Была ли эта знать действительно кровавойБывают лица, которые словно выходят из тумана веков и смотрят на нас не с грандиозного парадного портрета, а из щели в половице старого замка. В хаотичных мазках краски проглядывают нечеткие черты - мы видим лишь тень от свечи на стене. Жиль де Ре, Дарья Салтыкова, Елизавета Батори - имена, ставшие почти нарицательными для описания жестокости человека. Но что, если вглядеться в эти тени пристальнее - но только не для того, чтобы оправдать кого-то, а чтобы понять, рождается ли чудовище в рассказах современников и потомков? Может, настоящая бездна - не столько в поступках этих людей, а в том, с какой готовностью мы верим в кровавые ванны и изощренное насилие. Мне всегда казалось, что история - это огромный кабинет с приоткрытыми ящиками. Одни заперты на ключ, другие выдвинуты наполовину, и оттуда свисают пожелтевшие страницы судебных протоколов. Когда берёшь в руки такое дело, чувствуешь запах сырости, сургуча и чего-то ещё — то ли ладана, то ли тлена. И странное волнение охватывает: не верится, что вот этим самым бисерным почерком кто-то подписывал смертные приговоры, а кто-то выводил слёзные прошения о помиловании. Но настоящее ли оно? Представьте себе бретонский замок Тиффож. Он стоит на скалистом уступе, и когда ветер с Атлантики гонит низкие облака, кажется, что его башни плывут в молочной пелене. Здесь жил маршал Франции, сподвижник Жанны д’Арк. Здесь же, по словам обвинителей, он творил свои тёмные дела... Я читал протоколы его процесса: они полны таких деталей, от которых кровь стынет в жилах. Но странное дело - чем больше читаешь, тем больше вопросов возникает. Церковный суд в Нанте заседал в просторной зале, обтянутой тёмным сукном. «Признаю, что ***** невинных, числом до осьмисот, и предавал тела их огню…» Маршал Франции, барон де Ре, стоял перед судьями прямой, как на военном смотре. Седые волосы зачёсаны назад, камзол из доброго фландрского сукна. Говорил тихо, почти бесстрастно - так, словно речь шла о закупке фуража для лошадей. И только когда главный инквизитор, отец Бланше, упомянул Жанну д’Арк, по лицу барона пробежала тень - как облачко по весеннему полю. «Я сражался рядом с ней, - сказал он, - и если и впал в ересь, то лишь от скорби по святой деве». Судьи переглянулись. Им было известно, что герцог Бретонский Жан V уже наложил руку на земли обвиняемого. Правосудие - странная вещь: иногда оно носит мантию, а иногда - дорожный плащ оценщика. А знаете, что самое поразительное? Через несколько веков, в 1992 году, во Франции собрался неофициальный трибунал - историки, юристы, писатели - и полностью оправдал Жиля де Ре. Посмертно. Вынесли вердикт: процесс был сфабрикован, признания получены под угрозой пыток, а главными бенефициарами стали те, кто поделил имущество казнённого. Выходит, чудовище, о котором писал Мишле и рисовал страшные картины Гюисманс в романе «Бездна», могло быть просто историей о разорившемся аристократе, не вовремя поссорившимся с церковным начальством. Если честно, меня эта история задела за живое. Я вдруг подумал: а сколько ещё таких «монстров» расставлены по полкам нашего воображения, как чучела в кунсткамере? Мы смотрим на них сквозь стекло витрины, а стекло это кривое, мутноватое. Оно искажает пропорции, увеличивает одно и скрадывает другое. Вот вам другая витрина - московский особняк на углу Кузнецкого моста и Сретенки. Здесь жила Дарья Николаевна Салтыкова, вдова ротмистра, помещица, владелица шестисот душ. Та самая Салтычиха, которую школьные учебники рисуют чуть ли не упырём в юбке. Я как-то набрёл в архиве на одну любопытную деталь: её крепостные подавали на барыню в суд двадцать один раз. Двадцать один! И всякий раз жалобы возвращались обратно, а челобитчиков отправляли в Сибирь - за «клевету на помещицу». Спрашивается: если всё это был заговор родственников, мечтавших о её богатстве, то почему потребовалось вмешательство самой императрицы Екатерины II? Почему следствие длилось шесть лет, а показания свидетелей составили пухлый том, от которого у следователей волосы шевелились на голове? Пацаном ещё читал про эту бабу и думал: ну дела. Сидит тётка, богатая, как Крёз, всё у неё есть - земли, деньги, положение. А она баб своих крепостных поленьями забивает, кипятком ошпаривает, волосы на голове палит. Зачем? Зачем ей это? Вот что бесит до скрежета зубовного. Не ради денег родимых, не токмо ради власти манящей - просто потому что может. И никто ей не указ. Мужики-чиновники за взятки её покрывали, соседи боялись, попы в церкви свечки за неё ставили. Система была такая. Потом пришла Екатерина — баба с яйцами, решила показать: закон для всех один. Вмиг посадила неприкасаемую дотоле Салтычиху в подвал без света и воздуха до конца дней. И правильно сделала. И плевать, что там родственники плели про «заговор». Трупы-то в земле - не врут. И снова — странное чувство. Вроде бы факты налицо. Вроде бы преступления доказаны. Но что-то мешает поставить точку. Может быть, то, что и Салтыкова, и де Ре, и Батори - они все из одного теста. Из того теста, из которого лепят не только злодеев, но и святых. Просто судьба замесила его по-разному, дала разную опару, разную температуру печи. И мы теперь гадаем: что это было - демоническая одержимость, психическая болезнь или просто распущенность, помноженная на абсолютную безнаказанность? «Мир полон чудовищ, - писал Фридрих Ницше, - но самое страшное чудовище - это человек, уверенный в своей правоте». Как тонко он это подметил. Ведь каждый из обвинителей на этих процессах тоже был уверен в своей правоте. И герцог Бретонский, присвоивший земли де Ре. И палатин Турзо, упрятавший Елизавету Батори в каморку без окон в её собственном замке. Все они творили историю и правосудие. Мне открылась однажды простое чувство: есть особая тишина в архивах. Там, где стопками лежат дела трёхсотлетней давности, перевязанные бечёвкой, воздух густой и неподвижный, как в церкви перед утренней службой. Я сидел над письмом какого-то мелкопоместного дворянина XVIII века, который жаловался соседу на погоду, на больную поясницу и мимоходом, через запятую, писал: «А Салтыкова Настасья, слыхал, опять девку свою ... забила. И ведь никто ей слова не скажет…» Вот так, в одной строке, между «поясницей» и «ценой на овёс», открывался ужас целой эпохи. Не только потому, что Салтыкова была исчадием ада. Основная причина в том, что все вокруг знали — и молчали. Система держалась не на жестокости одной помещицы, а на всеобщем молчании. Как-то раз я говорил с одним историком, специалистом по средневековому праву. Он сказал вещь, которая меня тогда поразила: И ведь правда. Для нас преступление против крепостного - уголовное преступление. Для дворян XVIII века - хозяйственное недоразумение. Крепостной был не человеком, а имуществом, инвентарём. И порча инвентаря, конечно, осуждалась - но не так, как преступление против знати. И Жиль де Ре, если и совершал все эти свои адские преступления, то делал это в мире, где все его злодеяния были грехом перед Богом, но не всегда преступлением перед законом. Детей было много, они часто были нежизнеспособны в то время, и потеря ребёнка воспринималась иначе. Страшнее, чем для нас? Легенда о кровавых ваннах Елизаветы Батори тоже родилась только через сто лет после её смерти. Ни один свидетель на процессе 1611 года не упомянул о ваннах. Они говорили об избиениях, о пытках, об убийствах - но не о «ваннах красоты». Эту деталь добавили уже потом, в XVIII веке, когда мода на готические ужасы и вампирские истории охватила Европу. И получилось классическое: народная молва - самый страшный художник. Она берёт угольный набросок жуткой реальности и раскрашивает его такими яркими красками, что первоначальный рисунок уже не разобрать. Хочется поделиться одним личным наблюдением. Когда я впервые прочитал «Золотую розу» Паустовского, меня поразила мысль, что пыль может пахнуть по-разному. Что пыль на старом шкафу пахнет иначе, чем пыль на библиотечной полке. С тех пор я стал принюхиваться к истории. И знаете, у дела Салтычихи запах мокрой земли и берёзовых розог. У процесса Жиля де Ре - запах ладана и жжёной бумаги. У следствия над Батори - запах плесени на камнях из горного замка и навязчивое амбре сушёных трав. Но поверх всех этих запахов ощущается ещё один, общий - запах нашего собственного страха и любопытства. Что говорят авторитеты? Психиатры, изучавшие материалы дел, предполагают: и Салтыкова, и Батори страдали тяжёлыми формами психопатии, возможно, осложнёнными эпилепсией или климактерическими изменениями психики. Историки-ревизионисты настаивают: всё это политические процессы, и реальные преступления были многократно преувеличены. Писатели - от Мишле до Гюисманса, от Алексея Толстого до современных авторов — создают художественные образы, которые уже невозможно отделить от реальных прототипов. И в этом хоре голосов истина звучит тише всего - не потому только, что она спрятана, но по причине того, что она не нужна большинству. Людям нужны сказки. Страшные сказки о том, что злодей всегда будет наказан, а добродетель восторжествует. Поэтому реальные истории превращаются в мифы. Жиль де Ре становится Синей Бородой - хотя его жена была жива-здорова и пережила мужа. Салтычиха становится символом дворянского произвола - хотя в её время такие же жестокости творили сотни помещиков. Батори становится вампиршей - хотя всё, что мы о ней знаем достоверно, укладывается в несколько страниц судебного протокола. Люблю перебирать старые документы. Как осенние листья - шуршат, крошатся по краям. В одном таком письме купчиха пишет мужу в Нижний: Через три строки, тем же почерком: «А Салтычиха у нас опять девку извела, закопали на заднем дворе, никто и не пикнул». И вот эта лента алая — она будто кровью набухает от такого соседства. Не отделить одного от другого. Быт и ужас всегда рядом шли. Как хлеб и вино на одном столе. Мы теперь морщимся: «Какие варвары, какая дикость!» А что изменилось-то? Разве исчезла жестокость? Та же кровь, только чернила другие. И читать эти строки - что смотреть в старый, мутный омут. Видишь своё отражение, но искажённое рябью времени. Но тянет же. Эта интонация - тихая, но язвительная, интимная до неприличия — она как нельзя лучше подходит для таких сюжетов. Потому что когда речь заходит о «кровавой знати», мы всегда говорим немножко о себе. О том, как легко мы готовы поверить в чудовище. Как быстро находим оправдание собственным маленьким жестокостям. Я не знаю, кто прав - историки-ревизионисты или историки-традиционалисты. Наверное, в каждом конкретном случае ответ свой. Где-то действительно была психическая болезнь, помноженная на безграничную власть. Но важнее другое: эти истории напоминают нам, что человек - существо сложное, и чудовище может проснуться в любой душе при определённых обстоятельствах. Так, может, правы те, кто пишет, что линия добра и зла проходит не между классами, не между партиями, а через каждое человеческое сердце? И глядя на портреты этих людей - с их надменными лицами, с их холодными или безумными глазами, - мы вглядываемся не в них. Мы вглядываемся в себя, надеясь эту линию разглядеть. Вечером, когда я дописывал эти строки, за окном шёл дождь. Капли стучали по карнизу, и казалось, что это кто-то невидимый перебирает страницы старых протоколов. За каждой каплей - чья-то судьба. Чужая? За каждым шорохом - чей-то шёпот из прошлого. И я подумал: а вы уверены, что знаете, о чём шепчет вам ваша собственная совесть, когда ночью не спится? Может, она читает вам не ваши грехи, а грехи тех, кто жил до вас - и вы лишь эхо их поступков? Что, если правда вообще не нужна - и мы обречены вечно спорить о виновности тех, кто уже ничего не сможет сказать в своё оправдание? © Copyright: Олег Рост, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
