Ницше. Что говорит Заратустра. Глава 3

Борис Вугман: литературный дневник

В главе 2 Заратустра пришёл и присоединился к юношам слушающим мудреца на кафедре.
В третьей главе Заратустра произносит свои мысли вслух.
К нашему удивлению Заратустра выступает в литературном стиле в тех же аллегориях, что и Большие пророки. Но его мысли диаметрально противоположны сути Священных писаний.


Глава 3. Ницше и «потусторонники»: бегство из пустыни бытия в мир призраков
В предыдущих частях нашего исследования мы проследили, как Фридрих Ницше последовательно переписывает Книгу Бытия: сначала выворачивает наизнанку Семь дней творения, превращая их в три метаморфозы духа, а затем противопоставляет ветхозаветному толкователю снов Иосифу убаюкивающего мудреца на кафедре.


В третьей главе «Речей Заратустры» — «О потусторонниках» (в переводе Юлия Антоновского) — сын лютеранского пастора делает следующий шаг по библейской хронологии. Он обращается к тайне самого сотворения человека и к природе религиозного чувства.


Читаем первые строки этой главы:
Начало цитаты.
«Некогда и Заратустра бросил своё заблуждение по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Созданием страдающего и замученного бога казался мне тогда мир».
Конец цитаты.


Здесь Ницше выступает как безжалостный психолог религии, облачённый в одежды ветхозаветного пророка. Но что именно он зашифровал в этой речи?


1. Библейская инверсия: «прах земной» против «дыхания жизни»
В Ветхом Завете сотворение человека описано предельно чётко :
Цитата из Библии (Бытие 2:7).
«И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою».
Конец цитаты.


В этой картине мира материальное тело — всего лишь «прах», глина, которая мертва и бессмысленна без небесного, потустороннего дыхания Творца.
Ницше совершает грандиозный переворот:
• Он меняет причину и следствие местами. Никакого «небесного дыхания», пришедшего извне, не существует. Первично само земное тело — тот самый «прах».
• Бог как плод усталости и боли. Потусторонний мир, Рай, Небо и сам образ Всевышнего не открылись человеку в минуту его расцвета и силы. Напротив, их выдумало больное, измученное земное тело. Когда реальность становится невыносимой, а страдание переходит все границы, уставшее сознание совершает отчаянный «прыжок в ничто» и придумывает себе невидимого Защитника и лучший мир за порогом смерти.


2. Сотворение Идола в пустыне страдания
Эта психологическая механика удивительным образом перекликается с ветхозаветной историей блуждания в пустыне и сотворения Золотого тельца (Исход 32). Столкнувшись с безжалостной, раскалённой реальностью пустыни, человек не выдерживает одиночества под пустым небом и отливает себе Идола, которому можно молиться и на которого можно переложить страх за собственную жизнь.
У Ницше «потусторонники» — это те, кто не выдержал тяжести земного бытия:
«Страдание и бессилие — вот что создало все потусторонние миры; и это короткое безумие счастья, которое испытывает только самый страдающий».
Религиозная метафизика здесь предстаёт как величайшее обезболивающее в истории человечества. Когда у человека отнято всё в этом мире, ему остаётся только закрыть глаза и объявить этот мир иллюзией, а истинную жизнь перенести «по ту сторону».


3. Земная голова вместо небесного песка
Главный призыв Заратустры в третьей главе — перестать предавать Землю и собственное тело ради призрачных небесных миров. Ницше требует вернуть человеку гордость за его земную природу:
Начало цитаты.
«Новую гордость научило меня моё Я, ей учу я людей: не прятать больше голову в песок небесных вещей, а свободно носить её, земную голову, которая создаёт смысл земли!»
Конец цитаты.


Если в первой главе европейский дух должен был пройти путь от Верблюда до Ребёнка, а во второй — проснуться от убаюкивающих речей о «добродетели», то здесь Заратустра ставит человеку жёсткое условие взросления: отказаться от утешительных сказок о загробном воздаянии и научиться самому создавать смысл на этой грешной, суровой земле.





Ницше. Что говорит Заратустра. Глава 3


Анти-пророк и Ящик Пандоры: от отрицания «образа Божьего» к евгенике


Первое, что поражает в третьей главе — это сама фигура Заратустры. Ницше конструирует этот образ из глубин своего сознания по строгой литературной аналогии с великими ветхозаветными пророками. Мы слышим ту же громовую, обличающую интонацию, что звучит в «Книге Пророка Исаии» или «Книге Пророка Иеремии».
Но между библейскими пророками и Заратустрой пролегает страшная пропасть. То самое «протестантство в протестантстве» доходит здесв рчёвках Заратустры до своей крайней точки: Ницше отрицает не просто церковные догматы — он отвергает всех библейских пророков и саму идею о том, что человек сотворён по образу и подобию Бога, что в нём есть неприкосновенная духовная искра.
Именно в этот момент приоткрывается роковой Ящик Пандоры:
• Утрата священного статуса человека. Как только человек перестаёт быть «образом Божьим» и объявляется исключительно «земным телом» и «прахом», исчезает главный моральный запрет, веками удерживавший цивилизацию от сползания в варварство.
• Прямой путь к селекции. Отказ от небесной духовности в пользу чисто земного, биологического здоровья открывает пугающе прямой путь к социал-дарвинизму, евгенике и принудительной эвтаназии. В главе «О потусторонниках» Ницше сам называет верующих «больными и умирающими», которые презирают тело. От этого тезиса остаётся всего один шаг до страшного вывода: если «больные» мешают торжеству сильной жизни на земле, от них нужно избавиться.
• Отношение к человеку как к животному. Пространство, очищенное от Бога, мгновенно заполняется логикой животноводческой селекции, где ценность особи определяется только её физической пригодностью. Именно эта дверь, распахнутая в пустоту, стала идеальным входом для фашистской идеологии XX века.
Сам Ницше, тонкий и болезненный интеллектуал, вовсе не обязательно предполагал те газовые камеры и программы стерилизации, в которые превратятся его метафоры спустя полвека. Но логика идеи беспощадна: убив в человеке «образ и подобие Творца», его философия лишила слабого и страдающего человека последней защиты перед лицом безжалостной силы. И осознание этой прямой траектории от кабинетного бунта к конвейеру смерти вызывает подлинный ужас.



Другие статьи в литературном дневнике: