От Заката Европы Шпенглера до заката СССР

Борис Вугман: литературный дневник


От шпенглеровского Заката Европы до горбачёвского заката СССР
От Заката Европы Шпенглера до заката СССР Горбачёва
ПЕРВЫЙ ЧЕРНОВИК ГЛАВА 16


Тезисы для эссе по Главе 16 Шпенглера: «Математика смерти против поэзии жизни»


Философия та еще модница. Спираль Шпенглера: В плену евклидовых плоскостей
Эпиграф 1
«Трагедия кабинетных пророков: пытаться измерить
плоской линейкой Евклида сферический мир
Лобачевского, продолжая квакать о законах
истории из глубин своего геополитического болота».



1. Прозрение 1911 года и зашоренность пророка



Разбирая первую часть 16-й главы «Заката Европы», мы наталкиваемся на момент личного интеллектуального кризиса самого автора. Шпенглер признается, что еще в 1911 году он отчетливо осознал неизбежность надвигающейся мировой бойни:



Цитата:
«Тогда мы были накануне мировой войны как уже сделавшейся неизбежной внешней формы исторического кризиса, и дело шло о том, чтобы постигнуть ее из духа предшествующих целых столетий — не только лет».
Конец цитаты



Однако вся существующая система европейской философской мысли — как предшественников, так и современников Шпенглера — оказалась бессильна. Она не дала и не могла дать четкого понимания причин этой неизбежности.


Философ понимает, что старые лекала безнадежно малы для надвигающейся катастрофы, Что сам лично в процессе написания труда "Закат Европы" не только не пришёл к ясному пониманию, но оказался неспособным понять причин неизбежности мировой войны:
Цитата;
«В ходе первоначально имевшей скромные размеры работы невольно возникло убеждение в том, что для подлинного понимания эпохи необходимо значительно расширить масштаб основных точек зрения…»
Конец цитаты.



Но совершая этот шаг, Шпенглер парадоксальным образом снова смотрит на ситуацию зашоренно, оставаясь в узком диапазоне. Он робко замечает:
Цитата:
«Выяснилось, что политическая проблема не может быть понята в пределах одной только политики…»
Конец цитаты.



Мыслитель признает, что Французская революция и последовавший за ней приход Наполеона предопределили ход истории на целое столетие вперед. Шпенглер видит, что в исторических событиях присутствует четкая архитектоника, но дать им адекватную оценку изнутри своей системы координат он не в состоянии.
Философ, в своей кабинетной парадигме, не только не идёт в мир науки и инженерии, не идёт в мир пароходов, паровозов, железных дорог. Он не замечает автомобиля, самолёта, дерижабля. Появления новых взрывчатки, пушек и даже пулемёта.
Цитата:
«…истории более развитого человечества как органического единства, имеющего правильную структуру».
Конец цитаты.
Приоткрыв форточку своего душного кабинета философ решает погрузится в:
История — это искусство, а не физика;
одевает маску «научности» для сокрытия симптом увядания.



2. Ловушка Фукидида и проклятие плоской геометрии



Здесь автора «Заката Европы» можно и нужно смело обвинить в интеллектуальной слепоте. Шпенглер сам стал покорным заложником собственной романтической иллюзии, идеализируя Древнюю Грецию как «высокую культуру» в противовес «цивилизации варваров Рима».
- Философ напрочь забыл — или попросту не знал — о существовании знаменитой «ловушки Фукидида». Древнегреческий военный мыслитель еще за тысячелетия до Шпенглера математически точно предсказал неизбежность накопления взаимной агрессии и войн между бурно развивающимися мегаполисами.
- Философ не мог не знать о войнах между сатрапиями империи Александра Македонского.
- Философу не стоило напрочь забывать Библию, где чётко описано, как бртские "колена Израиля" после смерти своих "Цезарей" Моисея, Аарона, Исуса Навина вступили в братоубийственне войны.



Но это далеко не все заблуждения яркого немецкого мыслителя. Его концептуальное отчаяние обнажает весь родовой набор пороков европейской философии как таковой. Главным из них оставалось упрямое «мышление в плоскости Евклида».
Шпенглер не заметил, что точная наука и математика уже давно совершили свой коперниковский переворот, перейдя к мышлению сферическому и эллиптическому — к пространствам Римана, Лобачевского и Минковского.



Реальный мир живет на шаре, в сложном многомерном неевклидовом пространстве. А кабинетная философия из своего уютного лягушачьего болота продолжала плоскостно квакать в строгих пределах академического литературного языка. Из сегодняшнего XXI века все рассуждения Шпенглера кажутся наивно упрощенными: они не содержат ни фрактальных моделей, ни четкой пространственной системы координат реальных сферических пространств, функционирующих в системе дипольности и сил всемирного тяготения.


• История — это искусство, а не физика. Шпенглер заявляет, что познание природы требует законов и формул (разума), а познание истории — сопереживания, интуиции и взгляда художника (физиогномики). Тот, кто пытается разложить историю на сухие причинно-следственные связи, уподобляется анатому, который препарирует труп, пытаясь понять, что такое жизнь.
• Маска «научности» как симптом увядания. Попытка загнать историю в схемы и таблицы — это как раз продукт поздней Цивилизации (века лягушек). Живой дух уходит, и вместо него появляется мертвая статистика.
• Современный контекст (перец и соль): Мы видим, как современные западные «институты изучения войны» (ISW) и социологические центры пытаются просчитать историю математически, строя графики и алгоритмы. Но они раз за разом садятся в лужу, потому что история ведома Судьбой, а не формулами. Либеральный термитник пытается оцифровать человечество, превратив живую историю народов в алгоритм искусственного интеллекта, но в итоге получает лишь мертвую схему, ведущую к катастрофе.







Философия та еще модница. Спираль Шпенглера: В плену евклидовых плоскостей


«Трагедия кабинетных пророков: пытаться измерить плоской линейкой Евклида сферический мир Лобачевского, продолжая квакать о законах истории из глубин своего геополитического болота».


1. Прозрение 1911 года и зашоренность пророка


Разбирая первую часть 16-й главы «Заката Европы», мы наталкиваемся на момент личного интеллектуального кризиса самого автора. Шпенглер признается, что еще в 1911 году он отчетливо осознал неизбежность надвигающейся мировой бойни:
«Тогда мы были накануне мировой войны как уже сделавшейся неизбежной внешней формы исторического кризиса, и дело шло о том, чтобы постигнуть ее из духа предшествующих целых столетий — не только лет».
Однако вся существующая система европейской философской мысли — как предшественников, так и современников Шпенглера — оказалась бессильна. Она не дала и не могла дать четкого понимания причин этой неизбежности.
Философ понимает, что старые лекала безнадежно малы для надвигающейся катастрофы. Он осознает, что сам лично в процессе написания труда «Закат Европы» не только не пришел к ясному пониманию, но оказался неспособным осознать подлинные причины неизбежности мировой войны:
«В ходе первоначально имевшей скромные размеры работы невольно возникло убеждение в том, что для подлинного понимания эпохи необходимо значительно расширить масштаб основных точек зрения…»
Но совершая этот шаг, Шпенглер парадоксальным образом снова смотрит на ситуацию зашоренно, оставаясь в узком диапазоне. Он робко замечает:
«Выяснилось, что политическая проблема не может быть понята в пределах одной только политики…»
Мыслитель признает, что Французская революция и последовавший за ней приход Наполеона предопределили ход истории на целое столетие вперед. Шпенглер видит, что в исторических событиях присутствует четкая архитектоника, но дать им адекватную оценку изнутри своей системы координат он не в состоянии.
Философ в своей кабинетной парадигме упорно не идет в мир живой науки и инженерии. Он не замечает преобразующий планету мир пароходов, паровозов и железных дорог; игнорирует появление автомобиля, самолета, дирижабля. Его взор упускает появление принципиально новой взрывчатки, дальнобойных орудий и даже пулемета, которые в корне изменили саму природу грядущей войны:
«…истории более развитого человечества как органического единства, имеющего правильную структуру».
Приоткрыв форточку своего душного кабинета, философ вместо суровой материальной реальности решает погрузиться в абстракции: он заявляет, что история — это искусство, а не физика, и спешно надевает маску «научности», чтобы скрыть явные симптомы увядания собственной теории.


2. Ловушка Фукидида и проклятие плоской геометрии


Здесь автора «Заката Европы» можно и нужно смело обвинить в интеллектуальной слепоте. Шпенглер сам стал покорным заложником собственной романтической иллюзии, идеализируя Древнюю Грецию как «высокую культуру» в противовес «цивилизации варваров Рима».
• Во-первых, философ напрочь забыл — или попросту не знал — о существовании знаменитой «ловушки Фукидида». Древнегреческий военный мыслитель еще за тысячи лет до Шпенглера математически точно предсказал неизбежность накопления взаимной агрессии и войн между бурно развивающимися мегаполисами.
• Во-вторых, как профессиональный историк, философ не мог не знать о жестоких, тотальных войнах между сатрапиями распавшейся империи Александра Македонского.
• В-третьих, философу явно не стоило забывать Библию, где четко описано, как братские колена Израилевы после смерти своих великих «Цезарей» — Моисея, Аарона и Иисуса Навина — мгновенно вступили в кровавые братоубийственные войны.
Но это далеко не все заблуждения яркого немецкого мыслителя. Его концептуальное отчаяние обнажает весь родовой набор пороков европейской философии как таковой. Главным из них оставалось упрямое «мышление в плоскости Евклида».
Шпенглер не заметил, что точная наука и математика уже давно совершили свой коперниковский переворот, перейдя к мышлению сферическому и эллиптическому — к пространствам Римана, Лобачевского и Минковского.
Реальный мир живет на шаре, в сложном многомерном неевклидовом пространстве. А кабинетная философия из своего уютного лягушачьего болота продолжала плоскостно квакать в строгих пределах академического литературного языка. Из сегодняшнего XXI века все рассуждения Шпенглера кажутся наивно упрощенными: они не содержат ни фрактальных моделей, ни четкой пространственной системы координат реальных сферических пространств, функционирующих в сложнейшей системе дипольности и сил всемирного тяготения.





3. Фрактал «кабинетности»: От Шпенглера до горбачевской Перестройки


Исторический фрактал кабинетного бессилия обладает пугающим свойством самоподобия. Драма, развернувшаяся в уме Шпенглера накануне Первой мировой войны, с точностью до деталей повторилась в конце XX века при крушении Советского Союза.
Горбачевская Перестройка явила миру точно такую же трагедию «спирали Шпенглера» — массовое разочарование на базе закостеневшего марксизма. Но вместо того чтобы расширить горизонт и взглянуть на суровую реальность многомерного мира без фильтров, советская верхушка проявила классическую страусиную манеру: спрятала голову в песок и слепо поддалась на милость идеологического противника.
На подиум истории вышел сам Михаил Горбачев — провинциал с его мещанской привязанностью к семейному благополучию и желанием угодить женской страсти к западным «шмоткам» и бижутерии. Его бесконечная, оторванная от реальности болтовня, парадоксально напоминающая вывернутую наизнанку теорию буддизма о недеянии, маскировала полное отсутствие государственной воли.
Вокруг этого романтичного говоруна мгновенно сформировался целый термитник кабинетных утопистов и приспособленцев: от потомственного номенклатурщика Егора Гайдара и малограмотного Бориса Ельцина до академиков Леонида Абалкина, Станислава Шаталина и примкнувшего к ним Григория Явлинского. Сидя в тиши душных московских кабинетов, они всерьез обещали исправить сложнейшую многомерную экономику великой державы за фантастические «500 дней». Это был чистейший фрактал «кабинетности» — попытка измерить плоской ученой линейкой сферическое пространство геополитики.
Здесь как никогда остро резонирует глубокое шпенглеровское наблюдение из предыдущих глав: Рим, по сути, ничего не завоевывал — просто древнегреческие сатрапии окончательно утратили волю к сопротивлению. Точно так же в 1991 году позднесоветские сатрапии, ослепленные глянцевыми нарядами западной моды, добровольно сдали свои позиции. Они полностью утратили волю к борьбе и суверенитету, капитулировав перед «Римом» новой глобальной Цивилизации — Вашингтоном. Кабинетная слепота профессоров и мещанство вождей в очередной раз обернулись геополитической катастрофой для целых народов.



Другие статьи в литературном дневнике: