Когда мы смотрим культовую драму Сидни Поллака «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?», наше внимание обычно приковано к социальной трагедии. Марафон эпохи Великой депрессии принято рассматривать как безжалостную метафору капитализма, где человек сведен к функции, к изматывающему бегу за призрачным призом. Однако в этой зловещей центрифуге есть один скрытый сюжет, в которую цивилизационный лоск не просто трещит, а полностью аннигилирует религиозную традицию, обнажая хтоническую, бездну человеческой психики до религиозной.
1. От переутомления до галлюцинации и первобытных предрассудков
В фильме два эпизода первобытных страхов, анимический или хтонический страхов:
- ползающие по телу невидимые фантомы у подруги Моряка Ширл;
- пронизывающая тело и душу ощущение "прикосновение умирающего" у бывшей звезды Голливуда Элис в эпизоде гибели старого Моряка.
2. Ужас прикосновения умирающего
В суматохе марафона Глория пытается вытащить умирающего, Роберт роняет его тело, и в момент испускания духа Моряк случайно касается Элис.
Обратите внимание на поразительную деталь, которую часто упускают исследователи кино: на фоне трагедии ни один из героев — ни Глория, ни Роберт, ни изможденные статисты вокруг — не совершает ни единого христианского жеста. В воздухе не повисает ни слова молитвы, ни крестного знамения. Христианская культура, веками формировавшая американское общество, в критический момент просто испаряется. Но вместо нее мгновенно прорывается нечто куда более древнее.
Элис впадает в истерику. Она бежит в душевую и под ледяными струями яростно, до боли пытается смыть это прикосновение. На почти шаманские расспросы Рокки она лишь трижды, как заклинание, повторяет: «Он коснулся…»
3. Прорыв в сознание анимических или хтонический страхов
Что это? Обычный шок? Нет, это чистая антропология, детально описанная итальянским историком и марксистом Амброджо Донини в его фундаментальном труде «Люди, идолы и боги».
В главе «Как возникает религия» Донини убедительно доказывает, что в основе первых человеческих верований лежала вовсе не высокая метафизика, а материальный, чисто биологический страх перед непостижимыми силами природы и, в первую очередь, перед Смертью. Для первобытного сознания покойник или умирающий в момент «выхода духа» — это источник высшей сакральной опасности. Это абсолютное табу нечистоты. Его прикосновение — не моральный грех, а почти физическое заражение смертью.
Элис, будучи актрисой, живущей иллюзиями и масками, оказывается обладательницей самой хрупкой психики на этом марафоне. Сидни Поллак ставит гениальный психологический эксперимент: условия экстремального истощения сдирают с человека культурные надстройки слой за слоем. И когда христианская «скорлупа» проповедей, усвоенная Элис в детстве, лопается, из глубин подсознания легко всплывает архаичный слой, до религиозного фундамент.
Эти первобытные страхи усваиваются нами в раннем детстве легче всего, потому что они намертво сцеплены с биологией, с инстинктом самосохранения на уровне рептильного мозга.
Церковь учит абстракциям: греху, спасению души, загробному миру. Но холодеющая кожа умирающего человека — это осязаемая физиология. И в момент столкновения с ней Элис регрессирует к первобытному мышлению.
Ее реакция в душевой — это не что иное, как древнейший ритуал люстрации (очищения водой), существовавший за тысячи лет до института крещения. Она не помолиться за душу Моряка, она верит в скверну от умирающего. Её сознание, потерявшее христианские заповеди, требует физически соскоблить с себя «флюиды смерти», используя воду как первобытную очищающую стихию. Она проецирует свой собственный, вытесненный страх небытия и неминуемого проигрыша на это случайное касание, превращая труп Моряка в объект "Табу".
4. Зловещий диагноз переутомления для безбожника
Поллак через эту сцену транслирует зловещий диагноз: когда общество потребления и жестокой конкуренции лишает человека вековых религиозных традиций, разрушая культуру и память, человек не просто становится идолопоклонником Доллара. Молясь богатству и славе, постепенно опускается в темноту первобытных верований, где снова оживают идолы, животный страх перед мертвецом, колдовство, гадания.
Часть 2
Танец у косяка двери: «добровольное рабство» от Ветхого Завета до танцевальной арены Сидни Поллака
Человеческая свобода традиционно декларируется как высшая ценность, однако история и культура регулярно сталкивают нас с феноменом, который кажется парадоксальным: склонностью людей к добровольному отказу от собственной воли. Ветхозаветные законы Книги Исход и Книги Второзаконие описывают юридический статус раба, который по истечении шести лет обязательного труда добровольно выбирает остаться у своего господина. Спустя тысячелетия этот архаичный психологический механизм с пугающей точностью воссоздает режиссер Сидни Поллак в своем шедевре «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». В реалиях Великой депрессии танцевальный марафон превращается в современную модель библейского порабощения, обнажая вечную склонность человека менять свободу на суррогат безопасности.
Ветхозаветное рабство для еврея изначально не было расовым или кастовым, оно являлось следствием крайней нищеты, долгов и неспособности выжить самостоятельно. Шесть лет труда были платой за спасение от голода. На седьмой год закон требовал отпустить человека на волю, но предусматривал лазейку: если раб привыкал к зависимости и заявлял о любви к хозяину и дому, его оставляли в рабстве навсегда.
Именно этот экономический и психологический тупик движет героями фильма Поллака. Участники марафона — свободные американцы, которые входят под купол арены добровольно. Их влечет не просто призрачный денежный приз, а гарантированная бесплатная еда семь раз в день и крыша над головой. Внешний мир эпохи экономического кризиса настолько пугает своей непредсказуемостью, что жестокие, унизительные правила марафона начинают казаться участникам спасительной гаванью. Это первый шаг одурачивания: подмена понятия дома понятием клетки, где кормят.
Важнейшим элементом библейского сюжета является обряд закрепления рабства. Хозяин приводил раба к двери и прилюдно прокалывал ему ухо шилом. Этот физический шрам на всю жизнь фиксировал отказ от личной субъектности. В пространстве фильма эквивалентом этого страшного ритуала становятся «дерби» — регулярные десятиминутные забеги на скорость, в которых истощенные, полуобморочные пары бегут по кругу на потеху публике. Соглашаясь на этот бег, уничтожающий человеческое достоинство, герои проходят своеобразный обряд инициации. Они добровольно позволяют ломать себя, превращаясь из личностей в цирковых животных, чья единственная задача — развлекать сытых зрителей.
Ключевую роль в процессе этого одурачивания играет фигура конферансье Рокки. Он выступает в роли того самого ветхозаветного «господина», который маскирует тотальную эксплуатацию под отеческую заботу. Рокки подкармливает участников, режиссирует их эмоции, устраивает фальшивую свадьбу ради рейтингов и внушает им чувство сопричастности к великому шоу. Танцоры поддаются этой иллюзии. Их воля атрофируется настолько, что они начинают искренне держаться за свои цепи и защищать систему, которая их уничтожает. В итоге, когда выясняется, что все их расходы на содержание будут вычтены из потенциального выигрыша, а сам приз — фикция, для многих становится слишком поздно. Они уже приняли рабство внутри себя.
Вывод
Фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» через метафору танцевального марафона демонстрирует, что добровольное рабство — это не ветхая историческая экзотика, а перманентный соблазн человеческой психики. Когда социальное и экономическое давление становится невыносимым, а манипуляторы у власти предлагают понятные правила игры в обмен на покорность, часть людей склонна капитулировать. Трагедия главной героини Глории заключается в осознании того, что физический выход из марафона не возвращает свободу. Система способна уничтожить саму способность человека существовать вне зависимости. Фильм Поллака служит суровым напоминанием: добровольный отказ от свободы ради выживания всегда заканчивается тем, что человек теряет и свободу, и жизнь, превращаясь в загнанную лошадь, которой уже невозможно помочь.
Приложение
Правила о рабстве и свободе раба записаны в Ветхом Завете в книге Исход (глава 21), а также повторяются в книге Второзаконие (глава 15).
Основные стихи
• Об освобождении через 6 лет (на 7-й год):«Если купишь раба Еврея, пусть он работает шесть лет, а в седьмой год пусть выйдет на волю даром» (Исход 21:2)
.Аналогично во Второзаконии 15:12: «Если продастся тебе брат твой, Еврей, или Еврейка, то пусть он служит тебе шесть лет, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу».
• Если раб хочет остаться у хозяина (обряд с ухом и шилом):«Но если раб скажет: „Я люблю моего господина, жену мою и детей моих, и не хочу выйти на волю“, то пусть господин его приведет его к судейским и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно» (Исход 21:5-6).
Похожее предписание содержится во Второзаконии 15:16-17: «Но если он скажет тебе: „не пойду я от тебя, потому что люблю тебя и дом твой, потому что хорошо ему у тебя“, то возьми шило и проколи ухо его у двери, и он будет рабом твоим на век. Так поступай и с рабою твоею».
Хтонический — это термин, который означает «подземный», «связанный с недрами, землей и её первобытной, дикой силой».
Анимический или хтонический страх:
Первобытный страх человека, который одушевлял явления природы, точнее всего называется анимистическим страхом (или страхом перед одушевленными силами природы).
Этот феномен тесно связан с несколькими близкими понятиями из психологии, философии и антропологии:
• Анимизм — древнейшая форма верования, основанная на убеждении, что у всего живого и неживого (камней, ветра, деревьев, грозы) есть собственная душа или дух. Соответственно, страх перед этими духами называют анимистическим.
• Антропоморфизм — наделение человеческими качествами, эмоциями и намерениями явлений природы или животных. Первобытный человек верил, что гроза или наводнение злятся лично на него.
• Натурфилософский страх или архетипический страх — более широкие термины, описывающие ужас человека перед непостижимой, хаотичной и могущественной дикой природой.
• Хтонический ужас — страх перед дикими, неотвратимыми и подземными силами природы (термин часто используется в мифологии).
Если речь идет о конкретной фобии в современной терминологии, то боязнь явлений природы называют натурофобией, однако первобытный контекст одушевления лучше всего передает именно слово анимизм.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
