В главе 2 Заратустра пришёл и присоединился к юношам, слушающим «Мудреца на кафедре».
В главе 3 Заратустра произносит свои мысли вслух.
К нашему удивлению, он выступает в том же литературном стиле и в тех же аллегориях, что и ветхозаветные "Большие пророки" Библии. Но его мысли диаметрально противоположны сути "Священных Писаний".
Читаем первые строки главы «О потусторонниках» (в классическом переводе Юлия Антоновского):
«Некогда и Заратустра бросил своё заблуждение по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Созданием страдающего и замученного бога казался мне тогда мир».
1. Анти-пророк и Ящик Пандоры: от отрицания «образа Божьего» к евгенике
Первое, что поражает в этой главе — это сама фигура Заратустры. Ницше конструирует этот образ из глубин своего сознания по строгой литературной аналогии с великими библейскими пророками. Мы слышим ту же громовую, обличающую интонацию, что звучит в «Книге Пророка Исаии» или «Книге Пророка Иеремии».
УДАЛЁННЫЙ ФРАГМЕНТ
Но между библейскими пророками и Заратустрой пролегает страшная пропасть. То самое «протестантство в протестантстве» доходит здесь до своей крайней точки: Ницше отрицает не просто церковные догматы — он отвергает всех библейских пророков и саму идею о том, что человек сотворён по образу и подобию Бога, что в нём есть неприкосновенная духовная искра. Более того, в самом образе Заратустры уже чётко проступает первый, поэтический прообраз грядущего Антихриста — того самого беспощадного разрушителя христианской морали, которого Ницше спустя несколько лет выведет на сцену в своём одноимённом, последнем трактате.
Мы можем проследить то, как сын потомственного пастора лютеранской церкви, на базе анализа своего наследственного заболевания характерного для своей семьи, и отчаяния в возможности избавления от недуга с помощью молитвы к Богу, да вообще христианства; приходит к отрицанию христианства.
Более того, в самом образе Заратустры уже чётко проступает первый, поэтический прообраз грядущего Антихриста — того самого беспощадного разрушителя христианской морали, которого Ницше спустя несколько лет выведет на сцену в своём одноимённом, последнем трактате.
Здесь мы можем воочию проследить, как сын потомственного пастора лютеранской церкви, осмысляя свой тяжёлый наследственный недуг — роковое бремя своей семьи (его отец умер от болезни мозга в 35 лет, один из братьев в детстве, а самого философа безумие и психиатрическая клиника настигли в 44 года) — и дойдя до полного отчаяния от того, что ни горячая молитва к Богу, ни всё христианство в целом не способны избавить его от мучений, приходит к бесповоротному отрицанию самой веры.
Именно здесь кроется главный исторический и философский трагизм: личные мучения философа-одиночки с пугающей точностью совпали с кризисом всего европейского общественного сознания, которое к концу XIX века отчаялось даже в христианстве протеста — лютеранстве. Это редкий в истории случай резонанса, когда крик отчаяния наследственно обречённого, смертельно больного мыслителя оказался созвучен состоянию целой цивилизации, стремительно терявшей Бога под натиском прогресса и науки. Именно это совпадение личной трагедии и духовного вакуума эпохи стало подлинным фундаментом оглушительной популярности Ницше.
ФРАГМЕНТ ДОПОЛНЕН И ПОМЕЩЁН ВЫШЕ
ФРАГМЕНТ В РАБОТЕ
• Утрата священного статуса человека. Как только человек перестаёт быть «образом Божьим» и объявляется исключительно «земным телом» и «прахом», исчезает главный моральный запрет, веками удерживавший цивилизацию от сползания в варварство.
• Прямой путь к селекции. Отказ от небесной духовности в пользу чисто земного, биологического здоровья открывает пугающе прямой путь к социал-дарвинизму, евгенике и принудительной эвтаназии. В главе «О потусторонниках» Ницше сам называет верующих «больными и умирающими», которые презирают тело. От этого тезиса остаётся всего один шаг до страшного вывода: если «больные» мешают торжеству сильной жизни на земле, от них нужно избавиться.
• Отношение к человеку как к животному. Пространство, очищенное от Бога, мгновенно заполняется логикой животноводческой селекции, где ценность особи определяется только её физической пригодностью. Именно эта дверь, распахнутая в пустоту, стала идеальным входом для фашистской идеологии XX века.
Сам Ницше, тонкий и болезненный интеллектуал, вовсе не обязательно предполагал те газовые камеры и программы стерилизации, в которые превратятся его метафоры спустя полвека. Но логика идеи беспощадна: убив в человеке «образ и подобие Творца», его философия лишила слабого и страдающего человека последней защиты перед лицом безжалостной силы. И осознание этой прямой траектории от кабинетного бунта к конвейеру смерти вызывает подлинный ужас.
2. Библейская инверсия: «прах земной» против «дыхания жизни»
Чтобы увидеть, как именно Ницше совершает этот переворот на уровне текста, нужно обратиться к тайне самого сотворения человека. В Ветхом Завете оно описано предельно чётко (Бытие 2:7): «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою». В этой картине мира материальное тело — всего лишь «прах», глина, которая мертва и бессмысленна без небесного, потустороннего дыхания Творца.
Ницше меняет причину и следствие местами:
• Первичность материи. Никакого «небесного дыхания», пришедшего извне, не существует. Первично само земное тело — тот самый «прах».
• Бог как плод усталости и боли. Потусторонний мир, Рай, Небо и сам образ Всевышнего не открылись человеку в минуту его расцвета и силы. Напротив, их выдумало больное, измученное земное тело. Когда реальность становится невыносимой, а страдание переходит все границы, уставшее сознание совершает отчаянный «прыжок в ничто» и придумывает себе невидимого Защитника и лучший мир за порогом смерти.
3. Сотворение Идола в пустыне страдания
Эта психологическая механика удивительным образом перекликается с ветхозаветной историей блуждания в пустыне и сотворения Золотого тельца (Исход 32). Столкнувшись с безжалостной, раскалённой реальностью пустыни, человек не выдерживает одиночества под пустым небом и отливает себе Идола, которому можно молиться и на которого можно переложить страх за собственную жизнь.
У Ницше «потусторонники» — это те, кто не выдержал тяжести земного бытия:
«Страдание и бессилие — вот что создало все потусторонние миры; и это короткое безумие счастья, которое испытывает только самый страдающий».
Религиозная метафизика здесь предстаёт как величайшее обезболивающее в истории человечества. Когда у человека отнято всё в этом мире, ему остаётся только закрыть глаза и объявить этот мир иллюзией, а истинную жизнь перенести «по ту сторону».
4. Земная голова вместо небесного песка
Главный призыв Заратустры в третьей главе — перестать предавать Землю и собственное тело ради призрачных небесных миров. Ницше требует вернуть человеку гордость за его земную природу:
«Новую гордость научило меня моё Я, ей учу я людей: не прятать больше голову в песок небесных вещей, а свободно носить её, земную голову, которая создаёт смысл земли!»
Если в первой главе европейский дух должен был пройти путь от Верблюда до Ребёнка, а во второй — проснуться от убаюкивающих речей о «добродетели», то здесь Заратустра ставит человеку жёсткое условие взросления: отказаться от утешительных сказок о загробном воздаянии и научиться самому создавать смысл на этой грешной, суровой земле.
3. Вывод
Эпилог: Заратустра на распутье (образ с полотна Васнецова)
Если попытаться увидеть подлинный, не парадный портрет Заратустры — таким, каким он вышел из-под пера смертельно уставшего, отчаявшегося в Боге мыслителя, — перед глазами встаёт знаменитое полотно Виктора Васнецова «Витязь на распутье», написанное в 1882 году, буквально накануне выхода первой части «Заратустры».
На картине нет торжествующего пророка. В бескрайней, глухой степи, усеянной черепами и костями былых сражений, замер одинокий, подавленный воин. Его копьё опущено, голова поникла под тяжестью шлема и мрачных дум. Перед ним — древний, поросший мхом валун. Сам Васнецов в письме критику Владимиру Стасову объяснял, что намеренно спрятал под мох и стёр старые былинные посулы о женитьбе и богатстве, оставив на камне лишь суровый приговор:
Фрагмент из Википедии.
Надпись на камне соответствует былинным текстам, но видна не полностью. В письме к Владимиру Стасову Васнецов пишет:
На камне написано: «Как пряму ехати — живу не бывати — нет пути ни проезжему, ни прохожему, ни пролетному». Следуемые далее надписи: «направу ехати — женату быти; налеву ехати — богату быти» — на камне не видны, я их спрятал под мох и стер частью. Надписи эти отысканы мною в публичной библиотеке при Вашем любезном содействии.
Конец фрагмента из Википедии.
Этот васнецовский витязь — точный психологический слепок самого Ницше и всего европейского человека конца XIX века, потерявшего Бога. Старая, «прямая» дорога христианской веры закрыта — на ней витязя ждёт неминуемая гибель. Небо над головой затянуто тяжёлыми тучами, а две оставшиеся тропы, скрытые под мхом истории, ведут в тупик безысходности:
• Повернёшь направо — вступишь на путь гордого Льва и Антихриста, отрицающего «образ Божий» в человеке, где бунт против старой морали неизбежно выродится в социал-дарвинизм, евгенику и нацистские печи крематория.
• Повернёшь налево — попадёшь в царство воинствующего атеизма и марксизма, где на месте опустевших храмов сознание воздвигнет нового беспощадного земного Идола, требующего воспитать человка лишённого частно-собственнических инстинктов.
Заратустра замер перед этим замшелым камнем, вглядываясь в сумерки надвигающегося XX века. Прямого пути больше нет, за спиной кружит ворон, а впереди — только степь, в которой человеку придётся выживать в одиночку.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.