной картошку подбрасывать в лунки под лопату весело только вначале, а потом станет скучно, а потом и вовсе ножки устанут и кружится голова.
"Надо, детка, надо. Война," - говорили взрослые.

В конце концов война начала представляться живым и невероятно страшным существом, пожирающим мужиков, постоянным мучителем всех людей.
Мужики воюют и хотят победить это чудовище, об этом рассказывала черная тарелка радио.

Время шло, изменялось понятие войны, но она оставалась постоянным спутником всей жизни.
О войне говорили и постоянные жильцы нашего прируба к дому - эвакуированные.

Семья наша была необычная. Жили вместе три сестры. "Федоровны" - звали их в поселке. Анна и Нина работали бухгалтерами.  Евгения, мама моя и брата, была директором школы.
Все трое были общественницы, а мама еще и депутатом.
Сердобольные были, организовывали приют для прибывавших эвакуированных, ну а самые что ни на есть страдальцы поселялись у нас в прирубе. Ни о какой плате за жилье в те времена и речи не было. Пришельцы питались так же,  как и мы - нашей огородиной, как говорили.

Разные люди жили у нас. Бывали семьи с детками, но, в основном, женщины. Все со своими судьбами, печалями и муками. И ко всем мы приобщались. А как же? Война.

Но война прибивала к поселку и лихих людей. Ходили слухи о бандах и нападениях. Наш дом обсуждал и страшился таких слухов. Мужичок на весь дом был один - мой шестилетний брат Женька.

Надо сказать, что всю войну, сколько я помню, зимой морозы лютые стояли, трескучие по-настоящему. Ночью от мороза щелкали домовые бревна. И в такие вот морозы ночи были почему-то особенно долгими.
Наш женский коллектив готовился к ним тщательно. Ставни запирали перекладинами и зачекушевали изнутри. Собаку цепную, а кобель был -Казбек - огромного размера, спускали с цепи в ограду. Чужим вход был заказан.
Нас с братом в эти заботы не посвещали, но, видно, причин для обороны от лихих людей было предостаточно.

И вот однажды разбудили нас с братишкой и отвели в отгороженный от комнаты закуток без окон, где хранились одежда и разные вещи. Дали два одеяла, укутали и велели сидеть тихо. Причин не объяснили. Помню, мне показалось это игрой. Но суета и шум в доме беспокоили, страшили.
Братец Женька закутался в одеяло и уснул, а я сидела рядом и ждала, что же будет.

Вначале слышно было, как падали чекушки с болтов, запирающих ставни. Раздавались встревоженные женские голоса, быстрое шлепанье босых ног по дому.
Потом шум переместился из комнаты в холодные сени и стал громче. Странно, дверь в сени была закрыта, а шум слышался. Потом вдруг злобно взлаял,  завизжал и умолк Казбек, а дом аж затрясся от ударов в дверь.
Кто-то грубо кричал на улице, колотил в нашу дверь, а из сеней отвечал ему плач и визгливые вскрики.

"Вот она - это к нам война пришла. Прямо в дом пришла. Хочет сожрать и нас, как жрет мужиков", - это пришло мне в голову от парализующего страха.
Я видела, что и братишка уже не спит и напуган, прижалась к нему и он не оттолкнул меня, как бывало обычно.

Мы сидели в темном закутке, заледенев от страха. Вдруг распахнулась наша шаткая дверца, мама схватила нас за руки и чуть не волоком потащила в сени.
Дверь сотрясалась и звенел о скобу железный крючок. Полураздетые женщины плакали.
"Тихо!" - скомандовала им мама и они замолчали.
Тогда она повернулась к нам. "Плачьте громче", - сказала.
Мы заревели в голос, упрашивать нас не надо было.
Вот этот детский плач и страх запомнились мне на всю жизнь.
Дверь сотрясалась от ударов, с улицы неслись грубые мужские голоса, а в холодных темных сенях отчаянно рыдали два малыша.

Внезапно на улице все стихло. И мужской,  словно протрезвевший голос крикнул: "Убирай детей, мы уходим!"
Тихо стало на улице, но не в сенях.

Мы продолжали рыдать,  не в силах успокоиться. Нас увели в дом, утешали в темноте, обнимали, укутывали в одеяла.
Дрожь и судорожные всхлипы продолжались, пока, уже убедившись в безопасности, не зажгли в доме керосиновую лампу.
При свете все изменилось и перестало пугать.
Война ушла от нас и все стало на свои места.

Но страх остался надолго. Я стала бояться темноты и ночи, грубых мужских голосов и даже громкого лая собак. И долго не знала, что это было.
Мне никто ничего не объяснял, но я слышала, как женщины переговариваются между собой: "Ну чего ты хочешь - война", -  говорила мама и сестры соглашались с нею и сетовали, что нет у нас никакой защиты, кроме детского рева.
И еще, забыв свои страхи, вроде бы даже почти хвалили тех разбойников, убивших Казбека, но пожалевших плачущих детей.
Только я не поняла тогда,  как это нашего Казбека  могли убить, если мама мне сказала,  что он просто убежал.

Но я утвердилась в понятии, что в ту ночь к нам приходило это самое чудовище - ВОЙНА.

Сейчас, когда я слышу о "детях войны", мне становится не по себе. Словно опять я стою в холодных темных сенях, вижу звенящий от ударов железный крюк на двери и реву от ужаса.

"Дитя войны". Что, неужели это чудовище - войну называют матерью? Нет, нет и еще раз нет. У войны не должно быть детей. Чудовище не имеет права иметь детей, не заслуживает.
Есть дети военного времени - трудного, горестного, но и победного тоже. Но уж никак не самой войны.

Впрочем, как хотите, это только мое мнение.
Я вообще считаю, что и самой войны быть не должно.

2.1 Невесты войны
Владимир Виноградов 3

Моросил мерзкий дождь и сыпал град
Немец в танках пёр на Сталинград.
А на пути его стояла - волчицы злее
Девичья, зенитная батарея.

Не целованные, не рожавшие
Только об этом мечьтавшие.
Кто из  деревни, кто с института
Все случайно оказались тута.

Косы убраны под пилотки
Все до единой красотки.
Если на службе стало туго
На груди в кармане фото артиста или друга.

Пред богом, людьми непорочна - чиста.
И мечты о сыне, дочурках.
Нет страха о немцах - придурках.
Сладки любовные томленья, но во сне,
А на войне, как на войне:
Грязь, пот, кровь и страх,
Что прорвут худую оборону.

Нелёгкая принесла эту чёрную, фашисткую ворону.
Ноги гудят от мозолей в кирзовых сапогах,
И неуютно телу в мужицких штанах.
На чудных головках лихо сдвинуты пилотки.
Линялые, но отутюженные гимнастёрки
С белоснежными подворотничками
Из фашисткой, парашютной ткани.

Обтянули тугие груди.
Брезентовым ремнём охвачены осиные талии.
Так выходят гулять на люди,
Иль нынче выступать в ансамбле.

Это вместо свадебного платья и фаты.
Будь вы прокляты фашисты.

Всё ближе траков лязг противный
Надежды выжить совсем не видно.
Окуляр, прицел, снаряд – огонь.
Во всём теле сплошная боль.

Снаряды тают, ящик пуст.
А танки прут и прут, как тараканы.
Под их гусеницами костей хруст.
Ни кто не перевязывает раны.

Смяли, раскатали зенитную точку.
Ни кто уж не родит: ни сына, ни дочку.
Покатили дальше, сволочи – рады.
Но недолго вам жить осталось гады.

Полчаса отбили у войны,
Те девчата, полёгшие у неизвестной высоты.
Безымянные, не награждённые
Погибшие, но не покорённые.

2.2 Морской десант на о. Шумшу 1945 г
Владимир Виноградов 3

В детской у нас висела картина -
Морской десант средь мрачных скал.
Я, тогда конечно не знал
Какие были брошены силы
Чтоб отбить у японцев Курилы.

Десант на остров Шумшу
Вывернул наизнанку самурайскую душу.
Мы, не камикадзе и это зная
Политрук не обещал нам на небесах рая.

Наш девиз: «Ни шагу назад», «И, ни кто кроме нас».
Вперёд идёт десант-спецназ.
Враги величали нас: «Чёрная смерть»,
А мы, себя звали – братишки, и любили слово: «Ша».
Особенно, когда в руках автомат ППШа.

На острове танки, дзот, дот,
Японец не фриц – воин не тот.
Пулемётчик прикован цепями к стенке.
Пулемёты строчат свинцом с вершины скал.
Врёт тот, кто говорит, что страха не знал.

Обрушили на нас шквал огня мортиры.
Но наши штурмовые «Илы»
Заткнули бомбами их жерла-дыры.

Самураи шли за императора умирать,
А мы орали им: «Япона мать».
«Ваша водка сакэ, по вкусу как саки,
И генерал ваш – мудак Цуцума Фусаки».

Беска, тельник, ледяная вода,
Для меня этот десант жив всегда.

2.3 Ярый сталинист
Владимир Виноградов 3
      
Они разлеглись на песке, спать не хотелось, чёрное небо сверкало яркими, низкими звёздами, Игорю вспомнился хозяина квартиры, в которой они с  Любой его молодой женой снимали комнату, было это во Владике в районе остановки Гайдамак на первом году их совместной жизни. В стране заканчивалась эпоха позднего правления Брежнева.

       Дом стоял чуть в стороне от остановки  на его углу был пристроен магазин, местные называли его стекляшкой,  в этом доме находилась квартира в которой проживал удивительный сильный духом  трагичной, но не сломленной судьбы человек.

       Здание находилось на улице Ленинской бывшей Светланской и, поскольку старые названия правдивее всяких новых, лучше использовать их. В большом кирпичном доме с множеством подъездов жил человек, звали его Николай Ивановичем.
       Владивосток был его родным городом. В то время, когда Игорь с ним познакомился, ему было пятьдесят семь лет. Жил он красиво, в его двухкомнатной квартире была идеальная чистота, множество разных комнатных цветов в красивых горшочках занимали пустое пространство.
       Очень часто мужики со всего дома приходили к нему за инструментом или какой-нибудь мелочью, которой часто не достаёт, когда начинаешь что-то мастерить руками. Любители опохмелиться то же частенько наведывались, так как к их удовольствию у Николая Ивановича всегда стояло две бутыли по десять литров самодельного вина. Одна бутыль уже готовая к употреблению, а вторая ждала своего часа.

       Убранство его квартиры состояло из следующих предметов: в прихожей – комод, над которым с наклоном висело большое зеркало и простенькой, но надёжной вешалкой. На кухне у левой стены возле двери была электроплита, далее буфет.

       Игорю очень нравился этот буфет. Во-первых, сделан он был из ясеня по всем правилам столярного мастерства, то есть все детали в нём были скреплены в паз и посажены на столярный клей. А выглядел он так: два метра в высоту и полтора метра в ширину, конечно, это на глаз. Совершенно симметрично, располагались слева и справа ящики и полочки, на уровне пояса столешница. Посередине была сделана горка для посуды. У той же стены ближе к окну стоял холодильник, наш, советского производства «Океан». Справой стороны у стены находился обеденный стол, а под ним или вокруг него стулья и табуретки. Две бутыли с вином стояли  ближе к батарее водяного отопления.

       Если сравнивать старые понятия о предмете и современное вот, например, раньше во всех домах были печки и, вся жизнь семьи крутилась около неё, а сейчас в наших благоустроенных квартирах паровое или водяное отопление и нет нужды часто собираться вместе.

       В гостиной - она же спальня, она же мастерская, а делать он умел очень многое, стоял посередине   круглый стол. Вроде простая вещь - круглый стол, но за таким столом все сидят одинаково удобно, а за прямоугольным, обязательно кто-то окажется на краю. Справа от двери стоял стул, на который опирались два протеза для ног, которых у Николая Ивановича не было, левой руки по локоть тоже не было, и не было двух пальцев на правой руке. Он жил и жил так, как должен жить человек.
       Была война – Отечественная, и он попал под мину. Резали его частями, начиная от ступни, тридцать раз.

       Стул стоял возле кровати, кровать всегда была, тщательно застелена с армейской аккуратностью и громадные пуховые подушки возвышались над постелью. У другой стены рядом с кроватью на тумбочке располагался черно-белый телевизор на таком расстоянии, что бы сидя на кровати можно было легко до него дотянуться. Затем стоял ещё один комод, в котором была пропасть коробочек из-под сигар и всяких других мелких покупок, а в них лежало множество всего, что нужно мужикам для разных поделок.
       Далее находился платяной шкаф с зеркалом во всю высоту двери. На стенке, кроме цветов, висели картинки и фотографии на одной Иосиф Виссарионович  Сталин. Да, именно его фотография висела на самом почётном месте, а рядом с ней - фотография Николай Ивановича.

        Фотография была выполнена когда Николаю  исполнилось 18 лет, на ней запечатлён  красивый парень с густой шевелюрой -  спортсмен, он мог часами плавать в море, нырял  с вышек любой высоты, и девчонки, вероятно, сохли по нему.  Обе фотографии вставлены в деревянные,  самодельные рамочки и закрыты стеклом.
Везде возле зеркал у него лежали расчёски и, наверно, поэтому волосы у него всегда были тщательно расчесаны.

       Квартира  двухкомнатная,  так вот, вторую комнату он сдавал в аренду за деньги, в те времена Игорь  ему платил 50 рублей.
Летом у Николая Ивановича всегда в квартире стояло несколько ваз с живыми цветами. Ему их дарили хорошие люди, возвращаясь с дач. Николай Иванович после поездок на дачу к своей сестре то же всегда привозил цветы и с радостью дарил Любаше.

       Несколько лет назад у него была женщина и она даже хотела выйти за него  замуж, но он отказал ей.
       Выглядел он франтовато. Начинал он одеваться с протезов, как он это делал, не знаю, но он всё делал сам. На нём обычно был костюм, белоснежная рубашка и обязательно галстук, на голове, если он собирался на улицу  - кепка и на протезах сияющие туфли. В руках он держал два костыля и передвигался рывками, но каждый день в любую погоду выходил из дома гулять, на уколы или в гараж. Да у него была машина с ручным управлением – “Запорожец”, досталась она ему бесплатно, как инвалиду войны.

       К Николаю Ивановичу домой  два раза в месяц приходила медсестра и приносила лекарство – наркотическое, у него были сильные боли. Он говорил,
- Сплю а, кажется, что ноги крысы грызут.
Из его мудрых слов, почему-то запомнилось одно
- Ничего ни делай такого, за что потом нужно будет просить прощения.

3. Юбилейная медаль
Александр Харченко 2

Второго февраля вдове  Рубцовой Надежде Терентьевне делегация принесла юбилейную медаль: « В честь 75 –летия освобождения Сталинграда.» Приняла 98 летняя старушка, дрожащими руками эту награду за мужа, со слезами на глазах.

 Познакомилась в прошлом с мужем в Туапсе. Поженились. Но приметили военные молодого рабочего с золотыми руками и в 1939 году  призвали в Тирасполь в авиационный полк. Никита ремонтировал самолеты до войны и в 5 утра 22 июня 1941 года испытал на себе бешенный налет самолетов противника. Аэродром со сгоревшими самолетами разбомбили, чудом остался жив в этом огненном аду.

 Отступали тяжело, все время над ними висела угроза окружения, ремонтировали на ходу боевую технику на передовой. И неизвестно где лучше было, в окопе лежать да в атаку ходить, или под огнем противника поломки у танка и орудий исправлять. С тяжелыми боями и откатывались почти до самых стен Кремля.

 Отбросили фашистскую нечисть от столицы, в этом тоже была маленькая заслуга сержанта Рубцова Никиты Даниловича. Когда на сталинградском направлении стало слишком горячо, перебросили танковый корпус под Суровикино Сталинградской области, откуда пришлось отступить к Калачу –на – Дону и начался первый акт сталинградского сражения.

 Крепко сражались бойцы с превосходящими силами противника, находясь все время под угрозой окружения, но приказа об отступлении не поступало. С утра 22 августа немецкая авиация начала вести непрерывно массированные удары по Калачу. Связь со штабом 62- й армии была прервана, приказ об отступлении так и не был получен, и только 31 августа окруженной бригаде удалось получить.

 Из окружения с боями из 1800 человек бригады вырвались только 126 человек, среди них и Данилович Рубцов. Их подвиг не пропал даром! За это время наши войска успели организовать под Сталинградом оборонительные рубежи. Уже в Сталинграде определили  в состав 20 -й  мотострелковой Новгород  - Волынской бригады 25 -го Танкового Корпуса в роту технического обеспечения , танки ремонтировать.

 Тракторный завод  был завален подбитой техникой под завязку,  военные механики вместе с рабочими в лютый мороз, ремонтировали их день и ночь под полуоткрытым небом, падая  на сон от усталости. Линии фронта не было, в 500 - ста метрах шел ожесточенный бой. Иногда бросая ремонт, приходилось с автоматом отбрасывать прорвавшихся фашистов невдалеке от цеха.

 Выстояли! Победили!  И вот уже техничка несется вслед за штурмовым танковым отрядом на знакомый Калач –на – Дону! После стремительного рейда, завершимся окружением армии Паулюса, много нашей и трофейной техники нуждались в ремонте, здесь уже без тех. роты никак не обойтись.

 На всю жизнь запомнил Данилович печальный митинг в этом маленьком городке, за освобождение которого погибло около полутора тысяч воинов. Хоронили  боевых товарищей в братскую могилу под звуки оружейного залпа.  Установили памятный танк на постамент в Калаче и дальше за Дон, на Запад…

 Курская огненная дуга запомнилась надолго – эти кровопролитные  танковые бои с горящими танкистами, преследовали в памяти потом всю жизнь, где танковые тараны были не редкостью. Столько товарищей потерял в тех боях не счесть. В Белоруссии 25 июня прорвав оборону гитлеровцев вклинившись сразу на 30 километров  в составе Белорусского фронта рванули на Бобруйском направлении вперед на Минск и 3 июля город  был взят.

  Карпатские горы 1944 года встретили благоухающим запахом осени, как они красивы своим буйством красок в это время года, но не до красот уже было тяжело раненому Даниловичу, после жестокого боя. До этого ему откровенно везло, не считая легких ранений, то чуть контузит, то по каске заденет снайперская пуля, фуфайку казенную порвет слепой осколок.

 А в Карпатах разорвался рядом неожиданно снаряд, чуть не оторвав кисть руки  и наградив острыми осколками от головы до пяток. До самого марта 1944 года провалялся во львовском госпитале, хотели врачи руку по локоть отнять, опасаясь гангрены, да не дал. Не о таком печальном конце он мечтал всю войну.

 После ранения поехал  в Польшу, догонять 25 –й ударный Танковый Корпус. Не пришлось мечтавшему старшему сержанту Н. Д. Рубцову добраться до Берлина. На оборону сильно укрепленного города Жешув, немцы возлагали большие надежды. Загоняемое зверье в логово, огрызалось из последних сил как могло. Выбили оттуда, конечно, но техники поврежденной  там осталось немало. Пришлось роте Никитича с ней  повозиться, вот и застал знаменательный день 9 мая, со слезами на глазах, не там где хотелась.

 После войны Данилович, встретишь с женой, работал в авиационном полку в Бобруйске  механиком. Потихоньку избавляясь от надоедливых осколков. Затем был в семье Мурманск, с которого вернулись опять в Белоруссию. В 1970 году, решили переехать в Калач – на – Дону. Туда, где воевал, где лежали боевые товарищи на площади Павших борцов в братской могиле, где Дон –река надолго запавшая в памяти, с мечтой когда – нибудь в мирное время вернуться и порыбачить в этих местах. И вот  мечта сбылась!

 Специально недалеко от Дона, где лежал в войну в окопах, на улице Революционной купили домик, и с утра пораньше  он уже в лодке на реке. Под тихим небом, на утреннем восходе солнца, среди благодатной тишины. И только с 20 августа по 1 сентября никогда не рыбачил.

 Одевал парадную форму, выезжал на лодке на середину Дона и вспоминал. Вспоминал, как на его глазах. Вот оттуда!  Фашистские танки прямой наводкой со 100 метрового правого берега расстреливали в упор самодельные плоты с солдатами и орудиями посреди реки, многие не смогли добраться до левого спасительного берега. В его теле еще остались осколки, ноющие по ночам, предвестниками плохой погоды, которые все же удалили при помощи новых технологий.

 На здоровье никогда не жаловался старый солдат. И казалось, что так будет всегда. На 9 мая одевал многочисленные награды и всегда был приглашенным почетным гостем на трибуне во время парада, и не было для него дороже праздника чем этот. В 1985 году Рубцова Никиты Даниловича не стало. Но имя его живет во внуке, названного в память о своем легендарном  дедушке, в памяти дочери Тамары, Живет еще в совсем старенькой вдове Надежды Терентьевны Рубцовой, с сохранившимся приятным белорусским говорком, нежданно – негаданно получившей юбилейную вдовью медаль за мужа, так  разбередившую ее душу.


4.1 Доброволец из Глодян
Виктор Панько

Навстречу 70-летию Победы

ДОБРОВОЛЕЦ ИЗ ГЛОДЯН

 Евгения Григорьевича Бабинского я увидел около года назад в центре города в самом людном месте недалеко от базарной площади. Он сидел, задумавшись о чём-то, опираясь на палочку и не глядя на идущих мимо людей.
 Мы с ним когда-то были соседями, хорошо знаем друг друга по разного рода общественным и служебным делам. Перед этим мы не виделись, наверное, лет десять.     Я подошёл:
 - Евгений Григорьевич, здравствуйте! Как дела?
 Он узнал меня по голосу.
 - А, Витя! Здравствуй. Дела… дела…. Я вот, на старости потерял зрение, почти ничего не вижу. Получил первую группу инвалидности. А тут вышел в люди, сижу и размышляю.
 Разговорились. Его занимала одна идея. Отложил немного денег с пенсии и мечтает организовать за свой счёт экскурсию для учащихся Теоретического Лицея имени Льва Толстого в село Малиновское Рышканского района в тамошний Музей боевой славы.
 - Мы живём в исторических местах. Возьми даже это село Балан. Совсем недалеко от нас. Там, многие люди нашего поколения знают, находился штаб фронта. В музее есть много интересных экспонатов. А многие ли школьники об этом знают, видели, побывали там? Я думаю, нет. Договорюсь с Ваней, знакомым водителем маршрутки, с учителями, директором и поедем…. Пусть ребята посмотрят, узнают о войне. Может, таким образом, вспомнят…. Запомнят и эту поездку, и поймут ветеранов, и вспомнят и меня. Хочу оставить какой-то след в этой жизни, понимаешь? Деньги – деньгами. Сегодня есть, завтра – нет. А память – великое дело….
 ...Прошёл после этой встречи год. Недавно у председателей городского и районного советов ветеранов Алексея Ивановича Пасечника и Валерьяна Борисовича Прозоровского появилась идея до 70-летия Победы, 9 мая написать о ныне живущих в городе Глодень ветеранах Великой Отечественной войны. Один из них – Евгений Григорьевич Бабинский.
 И вот мы беседуем у него дома по улице Тома Чорбэ,2. Зашли - вместе с социальным работником Аглаей Кожокарь, которая регулярно приходит к нему прибрать в комнатах, купить в магазине продукты питания, помочь по хозяйству.
 Она занимается своим делом, а он рассказывает мне свою биографию, богатую событиями историю жизни человека, немало повидавшего и пережившего за 87 лет.   Солидная доля в этих воспоминаниях отведена годам юности, связанным с военной службой и работой в органах безопасности и внутренних дел.
 Евгений Григорьевич родился 5 февраля 1928 года в Глодянах. Окончил 5 классов румынской школы и за год выдержал экзамен за пятый класс русской школы. В апреле 1944 года, когда была объявлена мобилизация мужчин в ряды Красной Армии, Евгению едва исполнилось 16 лет. Некоторые юноши его возраста изъявили желание идти на фронт. Среди них Миша Гурский, Саша Маковей, Валентин Яблуковский, Боря Сокол, Федя Галюк и другие. Женя Бабинский был в их числе. Но им не хватало возраста. Военный комиссар отобрал из группы десятерых самых рослых и физически крепких ребят и сказал, что они будут служить в комендатуре. Выдали им военную форму одежды и включили в дежурство. Юноши участвовали в патрулировании в райцентре, поисках дезертиров, а однажды в середине апреля 1944 года в урочище Валя Анточи даже обезвредили двух немецких парашютистов, засланных в тылы советской армии с диверсионными заданиями. В августе сорок четвёртого, в боях под Шерпенами, были окружены 18 немецких дивизий, а в сентябре комендатура передвинулась за штабом фронта.
 16 сентября Евгений Бабинский получил документ, справку о том, что он был добровольцем и служил в 13-ой комендатуре 2-го Украинского фронта. До 20 мая 1945 года Евгений Григорьевич занимался обучением призывников 1927-28 годов рождения в Глодянах, а затем был направлен на службу в Кишинёв, в органы госбезопасности.
Запись в его трудовой книжке свидетельствует:
 «20 мая 1945 года. Принят на работу в органы НКГБ Молдавской ССР»
 Превосходная память сохранилась у него и до сих пор. Он и сегодня помнит хронологию событий, фамилии их участников, даты, даже дни недели, когда эти события происходили. Эти особенности его памяти были замечены, и ему стали давать задания контрразведывательного характера. Первое такое задание он выполнил в командировке в Архангельской области, благодаря чему был разоблачён опытный агент иностранной разведки. Затем последовала служба в Польше, где ему было присвоено звание младшего лейтенанта, в Германии, где он женился и посещал курсы немецкого языка.
 Из Берлина, где служил Евгений, 29 сентября 1948 года в адрес его отца – Григория Иосифовича и матери – Елизаветы Григорьевны за подписями командира  войсковой части 03956 гвардии майора Лелекова, заместителя командира по политработе лейтенанта Носкова, секретаря парторганизации старшего лейтенанта Смирновой и секретаря комсомольской организации младшего лейтенанта  Сафьяновой было отправлено благодарственное письмо. В нём есть и такие строки:
 «Уважаемый Григорий Иосифович и Елизавета Григорьевна! Командование и первичная комсомольская организация благодарят Вас за то, что Вы вырастили и воспитали такого хорошего сына, достойного патриота нашей Родины. Вы можете гордиться своим сыном, ибо такими сынами гордится наш народ, наша Родина-мать».
 9 июля 1948 года в семье Бабинских родилась дочь, а в октябре Евгений Григорьевич с женой переехали в Россию по месту жительства супруги в город Сызрань. В декабре 1948 года он перемещён на работу в органах Управления МГБ Куйбышевской области. На память о тех днях осталась запись от 1 апреля 1951 года: «Благодарность за умелое выполнение порученного дела».
- Помните это дело? – спрашиваю я его.
- А как же! – улыбается.- В Сызрани тогда строился большой секретный завод. Поражала высота здания – в несколько этажей. Мне поручили приглядываться к людям, причастным к строительству и к окружающим стройку. Однажды я решил проверить жильцов близлежащих домов. Представившись участковым инспектором милиции, обходил домовладения. И вдруг хозяйка одного из них говорит мне о том, что у неё на квартире проживает человек, которого она боится. Он ведёт себя странно. Каждое утро долгое время наблюдает в бинокль за стройкой. Это меня сильно заинтересовало, и я стал вникать. Доложил начальству. Оказалось, это был агент иностранной разведки, через некоторое время он был арестован. Этот же случай сыграл для меня важную роль и в другом отношении. В рапорте, который предложил мне написать по этому поводу полковник Стаценко, он обнаружил множество орфографических ошибок и в приказном порядке отправил меня учиться в вечернюю школу рабочей молодёжи….
 Так Евгений Григорьевич стал совмещать свою непростую службу с учёбой. В 1953 году он оканчивает среднюю школу с отличными оценками по литературе, истории, немецкому языку, географии, хорошими – по русскому языку, математике. В 1953-58 годах успешно занимается во Всесоюзном Заочном Юридическом институте и получает высшую квалификацию юриста. О служебной деятельности в органах безопасности и внутренних дел напоминает ветерану медаль «За безупречную службу в органах МВД», которой он был награждён в звании капитана милиции в 1959 году, когда работал заместителем начальника Чимишлийского райотдела милиции по оперативной работе.
 Есть что вспомнить ему и о работе на целом ряде предприятий и организаций Глодянского района в разные годы. Будучи директором районного Дома культуры в 1954 году он начал строительство здания современного Центра детского творчества. Инженер по технике безопасности консервного завода. Юрисконсульт Фалештской и директор Глодянской контор «Молдплодоовощ». Юрисконсульт Глодянского консервного завода, юрист и старший юрисконсульт Производственного управления сельского хозяйства и районного  Совета колхозов, юрист Колхозно-строительного объединения, Объединения «Райсельхозтехника». Конечно же, его помнят многие люди старшего и среднего возраста в нашем районе. А о том, что он – ветеран Великой Отечественной войны, свидетельствуют девять медалей, в том числе - «За победу над Германией».
Наша беседа подходила к концу, и я спросил:
- Ну, а в Малиновском в прошлом году вы побывали с учениками?
- Да, были. Полная маршрутка с детьми, директор лицея Василий Кузьмич Гладыш, две классных руководительницы. Ваня нас повёз туда и обратно. Так, что моя мечта тогда сбылась. Теперь мало внимания обращают на внеклассное и внешкольное воспитание. Ну, я и решил помочь….
...Уходил я от него с множеством мыслей и чувств. Мало их осталось, ветеранов, ровесников Евгения Григорьевича Бабинского. В Глодянах – всего несколько человек. Двое из них прикованы к постели. А они – свидетели и участники значительных исторических событий двадцатого века.
 Я попросил у него фотографию для публикации в нашей газете. Он дал мне фото, где он – молодой, красивый и сильный. С аккордеоном. Она сделана в Берлине 25 августа 1948 года после выписки из госпиталя, он - в звании младшего лейтенанта.
Пусть читатели увидят и удивятся!

4.2 Остров памяти Сергея Кучерявого
Виктор Панько

Навстречу 70-летию Победы

ОСТРОВ ПАМЯТИ СЕРГЕЯ КУЧЕРЯВОГО

Интересно вспомнить, когда это я впервые увидел Сергея Харитоновича Кучерявого?
Да, припоминаю. Точно. Это было в 1968 году летом, когда я случайно попал на репетицию какой-то пьесы в Глодянском районном Доме культуры.
Пьеса была сатирико-юмористическая 19-го века, ещё Валериан Прозоровский играл тогда богатого помещика. Реквизиты - соответствующие. Было интересно и смешно. Актёрами были простые ребята, рабочие совхоза и местная интеллигенция, да и некоторые активные старички тоже.
Сергей Харитонович был тогда директором районного Дома культуры и тоже играл в той пьесе.
 Тогда мы и познакомились, а потом пришлось и вместе поработать, я был заведующим автоклубом, а он иногда аккомпанировал на аккордеоне во время выступлений агитбригад на полевых станах и в малых сёлах, куда мы приезжали на этом самом автоклубе, привозили лектора, передвижную библиотеку, какой-нибудь короткометражный фильм или небольшой концерт.
Сколько же ему было тогда? Сорок три…. К тому времени он уже успел побывать на войне, штурмовать Берлин, быть раненым и прослужить в общей сложности шесть лет в армии в том самом Берлине, который пришлось ему штурмовать.
Да, но тогда мало кто знал, что он пережил.
Меня с нашего первого знакомства и до сегодняшнего дня привлекает в нём какая-то необыкновенная мягкость характера, большая скромность и неподдельный интерес ко всем окружающим людям, а также глубокое увлечение музыкой.
С аккордеоном он впервые познакомился тоже в Берлине. Солдаты из музыкального взвода пригласили желающих соседей-сапёров на свои репетиции, которые были для сапёров одновременно и учёбой. Сергей Кучерявый был среди этих желающих, даже есть фотография: однополчане-сапёры с аккордеонами. Там он овладел и азами нотной грамоты, что позволило ему впоследствии самому сочинять музыку к песням, когда работал художественным руководителем, директором Дома культуры или музыкальным работником детского сада в Глодянах. Эти песни не раз звучали со сцен в исполнении самодеятельных хоров и ансамблей, особенно - «Песня о Глодянах» на слова Владимира Фелендюка, а «О чём шумит осенний лес» сочинили мы в 1973 году с ним вдвоём….
Сколько же лет мы уже не виделись? Трудно сказать. Время летит незаметно: недели, месяцы, годы….
И вот я у него дома, в знакомом дворе за стеной центрального городского стадиона. Смотрю на надворные постройки, навес – место для отдыха - на всём  отпечаток его личности: всё сделано прочно, своими руками, продуманно, надёжно. И мне теперь даже кажется символом всей его жизни огромное дерево – груша, посаженная Сергеем Харитоновичем когда-то рядом со своим домом. Она давно перегнала по высоте строение человеческих рук, глубоко вцепилась своими корнями в землю, черпает в земле свои силы.
- Похоже, в этом году груша уродит хорошо,- скажет он, отвечая на мой вопрос. Но это будет уже в конце нашей беседы. А начало беседы было удивительным своей неожиданностью. Он вышел ко мне из дому, и, узнав, что я хочу написать о нём в районнуюгазету, извинился:
- Я каждый свой новый день начинаю с зарядки, армейского комплекса упражнений. Поэтому прошу немного подождать.
Я согласился, и он приступил к зарядке. Среди шестнадцати движений этого комплекса были довольно сложные, но Сергей Харитонович проделал их все два раза, и, заметно устав, пригласил меня сесть за стол, где можно было писать.  Пошёл в комнату за документами и фотографиями.
Когда он их принёс, и мы начали разговор об его биографии, боевом пути, работе и музыке, первое, на что я обратил внимание – две ксерокопии каких-то карт.
- Это – из книги маршала Жукова, - пояснил он, - Карта расположения войск накануне штурма Берлина. Посмотрите, там указаны цифры «207с.д.». Это наша 207-я стрелковая дивизия. Я служил в 594 стрелковом полку этой дивизии. Участвовал в боях с 1 января по 28 апреля 1945 года, до ранения в руку….
Наша беседа продвигается неспешно, и я, неожиданно для себя, обнаруживаю, что, хотя мне и казалось, что я до сих пор  неплохо знал Сергея Харитоновича, очень многие важные детали его биографии были мне неизвестны.
Я очень хорошо знал, что он был призван по мобилизации в Красную Армию на Пасху в апреле 1944 года из Яблоны и последовал со всеми в Могилёв Подольский. Потому что то же самое произошло с моим отцом, Дмитрием Ивановичем Панько, и многими моими  родственниками и соседями в селе Данул. Но то, что Сергей Харитонович родился в многодетной семье (десять детей), и что он окончил пять классов румынской школы и сдал экзамен за пять классов русской школы – для меня было интересными деталями. Не знал я и о том, что он окончил Сорокское культпросветучилище, готовился для поступления в консерваторию, и вполне мог поступить, но поменялись условия приёма, а он об этом не знал и не был готов, а от направления от Министерства культуры республики почему-то отказался.
Мне было известно, что во время войны он был сапёром, награждён медалями «За отвагу», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Но я не знал об адресованных ему двух благодарностях Верховного главнокомандующего И. В. Сталина.
Я попросил рассказать об этих благодарностях.
Он показал мне их. Один документ датирован 23 апреля 1945 года, приказ № 339. Благодарность объявлена красноармейцу С. Х. Кучерявому за прорыв немецкой обороны под Берлином. Другой – от 2 мая 1945 года - за овладение столицей Германии Берлином.
С ними, этими выдающимися мировыми историческими и памятными личными для С. Х. Кучерявого событиями, связаны и два его воспоминания о том времени.
 - Служба сапёра в боевых условиях и ответственна, и опасна, и трудна. Понимаешь, многое на фронте зависит от развития событий. Если обстановка меняется очень быстро, как это бывает при наступлении, то нагрузка на сапёров многократно возрастает и от их подготовки, умения, мастерства и трудолюбия очень многое зависит.
Наш сапёрный взвод, в котором я служил, был прикреплён к штабу полка. Получается, что мы отвечали за безопасность и штаба, и командира полка. Помню, однажды за день мы выкопали для наблюдательных пунктов и размещения штаба шесть землянок. Так быстро менялась обстановка.
Особенно трудно приходилось сапёрам при форсировании рек. Мы обеспечивали переправы под обстрелом противника. На реке Шпрее с помощью сапёров 18 наших солдат захватили на противоположном берегу плацдарм, и это способствовало развитию наступления советских войск на Берлин.
А один маленький островок, образовавшийся в результате того, что немцы взорвали дамбу на Одере, чтобы затруднить наступление советских войск, запомнился Сергею Харитоновичу навсегда.
- Мы готовили переправу через Одер, - вспоминает он. - Это происходило ночью. Я получил задание переправиться на небольшой островок, который был недалеко от берега, и электрическим фонариком подавать изредка сигналы сапёрам, чтобы они могли ориентироваться в направлении предстоящего форсирования реки.
Мне помогли переправиться на островок и оставили меня там.
Сначала всё шло хорошо. Я время от времени включал фонарик  и подавал сигнал. Но вот чувствую – вода прибывает всё больше и больше. Уже дошла до щиколоток, до колен. Кричать сослуживцам нельзя – могут услышать немцы. Стоять в холодной воде – невозможно.
Каким-то образом я умудрился фонариком подать сигнал тревоги. Меня с острова забрали, а наступление на этом участке отменили.
Вот такой островок в моей памяти остался,  - заключил он.
- В этом году мне будет 90 лет. Но, как видите, я сдаваться не собираюсь. Потому и делаю зарядку по утрам.
И не простую, а – армейскую!

4.3 Василий Иваныч
Виктор Панько

ВАСИЛИЙ ИВАНЫЧ

 Ума не приложу, чего ему отказываться? Понимает же: каждое событие тех дней, запомнившееся ему, нужно бы сохранить. Понимает. Но….
- Видите ли, Виктор, я – не герой. Булгаков – действительно герой. Его именем названа застава. Бывшая двенадцатая, которой он командовал. Булгакова помню. Как не помнить? Я же был начальником санитарной службы отряда. Обязан был знать каждого офицера-пограничника, да и рядового….
Были герои…. Группа пограничников старшины Стеблецова двенадцать дней с начала войны держала оборону у Прута. Вы были на братской могиле у Кетриша? Я тоже был….
 Василий Иванович, несмотря на свои восемьдесят, энергичный, живой в движениях, общительный человек. Ко мне он относится неплохо. Это потому, что я занимаюсь историей 24-го погранотряда, впоследствии – 24-го Прутского ордена Богдана Хмельницкого пограничного полка, и у нас сним много общих знакомых. Он ценит шутку и сам не прочь подкинуть острое словцо. Сегодня я ждал его больше часа у его дома в Кишинёве, решил уйти, и в последнюю минуту столкнулся с ним у подъезда. Он что-то оживлённо говорил с соседскими детьми. Они обступили его, и он им что-то раздавал, по-видимому, конфеты.
- А, Вы – ко мне? Немедленно возвращайтесь, - заулыбался. – Я был в магазине. Вы знаете, кто такой муж? – М У Ж, - он растянул это слово по звукам, - Мужчина, Угнетённый Женой. – Рассмеялся и потащил меня за собой. – А раз я – «угнетённый», то Людмила Михайловна и попросила меня сходить за покупками в магазин.
Тем временем мы уже оказались в его скромной квартире, безо всяких излишеств, со старенькой мебелью, Полным собранием Медицинской Энциклопедии на полках шкафа, номерами «Огонька» на кресле, вычеканной на листе тёмного металла фигурой пограничника, а на другой стене – прикреплённой к деревянной плите миниатюрной саблей и металлической будённовкой (подарок кишинёвских школьников).
Судя по всему, Василий Иванович сегодня в хорошем настроении, мне и в голову не пришло, что он может уйти от разговора, а тут: ни с того, ни с сего – «Я – не герой…».
- Дело в том, - продолжил он начатую мысль, когда мы уже сели на стулья друг против друга, - что я действительно – не герой. Да, у меня есть ордена и медали. Я – подполковник в отставке. Но чего-либо особого на моём счету нет. Я – врач. И моё дело было – не убивать, а – спасать. Хотя пришлось участвовать в боях и с оружием в руках. Не забуду, как мы выходили из окружения под Гайвороном. Было очень тяжёлое положение, почти рукопашная схватка. Милая женщина, врач-стоматолог Каличинина из своего пистолета застрелила четверых фашистов. Еле отбились….
Василий Иванович задумывается. Чувствую, что он будет рассказывать.
- Видимо, Вы правы, - соглашается он, наконец.
 Слово за слово он всё больше отдаётся воспоминаниям.
 Родом он из села Липки бывшей Киевской губернии. Окончил фельдшерскую школу, три года работал в селе. По путёвке комсомола Василий Матиец учился в медицинском институте, а в 1933-ем году пошёл добровольцем в погранвойска.
Вначале служил на польской границе младшим врачом погранотряда….
-Вы помните своё первое впечатление о границе?- спрашиваю я его с интересом.
- Как же не помнить? –оживляется он. – Только приехал в отряд – сразу: «Покажите границу!». Я понятия о ней не имел. Хотелось посмотреть. Ну, как-то днём пошли. А граница – в дремучем лесу. Мы были втроём: начальник заставы, офицер из отряда и я. Мне казалось: раз граница – должен быть какой-то забор. Почему-то именно – забор. Ничего этого нет. Спрашиваю: «Где же граница?». Мои попутчики перемигиваются и подают друг-другу какие-то непонятные знаки. Подошёл к пограничному столбу, я – за своё. А они вдвоём вдруг расстегнули ремни и привязали меня к столбу: «Вот тут тебе граница! Не дашь выкуп – оставим тебя здесь на ночь!». А сами смеются. Какой там выкуп…. Жили мы дружно. Приходилось трудно. Нужна была бдительность: с польской стороны в то время забрасывали к нам разного рода лазутчиков, диверсантов….
А потом меня перевели в 24-й погранотряд. Штаб его находился в 1940-1941 годах в Бельцах. Начальником отряда был Иван Владимирович Соловьёв, впоследствии – генерал, Герой Советского Союза, после войны возглавлял Управление милиции Ленинграда….
 Войну Матиец встретил 22 июня 1941 года в Бельцах. Там видел первые бомбёжки. Развернул дополнительный лазарет.
Пограничникам, державшим оборону на Пруту, приходилось тяжело. Дело в том, что перед самым началом войны части Обесского военного округа ушли на маневры под Одессу, и пограничники встретили врага без мощной поддержки войск.
Граница пылала в огне. Но ни один боец не отходил без приказа. Многие раненые после оказания им медицинской помощи отказывались от эвакуации и оставались на заставах, продолжая сражаться.
 В первые дни войны в Бельцах произошла и встреча, которую он до сих пор не может забыть. С подбитого фашистского самолёта выбросился лётчик. Его захватили пограничники отряда и доставили в штаб. При падении он повредил бедро.
Это был рослый немец в кожаных шортах с финкой на поясе, в спортивной рубашке с железным крестом на груди. Матийцу пришлось оказывать ему медицинскую помощь. Даже будучи ранен, лётчик вёл себя нагло. Зная немецкий язык, Василий Иванович спросил его, почему они бомбят мирное население. Он ответил: «Всё равно будете все уничтожены!».
Расстреливая женщин и детей, разрушая город, матёрый фашист не забыл, однако, о своей шкуре. Он просил Матийца сделать ему переливание крови. Судьба посмеялась над ним. После того, как ему оказали медицинскую помощь, он был отправлен на санитарной машине в Кишинёв. По дороге машину разбомбил немецкий же самолёт.
Матиец организовал медицинскую помощь заставам, эвакуацию раненых летучими санитарными отрядами.
 Пограничники 24-го погранотряда в первые дни войны совершили десятки героических поступков. Отряд держался стойко, но под натиском значительно превосходящих сил противника был вынужден по приказу командования отступить. 6 июля 1941 года немцы захватили Бельцы.
 Потянулись тяжёлые дни отступления под бомбёжками, нередко с боями, так как пограничники прикрывали отход наших войск. Отряд отходил, но все были уверены, что пограничники вернутся на Прут.
Так оно и случилось. Пройдя через многие испытания, отряд, перефорсированный затем в полк, 26 марта 1944 года первым среди пограничных частей страны вернулся на государственную границу СССР – на тот же участок, который он охранял до войны. За это ему было присвоено почётное наименование «Прутский».
 А до этого были бои на полях Украины, в Донбассе, на Северном Кавказе, жестокая схватка с врагом на берегу Маныча. Теперь на том месте, у Сальска, возвышаются возведённые в честь подвига полка Курган Бессмертия и обелиск Славы.
Навсегда осталась в памяти однополчан санинструктор Оля Линдрик, погибшая на поле боя на Маныче во время попытки спасти жизнь командира батальона А.И.Матыцина. Было ей тогда двадцать лет….
Летом сорок второго, когда пограничники отступали через разбомблённый Тульчин, они увидели трёх плачущих девушек, бывших учащихся техникума. Они попросились в отряд. Сначала их не хотели брать, но потом по указанию комиссара Захарчука взяли с собой. Одна из них, ОляЛиндрик, стала работать в санчасти. Переносила все тяготы долгих переходов.И пограничникам, глядя на неё, дорога казалась легче, и во время боя она старалась как можно раньше успеть на помощь раненому. До сих порр вспоминают ветераны полка их Олю, говорят о ней на своих встречах в Сальске.
Василий Иванович Матиец не пропускает ни одной из таких встреч. Вот и в минувшем, 1987 году ветераны полка собрались на берегу седого Маныча, чтобы отметить 45-летие боёв за Сальск. Из Молдавии на встрече были он и бывший старшина заставы, ныне житель села Верхняя Албота Тараклийского района Д.А.Лужанский.
 Все четыре года войны Василий Иванович был с полком. Вместе с ним вернулся на Прут, участвовал в освобождении ряда стран Европы. На всём протяжении войны стремился поставить работу санчасти на самом высоком уровне.
 «Успех боя зависит от всех служб части,- вспоминает прославленный снайпер, бывший начальник заставы А.П.Акимов, - от слаженности и организованности каждого отделения. А Матиец умел организовать работу медперсонала. Сам он был скромен, хороший и верный боевой товарищ, решительный и смелый, отличный организатор, всегда бодр, повседневно заботился о личном составе отряда, что помогало сохранить здоровье, а иногда – и жизнь бойца…».
 Помогали Матийцу в этой работе любовь к порялку и дисциплине и особая пунктуальность. Именно эти качества его личности позволили уберечь пограничников от эпидемии бруцеллёза. Она разыгралась не на шутку: многие самолёты не поднимались в воздух из-за недомогания лётчиков. Пограничников 24-го полка она обошла стороной не случайно. Матиец строго-настрого запретил всему личному составу… семечки. Оказалось, болезнь переносилась грызунами, и люди заражались через семена подсолнечника.
 Об его стремлении к порядку ходили анекдоты, основывающиеся на реальных случаях из жизни. Но все эти случаи так или иначе были на пользу пограничникам. Об одном из них вспоминал бывший командир полка С.Е.Капустин.
В 1943 году на фронте наступило затишье, которое продолжалось несколько месяцев. За это время пограничники стали меньше обращать внимание на свои каски. Кое-кто их уже потерял, перестали носить с собой. Но вскоре порядок был восстановлен, благодаря одной шутке, устроенной главному врачу полка В.И.Матийцу начальником штаба батальона капитаном Шумкиным, которого в полку называли «наш Тёркин».
Во время внезапной бомбёжки Шумкин и Матиец оказались недалеко друг от друга. Матиец, отличавшийся дисциплинированностью, был в каске. Шумкин при каждом разрыве бомбы подбирал валявшиеся рядом осколки и метко бросал их в каску Матийца.
После бомбёжки Матиец подобрал осколки и показывал пограничникам, считая, что каска спасла ему жизнь. Это было очень убедительно, и все понаходили свои каски и не разлучались с ними. Когда же Шумкин рассказал о шутке, дело уже было сделано. Бойцы поверили Матийцу. Каски впоследствии действительно спасли от ран и смерти многих пограничников….
 Василий Иванович Матиец награждён пятнадцатью государственными наградами. Он многие годы живёт в Кишинёве. Ведёт военно-патриотическую и военно-научную работу, выступает перед школьниками… пишет стихи.
В них упоминаются фамилии боевых друзей-пограничников и высказываются чувства любви к Родине, верности своему долгу. Судить об их литературных достоинствах – не моё дело, но знаю: на встречах с однополчанами их встречают аплодисментами.
Вот и сегодня Василий Иванович показывает мне незаконченное стихотворение. Он намерен прочитать его своим однополчанам, которые съедутся в этом году в Могилёв-Подольск, город, в котором 70 лет назад родился 24-й пограничный отряд.
- Хочу дожить до 2000-го года,- говорит он мне шутливо на прощанье.- Любопытно, всё-таки, как закончится двадцатый век. Заходите! Адрес мой Вам известен: проспект Мира….

…Я уходил, а в ушах у меня продолжали звучать слова из написанного им стихотворения:
На поле стоят обелиски.
Как много там славных имён
Написано золото в списки,
Сверкают под Вечным огнём!..

Виктор ПАНЬКО
Апрель 1988 – март 2015 годов.

Примечание автора.
Этот очерк был опубликован в мае 1988 года под заголовком «Ветеран с проспекта Мира».
 Через 27 прошедших лет в его содержании я почти ничего не изменил, за исключением нескольких незначительных деталей. Но оставить прежнее название я не смог, потому, что проспект Мира в Кишинёве по чьей-то глупости был переименован в «Дачия».
Чем не угодил «Мир» нашим «мудрецам» – не поддаётся осмыслению.


5.1 Тропою жизни
Дарья Михаиловна Майская

За свою жизнь я не однажды писала о людях достойных, итог жизни которых заслуживает того, чтобы знали о них всё, с самого их детства...

О них меня просили написать... Я с неохотою, каждый раз, бралась за это, но
не разочаровывалась: люди интересные, фактура прекрасная...

А сейчас я хочу, очень хочу, просто не смогу без этого жить, как хочу поведать тебе, дорогой читатель об одном таком...

Павел Ермолаевич Пономарёв. Менее, чем через год ему исполнится девяносто.

Его привезли дети в нашу редакцию, где я должна была с ним встретиться, познакомиться, поговорить.

А после я, по просьбе редактора, должна написать о выдающемся человеке не как
профессионал, а как большой любитель прекрасных людей и литературы.

***
Небольшого роста, худенький старичок проходит и садится на стул, стоящий в ряду у стены. Я прошу Павла Ермолаевича придвинуть стул, на который он сел, к столу, за которым я сижу. (Я волнуюсь за моего потенциального собеседника - годы и здоровье подтачивают силы, а так он сможет положить локти на стол, а устанет в этой позе, откинуться на спинку стула.)

Не знаю, понял ли он мою заботу, но не сразу, более из вежливости, всё-таки согласился на моё предложение.

Вглядываюсь в лицо визави, во весь его облик. Глубоко пожилой человек, сухонький, но какой-то очень достойный, сначала внимательно смотрит на меня, потом быстро окидывает взглядом кабинет.

Помните строчки:
 "У добра глаза лучистые,
Цвет их тёмно-голубой?"... Такими были его, просто на удивление, вопреки возрасту, живые, почти синие глаза!

Я не знала, с чего начать и молча смотрела на человека, ещё не ставшего моим собеседником. Пауза затянулась. И тут Павел Ермолаевич
улыбнулся мне так искренне, так открыто. Лицо его засветилось не только
внешне, но как-то изнутри!

Я смотрела в великом изумлении и в голове росла и ширилась мысль - Господь сподобил меня встретиться... со святым...

А старец всё смотрит на меня, ждёт. И вот он говорит:
- Как Вас зовут?
-Тоня. Выдавливаю я из себя.
-Вас уже можно и с отчеством называть,- говорит он тихо, именно задушевно и... улыбается...

Я отрицательно киваю головой.

- Тоня, задавайте мне вопросы. Я буду на них отвечать.

А у  меня полились слёзы. Неожиданные, непонятные, так некстати...
Я ничего не могла сказать и ничего не могла с ними
поделать.

Видя моё состояние, Павел Ермолаевич (ну разве не святой?) начал тихо
рассказывать о себе. Говорил он с таким добром, граничащим с умилением, в наше время уже и небывалым, что я только слушала, впитывала каждое его слово, каждую нотку голоса, каждую интонацию. Лист бумаги передо мной оставался чистым,
перо - праздным.

- Родился я в 1925 году  в селе.
Мою маму звали Анастасия Фёдоровна, а папу - Ермолай Яковлевич. Имя у отца знаменитое, как у Ермака, покорителя Сибири.

Отец, как в оправдание имени, был мужиком серьёзным, обстоятельным. Но я не однажды видел, как он горько, безутешно плакал: один за одним рождались мальчики, мои братья,  и почему-то быстро умирали.
Это было его самым большим горем.

Родители работали, что называется, день и ночь. Некогда им было с нами, детьми, особенно-то разговаривать, да в этом и необходимости большой не было: на их трудовом примере воспитывались.

Пришло время и пошёл я в школу. Учился очень охотно, старательно. Время было трудное. Детишки поучатся два-три года и оставляют учёбу: одёжки, обувки нет, не в чем в школу ходить. Никогда это время у меня ни из головы, ни из памяти не выходит... настрадались. И вот гляжу я на нынешних детей. Как они хорошо одеты! Душа потихоньку оттаивает и радуется.

Мой отец понимал - учиться надо. Вот и стал я "грамотеем": по тем временам семь классов - не шутка! Сравнялось мне как раз четырнадцать. Тут и начался отсчёт моего более, чем шестидесятилетнего рабочего стажа.

Трудиться я начал в колхозе, на разных работах, то есть, куда пошлют. Уж и не знаю как, но заметил меня председатель колхоза, взял  личным "водителем". Он на паре лошадей ездил. И руководитель, и человек он был хороший.

Отвезу его в район на совещание, а сам у коновязи ожидаю - лошадок подкормлю,
охаживаю их, осматриваю - в исправности ли упряжь - подправлю, если что.
А самого гордость распирает: важное дело доверили... одно слово - пацан.

Выйдет председатель:

- В столовую.

А участников совещания также к столовой везут. Председатель зовёт меня с собой
обедать. Я отнекиваюсь:

- Там начальство,.. не надо...

- Запомни, Паш, за столом и в бане - все равны!

И сажает меня рядом с собой, кормит тем, что и сам ест.

...Хорошо стали жить, трудились, обживались. С 1936 года отец завёл пчёл. Был у него друг, с ним и держали пять ульев на две семьи - хватало.

Но отец мечтал, как теперь говорят - "расширяться", прикупить ещё пчёлок... не успел: война!..
 Моего отца, Ермолая Яковлевича, призвали сразу, в 1941 году. Я провожал его до сельсовета. Четыре с половиной километра мы шли с отцом и у нас впервые было время наговориться. Отец рассказывал, что воевал уже на двух войнах.

- Это моя третья война, не сам я, не своей волей - вынужден в третий раз свою судьбу испытывать...

Не вернулся отец, и по ныне числится пропавшим без вести... навечно остался он на своей третьей войне.

А я молод был воевать: только шестнадцать исполнилось. Меня и моих одногодков в Воронеж направили, площадки и укрытия для самолётов возводить.

Построили нас. Всю обращённую к нам речь в одно предложение можно уместить:

-В армию вы пока не годны, а трудиться - обязаны.

И мы трудились, не жаловались и не ныли. Но и сейчас помню, как трудно было.

В конце 1942 года призвали и меня. - Павел Ермолаевич делает паузу. Внимательно всматривается в меня. Убедившись, что я почти успокоилась и превратилась в слух - продолжает.

- Привезли нас в Меликесс. Это городок в Ульяновской области. Кругом сосны, песок, жара неимоверная! Наш запасной полк около месяца здесь располагался. Паёк был до того скудным, что мы просто отощали.

Наконец нас, имевших образование, направили в Куйбышевское военно-пехотное училище. Прибыли. Сразу обратили внимание на то, как кормят курсантов. Замечательно кормили, даже сливочное масло каждый день давали. Но нас, новоприбывших, две недели приучали нормально питаться: длительно недоедая, мы могли накинуться на еду и погибнуть.

Определили меня в стрелковую роту, которой командовал старший лейтенант Сердюков. А вот фамилию начальника училища генерала майора - не запомнил... жаль... Фамилию его не помню, но человек был большой души, за нас переживал, как за родных детей.

Нечаянно я услышал, как он не то предупреждал, не то распекал начальников рот, у которых были здесь же семьи:

- Если с жёнами не поладите, на курсантах зло не срывайте. Замечу - вам не сдобровать...

Занятия и практика, чередуясь, занимали основную часть суток. Прерывались лишь на время еды и сна. Теорию преподавали настоящие профессионалы. А сколько мы земли перекопали! Учились рыть окопы лёжа, стоя. По восемь часов ежедневно, в любую погоду.

В конце обучения нас записали в комсомол. Были и такие, кого зачисляли принудительно. Неприятно вспоминать... нательные крестики приказали снять.

Подготовка закончилась успешно: всем нам было присвоено воинское звание - младший лейтенант. В конце торжественной части генерал скомандовал:

-Разойдись! Сесть на свои места!

Минуту мы сидели молча. Так наш генерал выполнил русскую традицию - присесть перед дорогой... на удачу... на счастье, которое было на всех одно: победить и остаться живым!

Я был направлен в противотанковые войска. Моя настоящая война началась в Белоруссии, в Гродно, где я командовал батареей. Батарея состояла из трёх расчётов, в каждом по два человека. Сначала у меня были орудия тридцати шести миллиметрового калибра, потом сорока шести и, наконец, семидесяти шести миллиметровки.

Перед боем командир указывал мне точку, где стоять. А как расположить орудия, как навести и когда стрелять - это уже было моим делом.

Не минула и меня солдатская горькая доля: получил ранения в грудь и в руку. Два месяца "восстанавливался" в госпитале. Не успел долечиться, а наша часть получила приказ сняться и продвигаться далее, на запад.

Никогда, никого и ни о чём я так в жизни не просил , как врачей в госпитале. Умолял выписать меня, чтобы не отстать от своих сослуживцев. Сжалились...

С тех пор, как вижу ребятню, играющую в "войнушку", или просто бегающих с игрушечными пистолетами и автоматами, не могу сдержать слёз: не дай Бог им настоящее оружие в руках держать, да воевать по-настоящему.

С тяжёлыми боями подошли мы к границе с Польшей.. Командование предупредило: страна входит в состав социалистического лагеря, дружественная нам, поэтому относиться к мирному населению необходимо гуманно. Нам показалось это наставление излишним: русский солдат по-другому и не может... своё, последнее отдаст.

Но более запомнилась Восточная Пруссия. У её границ нам было сказано:

- Не щадить! Не жалеть никого! Помните и не забывайте, как немцы на нашей земле бесчинствовали, зверствовали - пусть им аукнется...

Молча мы выслушали эту "речь". Ни звука, ни вздоха, ни единого вопроса, хотя душу раздирали противоречия: мы не можем, не должны, мы не фашисты.

Однако, через день- два, видимо, образумившись, командиры исправились:

- Мирное население не трогать. Нет среди них виноватых.

И ожил строй, загомонил, заподдакивал.
Но окрик: "Разговорчики" - быстро успокоил нас.

Расположились мы под Кёнигсбергом на возвышенности, поросшей огромными соснами.
Ситуация сложилась небывалая: один склон этой возвышенности до верха был занят немцами, другой - мы занимали. Фашисты очень хорошо укреплялись: доты с амбразурами, пушки и пулемёты; для невозможности подступа к ним были беспорядочно завалены лежащими бетонными тумбами.

Было, как сейчас сказали бы нереально, по-чёрному смешно:
обслуживая технику, и немцы, и мы иногда совсем близко видели друг друга, испугавшись, прятались за орудия, перебегали от сосны к сосне.

Неизвестно, как бы дело повернулось, но у нас на вооружении были "Катюши". Они нам крепко помогали: расстреливали снарядами фашистскую чуму в их укреплениях, а мы шли следом. Если какая их "точка" оживала - уничтожали.

Человек, особенно молодой, быстро ко всему привыкает, многое для него становится обычным. Вот и стала война нашей работой и в ней были свои радости: мы живы, удалось урвать редкий часок для сна, получен заветный треугольничек с весточкой из далёкого родного дома.

Ратный труд воинов, их победные  марши отмечались правительством боевыми наградами. В перерывах между боями вручали нам ордена, медали. Эти награды - наша гордость, наша память, зримое свидетельство нашей доблести, любви к Родине.

(Справка: за успешное выполнение задания по уничтожению особо опасной вражеской группы Павел Пономарёв был представлен к Ордену Красной Звезды. За проявленные мужество и отвагу при исполнении воинского долга при взятии  Кёнигсберга награждён орденом Отечественной войны первой степени. Награждён многими медалями, в том числе: За взятие Кёнигсберга, за победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945гг)

Закончилась моя великая война. Молодым лейтенантом с боевыми наградами вернулся я домой в моё родное село, хотя перед демобилизацией мне предлагали жить и работать в Белоруссии. Но я и слушать не хотел: только домой в Россию, только в родные места!

Первым местом моей работы стал склад. Это назначение мне было не по душе, но меня
упросили. А дело оказалось непростым и нелёгким. Мужчин с войны вернулось мало, и те покалеченные. Всё было на плечах женщин. Привезут они на подводах мешки с зерном, фляги с подсолнечным маслом - я старался подсобить им. Вот так и крутился весь день: и учёт вёл, и грузчиком был.

Но молодость никто не отменял. Понравилась мне одна девчонка - Рая. Имя-то какое! Рая! Уверен был, что у меня с ней вся жизнь будет раем. А у Раечки - ухажёр. Но ухажёр - не жених и не муж. И я пошёл ему наперебой. Моя избранница оказалась умницей: хоть и понравился я ей, за советом пошла к своему отцу.

- Иди замуж за Павла. - Не было в роду Пономарёвых плохих людей.

И Раиса стала моей женой. Работала она телятницей. По сорок теляток было за ней. За ними уход нужен, как за детьми малыми. Но она справлялась, в передовых ходила. А когда хвалили, смущалась, мол, работаю, как все.

Моя жена родила мне пятерых девочек и троих мальчиков. Как же я любил своих малышей!
Семейная касса была у жены. Я оставлял себе незначительную сумму на гостинцы детям: покупал им конфетки.

Сидит мой карапуз, играет в песке. Меня завидит, всё бросает и бежит мне навстречу. А я в кармане конфетку ищу. Смотрит он на меня снизу вверх, глазками хлопает, ждёт. Моё сердце замирало от нежности, когда он, схватив сладость бежал к матери лакомством хвалиться. А я-то как рад был, будто сам эту конфету съел!

Рая ни одной покупки не делала без согласования со мной. Купит вещь, примеряет ребёнку и приговаривает:

- Папа заработал денежки, сказал, что надо сынку пальтишко купить. Вот он у нас какой...  Возвышала меня...

А работать я всегда любил. И бойщиком скота работал, и в Кировскую область ездил несколько лет подряд на лесозаготовки. В разное время за достижения в растениеводстве  и в животноводстве меня награждали правительственными наградами.

 Но мне  запомнилось одно поощрение: подарил мне колхоз поросёнка весом аж девяносто килограммов! Вес внушительный, но каких трудов стоило доставить его домой!! Да и худой он был, бедный... Пришлось откармливать. Так что моя награда через некоторое время стала много весомей... (добродушно смеётся).

Каждый год мне давали путёвки. Брал в зимнее время, когда не так сильно был загружен. Я-то уезжал, а Рая и на работе успевала, и все домашние дела ложились полностью на её плечи.

Однажды в санатории поместили меня в одну комнату с большим начальником. Я приехал отдохнуть, а он лечиться. Это сразу было видно: оплывший, слабый, чуть повернётся - потеет. Я делал большие прогулки. Он увязывался за мной. Но быстро задыхался, с трудом передвигал ноги. Я брал его "на прицеп" и тащил за собой. Он очень хотел похудеть, но, пообедав, набирал ещё кучу продуктов и спиртного в номер. Всё съедал до крошки и выпивал до капли.
Я посоветовал ему на работу и с работы пешком ходить.

-Пробовал,- говорит,- только на пути "забегаловка". Не могу мимо пройти. Зайду,
кружки три-четыре пива пока не выпью, не успокоюсь... и так утром и вечером...

- Да,- говорю,- тогда тебе лучше ездить на работу...

Ушёл я на пенсию, когда мне исполнилось семьдесят пять лет. Мог бы и дальше работать. Я был забойщиком. Когда сдавал шкуры, мои не проверяли: знали, что я привожу только высшего качества. А тут развал начался. В хозяйстве животных кормить плохо стали... на их шкуре такое отношение сразу отразилось.

Привезу сдавать - мне стыдно: Павел Ермолаевич привёз! Значит, отличные!
А они бросовые... Другую работу не предложили. Вот и стал я настоящим пенсионером.

Детишки наши выросли, своими домами стали жить. Остались мы с моей Раей.
Стала она похварывать и слегла совсем. Два года я ухаживал за ней, очень горевал. А она меня утешала. Как-то говорю ей:

- Что же ты делаешь?.. Болеешь, не встаёшь... оставишь меня одного, как мне быть?
А она улыбается мне через силу:

- Не переживай. Ты хороший отец, дети тебя любят...

И я, и мой собеседник не сдерживаем беззвучных слёз.

Нам принесли чай, булочки.
Я беру свой чай, благодарю.
Павел Ермолаевич также пододвигает к себе чашечку, отпивает глоточек:

- Спасибо! Вкусный чай!

Внутри меня противно пискнуло: а ты не похвалила!

- Так сложилась жизнь,- продолжает Павел Ермолаевич,- нас долго отучали верить в Бога. Я не знаю молитв, но искренне благодарю Господа за прожитую жизнь, за мою Раю.

Сейчас моя семья разрослась. Нас с внуками и правнуками более сорока человек! Дети уважают меня, любят, все зовут к себе жить. Я им сказал, чтобы не обижались: на зиму буду уезжать к дочери Наде. У неё дочка инвалид детства. Нужна моя помощь.

А с весны до осени живу в моём доме в родном селе. Здесь и дышится легче. Кругом всё родное.

За всю нашу встречу я задала единственный вопрос:

-Что сейчас вас, Павел Ермолаевич, более всего беспокоит?

- Дома я оставил у хороших людей пёсика, моего Султана...
как он там без меня?..

Это была наша первая и последняя встреча с Павлом Ермолаевичем
Пономарёвым. В апреле 2014 года воина и гражданина-орденоносца не стало...


5.2 Навеки разлучённые
Дарья Михаиловна Майская

(Отрывок из повести: (Жизнь, как она есть")

(Любочке и её папе Роману есть посвящение в стихах – «Хлеб на стакане»).


Хмуро и сосредоточенно идёт по улице ещё не старый, скорее зрелый, седеющий мужчина. Встречные первыми здороваются с ним, поспешно уступают дорогу, останавливаются, долгим взглядом провожая удаляющуюся фигуру.

В кабинет председателя сельсовета он входит без стука, не спрашивая разрешения.
- Андрей Филиппович! Очень рад, заходи.
Председатель радушно встречает уважаемого на селе человека. И он проходит, опускается на предложенное место, продолжая хмуриться и даже морщиться, как от сильной боли или досады. Наконец заговорил. Его слова, тяжело протискиваясь сквозь сжатые зубы, так же тяжело падают в пространство.
- Вот что, председатель. Вызывай сына Романа из армии: не нужны нам его жена и дочь… пусть сам решает, как быть с ними дальше…

Если бы сейчас с ясного неба грянул гром или… или приблудный кот, растянувшийся на полу, вдруг заговорил, председатель не был бы так поражён. Отвернувшись к окну, он долго молчит, не замечая, что губы его беззвучно шевелятся, а руки то беспорядочно двигаются, то замирают на коленях. Наконец, шок стал проходить.

- Да ты что! Ты понимаешь, с чем пришёл ко мне?!
Андрей Филиппович встал, глядя себе под ноги, повторил:
- Вызывай.
И разом сникнув,  побрёл к выходу.

Оставшись один, председатель задумался. Роман – высокий, статный, точная копия отца, привёз жену из Владимирской области. Вот ведь бывает: далеко уехал, а судьбой его стала землячка, девушка из соседнего села, она также уезжала во Владимир.

Против Романа она росточком маловата, но густые русые волосы, заплетённые в тугие косы, удивительной белизны зубы, красота улыбки притягивают к ней взгляды. А до чего работящая! То она на огороде с тяпкой, то на лугу с подойником – всегда сама ходит доить корову, жалеет свою свекровь… а в дом войди – всё в кружевах, крючок в её пальцах так и снуёт.
Дочка у них с Романом родилась. Отец её ещё и не видел…
Что же у них случилось?

Андрей Филиппович снова идёт по улице. Его шаг приобрёл обычную твёрдость, губы почти улыбаются, глаза потеплели. Он вспоминает.

Роман, его любимец, уехал во Владимирскую область на заработки: тяжело стало с прокормом в селе. Не голодали, конечно, как другие, но жить в натяг, не привыкли. Письма сын писал часто. И вот, такой молодой - в армии не отслужил – в письме спрашивает разрешения жениться. Понятно стало: разрешай – не разрешай – женится. Позвали его с избранницей домой. Приехали… Нюся всей семье по душе пришлась и скоро стала их невесткой.
Как-то собрались они в кино, спросил:
- Роман, любишь свою жену?
- Больше жизни!
- Тогда вернитесь, нечего вам в клубе делать.
Обнял Роман жену за плечи и повернул домой.

…Захаровна от калитки не отходит, ждёт мужа, то и дело руку к глазам козырёчком прикладывает – не идёт ли?
Идёт! Еле дождалась, пока он к дому подошёл.
Был у председателя?
- Был.
- Говорил с ним?
- Говорил.
Андрей Филиппович с женой идут в дом. Сноха нянчится с годовалой дочкой. Повеселевшая Захаровна говорит нараспев:
-Нюсь, давай Любушку купать и спать укладывать, а потом обедать будем, отец пришёл.

Отец проходит, садится. Он любит эти минуты. Внучку ему редко на руки дают, а тут можно подержать: сноха пелёнки-распашонки собирает, свекровь за горячей водой  сходила, ванночку на табуретки устанавливает. И тут открывается дверь, входит сельский председатель.

Растерялись хозяева, но вода налита, девочку надо купать. Бабушка берёт внучку у деда, опускает в ванну. Ребёнок радостно шлёпает ладошками по воде. Молодая мама и бабушка купают дитя. Кажется, четыре руки принадлежат одному человеку, так споро и согласно они действуют: растирают, смывают; а два голоса, как руки, сплетаются, рассыпаются, нежат, ласкают…

Забыв обо всём на свете, мужчины приобщаются, как к таинству, к этому чуду на земле. Ласковые голоса пробудили в них забытые ощущения: и это уже они сидят в ванночке, а мама тёплой водичкой поливает им голову, плечи. Нывшие ушибы и царапины под мамиными нежными руками успокаиваются, заживают. Голос мамы  нежный, напевный – с гуся вода, а с сыночка моего ненаглядного, хвороба. И отец тут же, весело смеётся – здоровый мужик растёт мне на смену! Мама продолжает: водичка- водичка, умой моему Андрюшеньке личико…

Нюся поднимает Любочку, бабушка, как облачком, обвивает её пелёнкой…
Действо, как счастливый сон, промелькнуло и закончилось.

- Что же будем делать, Андрей Филиппович?
- Ничего…
И вдруг этот большой сильный мужчина заплакал.  Ладони, с детства не вытиравшие слёз, не слушаются его. Неловко, как слепые щенята, тычутся они в щёки, под глаза и нос. Прерывистым от слёз голосом он говорит:
- Роман не видел свою дочь. Не видел, как она на него похожа, не видел, как она улыбается, как плачет. Не видел, как его жена и мать купают его ребёнка.
Мой сын не видел того, ради чего мы живём.
- Это всё так. Но сколько осталось ему служить? Несколько месяцев. Пусть спокойно дослужит, не тревожь его. Не навсегда Роман лишён этого счастья, оно ждёт его.
Мудрый председатель, как ты жестоко ошибся!
Лето  1941  года только занимается.

Маленькой Любочке идёт второй год…
Она не знает, что среди родных любящих лиц нет ещё одного родного лица, папиного.
А ещё не знает Любочка, что началось самое страшное на свете – война. И не понимает девочка, почему мама, получая белые листочки, всегда радовалась, кружилась с ней по комнате, смеялась и тормошила её, а тут – упала, не встаёт.
Бабушка и дедушка так жутко запели, что её сердечко затрепетало от ужаса и тревоги, и полились слёзы из её глаз, первые слёзы сироты – война навеки разлучила отца и дочь, так и не увидевших друг друга…

5.3 Война. Начало и конец
Дарья Михаиловна Майская

Война. Конец мечтам благим.
Конец на жизнь реальным планам.
А вдруг процесс необратим?
О том и думать не хотим:
Дадим отпор "гостям" незваным.

Война. Начало злу. Смертям.
Разлуке и ночам бессонным.
Окопам и госпиталям,
Сединам ранним матерям
И сообщеньям похоронным.

Война. Взросленье у станков.
Труд на полях с утра до ночи.
Пора посмертных орденов,
Известия со всех фронтов.
И ожидание сверх мочи.

Война. Пришёл и ей конец.
Победе мир весь салютует -
Нам возвестил о том гонец:
Победа! - Вот войне венец!
А люди плачут и ликуют!

5.4 Солдату Победы
Дарья Михаиловна Майская

Вдохновил
Марат Жусипалиев
произведением "Ко дню Победы",
посвящённым своему отцу.
 
***********************************

Солдат войны пришёл домой с победой
Не отдыхать, не почивать на лаврах -
Его встречали плачь, но не литавры,
И не фанфары - их звук ему неведом -
В ушах его гремят орудий взрывы;
"В атаку, в бой, за мной!" - призывы.
И с ними шёл он по земле родной,
Трудился истово, детей растил
Уверенно и мудро, без надрыва.
Вёл быт свой без избытка и затей,
Без почестей, хвалебности речей
-Хотя за всё он кровью заплатил-
Сошёл в могилу скромно, как и жил,
Обрёл покой и не смутил ничей...

5.5 Разговор с отцом
Дарья Михаиловна Майская

Ты старый, мудрый, мой отец.
Ты много видел, знаешь много.
Скажи, в чём сила, смысл, кому венец
Сулит по жизни трудная дорога?

Ответь, отец, нет сил понять,
Что главное, а что второстепенно.
Что будет вечно на Земле стоять,
А что появится и пропадёт мгновенно.

Всё важно: и падение, и взлёт,
И каждая песчинка во Вселенной.
Но лишь одно останется нетленно –
На поле брани гибель за народ.

5.6 Артподготовка
Дарья Михаиловна Майская

В комнату через распахнутое окно  вместе с потоком живительного майского воздуха, смешанного с ароматом первоцветов, ещё клейких листочков берёз, лип и клёнов, голосами ребятишек, пением птиц, шелестом листвы, - врываются отголоски духового оркестра.

Зинаида тяжело подходит к окну, смотрит, слушает. Этот коктейль звуков, ароматов, ярких красок проникает во всё её существо - кожу, кровь, чувства. Наполняет её забытыми, но не утраченными ощущениями молодости, радости, праздника...

Женщина улыбается, приветствуя и этот день, и это, такое редкое в её годы, прекрасное состояние души. Чашечка утреннего чая с молоком довершает неожиданную, словно с небес спустившуюся на неё благодать.

Зинаида выходит в скверик перед домом, опускается на скамейку. Ничто не нарушает её покоя. Напротив, шелест листвы, звон птичьих голосов, мелькание бабочек настойчиво напоминают ей что-то далёкое-далёкое.

И вспомнилась Зинаиде её молодость, да нет, юность, ведь было ей чуть за шестнадцать... Она учится на медицинскую сестру, ей всё  нравится, жизнь прекрасна!

...Война...с первого же дня их курс отправили на фронт. Девушка, почти подросток, трудится на кровавой ниве, вытаскивая раненых с поля боя, переносит их на носилках в железнодорожные составы или здания, шалаши или избы, смотря по обстановке.

Она уже не плачет над ранеными и покалеченными, но точно отработанными движениями рук перевязывает, переворачивает и перекладывает их, сводя к минимуму боль страдальцам от её жизненно необходимых действий.

Днём или ночами, когда нет боя, собираются бойцы и медички в землянках. Часто раздаются оттуда пение, смех, весёлые шутки... И уже не замирает её сердечко от сознания, что после очередного боя половина этих прекрасных людей не вернётся  сюда, а может быть и её самой не будет.

Девушки заводят скорые романы, которые тогда имели совершенно иное значение или... вовсе никакого значения не имели: после очередного боя одного из пары, а то и обоих, может не оказаться на этом свете.

Но Зиночка не может судить об этом правильно - у неё ещё не было ни одного романа. Что-то формирование девушки затянулось. Подружки такие пухленькие, с прекрасными формами, весёлые. Засмеются - колокольчиками серебряными заливаются.

А она... вот уж точно - гадкий утёнок: длинная, нескладная. А что до глаз чУдной красоты, аристократического рисунка носа и губ, как на картине художником выписанных, так их никто и не видит. Ведь сидит она молча в тёмном уголке, что-то пальцами на острых коленочках перебирает.

Не замечает её сильный пол. И сердечко Зиночки не затронуто пока, ровно, как мамины часики, тикает.

Но Богом спасаема девушка. В этой страшной сечи она, как заворОженная, целёхонька и здоровёхонька.

Четвёртый день нет боя. Эх, живи да радуйся!
Девчонки вовсю наводят красоту: моются, сушат волосы и
накалённым на пламени горелки от гильзы (лампы были редкостью)гвоздём
"наводили кудри! Одежду стирали тщательно - и из гигиены, и из
русских военных традиций - в бой идти в чистой одежде! Утюгов не было -
это у санитарок - выстиранные бинты проглаживали. А остальные
одежду на ночь под себя, как подстилку раскладывали. Аккуратно, по складочкам.
Утром принимали подстилку - тонкое одеяло, а одежда, как выглаженная!

В палатке висит огромный плакат, почти во всю площадь которого огромный красный флаг! А краска-то, если её потереть наслюнявленным пальчиком, остаётся на нём - вот и румяна тебе, и помада.
Брали кусочек мела - пудра! На гвозде оставалась копоть - прекрасное натуральное средство, заменяющее тушь.
Это гражданские девушки смешивали гуталин с мылом, варили и применяли
в качестве туши... Не дай Бог, дождь - глаза выест и по лицу мгновенно растечётся чёрными безобразными потёками.

Зиночка, кроме чистоты, ни о чём не думала. Не надо ей этого пока было.
Дремала её женская натура...

 Вечером собрались в землянке. Сидят бойцы, покуривают, истории, одна интересней другой, рассказывают, фотографии рассматривают.

Вдруг Маруська говорит:

-А вы знаете, что я вам расскажу про нашу Тихоню?
Все сразу повернулись в тёмный уголок, где обычно сидела Зиночка. Это её Тихоней за молчаливость и смиренный нрав прозвали.

- Что ты про неё расскажешь? - весело спросил заправский весельчак и балагур Володька. - Уж не влюбилась ли наша Тростинка?

- Этого я не знаю, но я слышала, как она пела какую-то песню. И по радио так красиво не поют!

Все оживились, никто и не знал за Зиночкой такого таланта. И понеслось со всех сторон: спой да спой...

Зарделась девушка, даже слёзы выступили,  спасибо, полумраку в её уголочке, никто этого не заметил. Но так долго привлекать внимание к себе для неё было мучительнее стеснения и она запела:

- Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я ночей не сплю, о ней мечтаю...

Волнующий грудной голос с переливами, с затаённой грустью; сдерживаемой, но рвущейся на свет, пробудившейся тоской по большому чувству - настоящему, всепобеждающему,- отозвался в каждой душе, казалось, убитой войной, близкой смертью, для восприятия этого великого дара!

- Мишина... Зинаида... к командиру, - голос посыльного оборвал зародившееся, но крепнущее и набиравшее мощь чудо пения!..

Выбралась Зина из землянки - ночь глубокая, на бездонном небе звёзды, кажется по кулаку, такие крупные, сияют. Красота, тишина - сказочные! Но некогда любоваться. Бежит, торопится Зина к командиру. Явилась, только доложить об этом  по форме собралась, командир прерывает:

-Вот, товарища нужно проводить в штаб. Вернёшься - доложишь. Выполняй!

Идут. Сначала лесочком. Да какой там лесок, так, группка деревьев. Вышли на поле. Темень - как в банке с чернилами. Идут молча, след-в-след. Каким шестым, десятым чувством проводница узнаёт дорогу в этом бескрайнем поле?!

И тут мрак и тишь разорвал орудийный залп, другой, третий. Артподготовка!
Гул, грохот, свист, вспышки... А эти двое оказались в самом центре ада.

Ужас и смятение охватили Зину. И что может быть ужасней оказаться в ревущей, стонущей, вставшей на дыбы, ливнем осыпающейся земляной лавины!

Вдруг "товарищ" хватает Зиночку за плечи и валит на землю. Со всех сторон падают, взрываются снаряды. Где небо? Где земля? - всё страшная бездна.

Зинаида, как за спасительную соломинку, уцепилась за мужчину, единственную её надежду на спасение. А он... стал срывать с неё одежду.

Ужас от взрывающегося пространства померк и отступил в сознании девушки перед, как ей уже казалось, озверевшим чудовищем. Яростно сопротивляясь, она никак не могла вырваться, и они клубком катались по клокотавшему полю.

Земля взрывалась в местах, где за секунду до этого находились два тела, такие, в сущности, слабые перед созданной человеком стихией.

Взрывы изрыгали горы земли, засыпая двоих, находившихся в адских объятиях, следовали за несчастными,опережали, кружили со всех сторон, но... живая цель им не далась.

И вдруг ... тишина... оглушительная, одуряющая, неземная,.. кос-ми-чес-ка-я...
обвалилась над ними, полем, миром...

Зина и её подопечный встали с земли, надо бы сказать: не глядя друг на друга. Но из-за вновь навалившейся темноты, ослеплённые вспышками, они вообще ничего не видели.

Отряхнувшись, поправив растерзанную одежду, девушка пошла вперёд. Мужчина следовал за ней, поддерживая свою проводницу в её молчании.

Благополучно дошли они до места назначения и более уже никогда в жизни  не встретились...

Не в силах оставаться на месте от нахлынувших воспоминаний, женщина поднялась, опираясь на удобный бадик. Ласковое солнце заглядывает ей в глаза, как своей старинной знакомой...

Зинаида направляется к выходу из скверика. Вдруг на пути возникает её подружка,
молодая женщина, почти девушка, но вот что-то объединяет их. Почти неуловимое,
необъяснимое, но такое крепкое, такое настоящее.

Эта пара тихим размеренным шагом направляется по улице
к дому Зинаиды Петровны. Они обе знают, что сейчас поднимутся на второй этаж,
поставят чайник, фрукты, сладости и вкусности к чаю.

Сегодня они расположились в гостиной. Зинаида растревожила душу воспоминаниями
и не хотела отрываться от них.

- После той ночи с артподготовкой, - вдруг заговорила Зинаида, - всё пошло для меня своим чередом, как и прежде.

Её молодая наперсница удивлённо подняла брови, но ни единым звуком не выдала своего удивления, непонимания. Она знала, что будет рассказ и понимание придёт...
А с ним новое чудо под заглавием "Жизнь"...

- Воюем... Всё, как и всегда - бой, смерть, кровь, стоны... радость побед,
горечь и боль неудачных атак.

На меня по-прежнему никто не обращает внимания. Как-то вызвали меня в штаб,
уж не помню, кому-то сделать перевязку. И тут я увидела его...
Даааа... его.
Он был старше меня лет на двадцать, да всего-то, лет сорок. Мне показался старым: у него был основательный живот, какое-то дряблое лицо, толстые оттопыренные губы,
сальные волосы торчали в разные стороны. Мы мельком глянули друг на друга.
"Какой неприятный", - подумалось мне.

Оказалось, нам прислали военного хирурга. Стали работать бок о бок.
Как это случилось? Не знаю. Я стала с ним... жить. А, когда мы подступили к границам Венгрии, я была на шестом месяце.
Меня комиссовали, и я вернулась в родительский дом на Украину.

Мой позор был закрыт, когда кончилась война и он приехал за мной и нашей маленькой дочкой Ларисой... его копией...

Мы срочно зарегистрировали брак, так как мужа направили для дальнейшего прохождения службы в Германию.

Я за эти годы расцвела. Моя красота, моя стать были такими яркими,
но не от счастья. Возраст пришёл. Я уже и сына родила, Мишку.
Он родился моей точной копией.

Всюду, где мы появлялись, все говорили много ласковых слов детям, а мужу
говорили, что очень счастливый дедушка, имея таких внуков и дочку.
Это его просто бесило!

И вот его перевели служить в Россию главным врачом госпиталя лётной части.
Было смешно смотреть, как он прихорашивался, собираясь на службу. Его
самолюбие страдало и он всячески показывал мне, что пользуется вниманием
женщин и отвечает им взаимностью.

Однажды, когда я обувалась в передней, собираясь уходить, я услышала,
что он схватил трубку телефона и стал громко говорить, что сегодня они могут встретиться.
Я вошла, спокойно взяла у него из рук трубку, она очень тяжёлая, угольная. Но я, не раздумывая, с розмаху приложила её к ненавистной черепушке мужа.

Кровь струйкой потекла из рассечённой кожи. Всё обошлось - не убила...
Но мы развелись. И с тех пор я живу одна...

За время этого рассказа, кажется, Зинаида состарилась лет на десять-пятнадцать.

Она устало отодвинула от себя недопитый чай, посмотрела на свою подругу
долгим взглядом, кажется соображала - как она здесь оказалась?

Очень скоро Зинаиды не стало. Она будто выполнила свою главную миссию в этой
жизни и оставаться в ней уже не находила смысла...
 












Фото из интернета


Рецензии
Здравствуйте! Можно ли включить в сборник весь цикл моих рассказов :

Из русской деревеньки история, да про еврея Яшу - рассказы, 26.11.2019 12:46
0. Большая война на малой родине. Пролог - миниатюры, 04.03.2020 09:56
1. Большая война на малой родине. Канун - рассказы, 21.02.2020 11:22
2. Большая война на малой родине. Враг у порога - рассказы, 26.02.2020 13:58
3. Большая война на малой родине. Торчок - рассказы, 17.02.2020 16:23
4. Большая война на малой родине. Игра - рассказы, 28.02.2020 15:04
5. Большая война на малой родине. Оккупация - рассказы, 03.03.2020 13:40
6. Большая война на малой родине. Reiher - рассказы, 03.02.2020 16:11
7. Большая война на малой родине. Победа! - рассказы, 04.03.2020 09:24
8. Большая война на малой родине. Кино про войну. - рассказы, 29.01.2020 11:39

Это единый цикл "Большая война на малой родине"

C уважением,Валерий

Валерий Павлович Гаврилов   30.06.2020 12:14     Заявить о нарушении
Валерий Павлович, нельзя ли укрупнить указанные девять разделов, сократив, их, скажем, до трёх, или представить повесть "Большая война на малой родине" одним файлом.
Жду вашего решения.
С уважением, -

Евгений Говсиевич   30.06.2020 13:12   Заявить о нарушении
Я полагаю, лучше будет оформить одним файлом. А рассказ про Яшу - как отдельный.

То есть Вы имеете ввиду, что сделать один файл из 8 глав?

C уважением,Валерий

Валерий Павлович Гаврилов   30.06.2020 14:21   Заявить о нарушении
Да, совершенно верно.
Один файл + рассказ про Яшу.
Значит, жду от вас две ссылки.
Так?

Евгений Говсиевич   30.06.2020 14:40   Заявить о нарушении
Хорошо! Доработаю! А каков срок ?

Валерий Павлович Гаврилов   30.06.2020 14:45   Заявить о нарушении
А вот еще...ведь какие-то фото придется убрать...Жаль!

Валерий Павлович Гаврилов   30.06.2020 14:47   Заявить о нарушении
По времени ограничений нет.

Евгений Говсиевич   30.06.2020 16:21   Заявить о нарушении
Давайте сделаем так.
В конце Полного текста сделайте приписку: "Отдельные разделы можно посмотреть здесь" - и приведите соответствующие ссылки и названия.
Так и фотки не потеряются, и материал станет более читабельным.

Евгений Говсиевич   30.06.2020 16:50   Заявить о нарушении
А давайте так : 1 http://proza.ru/2020/03/04/465 - там сквозное продолжение
на все рассказы этого цикла.

2 http://proza.ru/2019/11/26/803

3 http://proza.ru/2019/12/09/665
С уважением,Валерий

Валерий Павлович Гаврилов   03.07.2020 20:26   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.